Читать книгу "Изменник нашему времени"

***

В следующую неделю приезжал другой директор на машине ретро-образца, коллекционный винтаж, с шофёром и порученцем в одном лице, держащим себя независимо и гордо. Сам был в мятой, по моде, льняной паре, в кричащей о себе с экрана ТВ в линейке не дешёвого, но, всё же ширпотреба souliers, – выражаться грубее — то «шузы». Голову прикрывала гражданская мичманка с «крабом», хитроумно образованным надписью «Eclipse» – «закат», как называется яхта Хомы Абрашевича; Хома всем хорош – тоняга, широтой души – не скряга. Столько яхт – а он ни стона? – В связях сила франкмасона!

Казалось комплекциями, статью, да и лицами, оба директора не отличались, но гардеробом и манерой держаться – один во всём сдержан, другой не имел устойчивого рисунка поведения, мимикрируя под темперамент vis-à-vis.

Загар свидетельствовал, что машина – не место обитания, предпочитает кабинетной работе полевые условия и высоким широтам – низкие. Этот тёмный пигмент – признак крепкого организма, компенсировал бы молочную бледность партнёра, если бы отношения не были заочными. «Мореход» своим инструктажем напоминал речь вдохновенного визионёра, собиравшегося построить если не межгалактическую станцию, то не менее её экспериментальной модели.

Выступал он перед аудиторией из двоих подчинённых.

Один, рыжий, вихрастый качёк, слушал речь заворожённо, мотая одобрительно головой и резюмируя направленным вверх указательным пальцем. Другой, какой-то не свежий, будто траченный многожёнством – на закате карьеры, скептически щурился и покряхтывал. Канотье, видавшее виды, теперь предъявляло претензию лучшим временам.

Ни у одной из вахтовых бригад, никто инструмента, даже метизов, в руках не видывал, изощрённые шумы при этом, уже описанные выше в преамбуле, не смолкали в течение всего срока. Так или иначе, в стандартный срок трёх недель, объект, с нэпманской причудой, – на этот раз под звуки настоящего струнного квартета, – был сдан. Правда, дату пришлось растянуть на два дня, для обоих хозяев бизнесов персонально – амбиции хоть в смету и не входят, стоят, как известно, не малых средств.

***

Что зачином так негоже, то и кончится же схоже.

Травмогенность нарратива

лишь смягчит сюжета диво!

Отголоски мениппеи —

чем навеяны не смея,

Без иллюзий показать, —

как ни страшно – «Приступать!»

«Кожа да кости» – таксидермическая мастерская, «Скупка лома и изделий из драгметаллов», и антреприза «ПОЛУСВЕТ «OLAND (А)». Некоторые предполагали, что апостроф – богемный изыск, скрывает «R», и тогда имя героя французского эпоса было бы одноимённым театрику. Имела право, конечно, слабенькая версия, что пропущено политически сомнительное текущему времени, имя президента Пятой республики – «François»; поговаривали, что entrepreneur забубённый франкофил. Как столь разнонаправленные бизнесы расположились в одном «пупке», так на профессиональном жаргоне называются объекты малого бизнеса, внедрившиеся в первые и цокольные этажи жилого фонда, остаётся великой тайной находчивости nouveau riches (нуворишей).

***

Никогда бы не подумал, что антиклерикальная тематика XVIII века так притягательна для жителей пубертатного периода; в основном шли такие авторы как Дидро, переводы Монтескье, Вольтер, Рабле; не брезговали и Лабишем, легкомыслие — враг догматики, поддерживало доктринальную направленность варьете (variete).

Энигматика такой популярности архаического репертуара частично раскрылась, когда прима, по какой-то надобности, нарушила условия секретности объекта культуры и показала, сначала декольтированный бюст дородных кондиций – просто шары кегельбана готовые катиться на встречу, с изнывающим от вожделения, строем болванов, чтобы разметать их силой женского начала, шехиной, как её называли древние евреи, из каковой, уже французы, потворствуя национальному характеру, дистилляцией, как эссенцию для духо‘в, выделили своё femme fatale – роковую женщину, и, замереть, в удовлетворённом изнеможении (впрочем, грудь своего привычного места, реально, не покидала, только колыхалась так, что будто бы и покидала). Скрываясь уже за дверьми (успела таки faire la cour – построить кому-то куры), продемонстрировала, на бис, в слегка раздвинутом занавесе подола, завораживающий пример, пластической культуры сцены, – попыток остаться равнодушными к модели Тулуз-Лотрека не наблюдалось. Она в этот театральный вечер была в роли монахини одноимённой пьесы Дени Дидро; за глубокое проникновение в характер роли свои часто называли её Мэри Магдалиной, а не постоянным сценическим именем Аллег.

Когда чувственность, во время действа возрастала до вожделения, и ерза стирала бархат кресел, то после обноса зала напитками (all inclusive), той же парочкой подручных, что стала теперь капельдинерами, по надобности момента, вдруг начали происходить дела чу’дные, конечно без божественного участия (атеистический репертуар изгнал, можно сказать, волю божью из стен местной Мельпомены). Напитки, что розово и голубо мерцали в полумраке доставались соответственно половой принадлежности.

Зрители, вдруг, начали отделяться от кресел, теряя в весе до возможности свободно парить с шариками коктейлей. Так было весело ловить цветные сферики-сферушки ртом в этой фантастической взвеси – кто-то перепутал цвет, и почувствовал ментальное преображение, не соответствующее привычному гендеру, всё шире, блаженно улыбаясь, вдруг нахлынувшему зримому, бесформенному, муаровому счастью.

Как после этой сомнамбулической феерии зрители оказывались спящими дома, никто вразумительно поведать не мог, хотя похмелья не было. Только у некоторых проявлялись признаки отита, которые, впрочем, быстро проходили. Но откуда в памяти появилась карта города в отличном разрешении, оставалось загадкой; и на ней обозначенный красной линией, кратчайший путь от дома до нового театра!

Теперь, всё чаще, можно было слышать, то тут, то там: «Пойдём сегодня в Оланда?», «что сегодня в Оланде?», – и, уже фонетически слитно, омонимичным эхом: «в оланде», «вволанде», «воланде»…

Кроме рекламы сарафанного радио, была организована довольно агрессивная реклама. Она представляла собой трос, натянутый над тротуаром. С него свешивалась кожаная маркиза с названием театра и текущей постановкой, едва не касаясь плеч, если высоки, и голов, прочих прохожих. Всем приходилось нагибаться, даже карликам, чисто рефлекторно, как будто кланялись святыне. Некоторые роптали, но, встретившись взглядом с гражданином с не декоративными наколками, предпочитали ретироваться, или взять, у него же, заискивающе, билет на театральное представление.

Часто маркизу-занавес раздвигали, а Котобраз, посредством гимнастической брахиации, на трос, держащий его, виртуозно замахивал, несмотря на то, что был одет в яркое кимоно; конечно, не только расцветка могла осложнить трюк.

Теперь уже в роли ассистента, Хмурый, подбросил канатоходцу два больших веера для балансировки. Стоящий на тросе, был похож, как на порхающую экзотическую бабочку, так и на цветного воздушного змея, на расфранчённого бейсджампера. На змея и бабочку ещё указывала высота прыжков, обескураживающей публику высоты, хотя коленца и па, тоже, отличались сложностью, ломающей представление об эмпирике.

После двойного сальто назад, человека-кота, лапы-ноги? из-за неопределённого статуса назовём их членами, визуально для зрителей, оказались в нескольких сантиметрах от опоры! Но драматического падения, к удивлению и радости, – может кто-то и огорчился, игнорировать злорадства невозможно, ведь злорадство это даже не оксюморон, – не состоялось; сам Гёте не о том же: «Часть силы той, которой чуждо благо, но зла её прося – наткнёшься на безжалостного скрягу»? Небольшой приставной шаг, с воздуха? на трапецию. Тут антропоморфный будто преткнулся и затуманился, демонстрация левитации была явным любительством, импровизацией, конфузом, не предусмотренным заранее, потупленный взор и смущение, слишком даже кажется нарочитое, проступило краской сквозь пятнистый ворс метиса, – но в чём состояла неловкость?

Ропот и аплодисменты, свист и улюлюканье, восторженные возгласы, через привычно скептический гундёж прорывалось и вербальное: – У волосатого пугала случился кикс! – Марионетка на помочах! – Зевок, с кем не бывает? – Ему вторит: – Хеджирование риска… – Контраргументом: – Жиганщина! – Азиатский недоделок! Так антиномично, не без дисфемизмов, выраженное впечатление публики, с непредсказуемым развитием оного, заставило свернуть рекламное выступление. К тому же смена бизнеса на изящном поприще уже заканчивалась, и утром прибудет новая смена.

***

Работники появились ни поздно, ни рано, заняли как всегда свои рабочие места в соответствии со штатным расписанием: один за столом с электронными весами и набором реактивов. Но, кажется, и эти решили оживить, нет, не чучела – это в тариф не входило – златозакупочный бизнес. Сам профессионализм пожилого скупщика, впрочем, не представлял желать лучшего. Для разоблачения postiche (фальшивки) даже не было нужды прибегать к инструментарию, – сенсорика бледных, чутких пальцев «щипача» ловила до долей процента золотники или караты в приносимых изделиях, это уже после прикидочного способа прикусом ортопедического фарфора. Здоровячку, таки, несколько раз пришлось выбрасывать из конторы злоупотребивших драгоценным временем зарабатывания денег.

Бизнес шёл ни шатко, ни валко, было решено, что нужно привлечь новых клиентов вызывающе зрелищной акцией. Собственно, к ней уже всё было готово. Краска золотянка оставалась с тех пор, когда ей покрасили спортивную гирю, служившую аттрактивным элементом, и зримой весомой целью, к которой стремились совокупно коллеги, чтобы потом распилить – нет, слишком тяжёлая коннотация – разукрупнить и реализовать индивидуальные бизнес-планы на жизнь.

Так этой краской покрыли накаченное тело олимпионика, с плавками вместе. Встав на приступку, где уже была гиря, атлет стал принимать позы, наиболее представлявшие в выгодном свете узлы мускулатуры, скрученные плетельщицей анатомией в macramé-эвокаторы. Зеваки, собравшиеся на представление, денег, как это всем достоверно известно, практикуется в Европе, за выступление не бросали, глазели даром, но кто взыскует прибыли в начале миллионного дела – раскрутка сродни благотворительности.

Позы выглядели, не то чтоб можно рассчитывать на победу среди профи – забава скучающему глазу, прибыли ж придут тайком, частями и гуськом – но лучше всё и сразу. Стихийный амфитеатр ожидал кульминации, что после столь зрелищной разминки, силач одолеет двухпудовый снаряд. Этого, к общему разочарованию, так и не произошло. Вероятно, тяжести были противопоказаны позвоночнику, когда-то в прошлом, бодибилдер, видимо не рассчитал сил и поплатился не полной работоспособностью. Был и, по всей видимости, психо-травмирующий фактор – тик краской не закроешь. Публика и представление постепенно сошли на нет. Осталось ждать финансового эффекта.

Другой промысел «Кожа да кости» угождал перверсиям, развиваясь своим неспешным, в соответствии с технологией зоомумифицирования ходом. Звероловы тащили и тащили жертв своего витального эго, мужского дезертирства от семейной дисгармонии, в мастерскую. Противная естественному ходу энтропии – детритогенезу (разложению) амбиция рождает тотемных монстров и помещает в жилище, превращающееся в шеол – обиталище мёртвых. Для мастерской трюизм: «деньги не пахнут» – универсальный дезодорант, дезактиватор смрада; жильцам смежных квартир пришлось участвовать в процессе обонянием волонтёрски – без компенсаций.

***

Некоторое время спустя, посередь тротуара, прямо напротив, уже, вовсю, функционирующего «пупка», земля по неизвестной причине разверзлась, образовав кальдеру до двух метров в глубину и трёх в диаметре, частью заполненную злопыхающей пульпой.

Первым, на своём cabriolet, в сопровождении чмарейшей особы, которая могла бы заставить страдать даже хозяина гарема, agrement – образец красы, порой предъявляемой глубинкой, – была его недельная смена, и, соответственно, право решающего голоса, – прибыл «морской волк». Что предстало перед глазами владеющего 50% акций акционерного предприятия, ему явно не понравилось. Как извлечь пользу из неучтённого, новообразованного городского объекта рассудок не подсказывал, просматривались лишь прямые и косвенные расходы.

– Яма никуда не годится! Нет того шику! – Какого биса нужно? – безгласно выразилось, почему-то по-малоросски, общее недоумение. Впрочем, амплификация воспоследовала: – Воображение землеройки! Где масштаб!?

Вахтенные настороженно наблюдали за реакцией шефа. После театральной паузы, с эмфазой, произнёс:

– У-глу-бить!

Рыжий, восторженно, и это было искренне:

– Конгениально!

Левая бровь капитана, недоумевая, полезла вверх, но он тут же дружески улыбнулся гвардейцу:

– Комплементарно.

Старый интеллигент, ворча, пошёл обсчитывать калькуляцию проекта:

– Ну, где я вам возьму эти фонды? Это удивительно! Это непостижимо!? Подлым временам – и котлован брандахлыст!

– Молодцы»! – вселяя бодрость в тружеников, – Полно горе, горевать! Как с борьбой за денежные знаки?!

Снял кассу и лунной походкой астронавта, которую освоил когда-то в превратностях смены людского настроения – спасаясь бегством, удалился успокаивать свою «odalık». Так он, на турецкий манер, ласкательно обращался к своему grand de la beaute – очарованию, уже находящемуся в состоянии крайнего ressentiment (а). Для успеха не следовало игнорировать и приснопамятный опыт публичных хореографических выступлений…

Ноги поддержали акапелла:

 
Фламенко ритмы – из фонданго,
Ещё эротики – и перед нами танго.
Прыжки партнёров, что устремлялись ввысь,
Теперь направлены друг к другу,
Танцоры в упоении слились —
Страстей взаимная услуга.
 
 
Когда между телами нет зазора,
Что делали поврозь
Под каблуками искалеченном полу» —
Совместных «па» пленяющи узоры.
А вместо кастаньет – руки лелеемая горсть
Волнует чувства на балу…
 

***

Когда появлялся, Двуглазый – у всех кажется два глаза, но пока они одинаковые, их никто не пересчитывает – антрепренёр, с его временем ответственности, пары» жидкости в яме уже пахли как ванны Трусковца. Начали поступать кверуляции на невозможность проветрить квартиру, чтобы её не заполнил смрад пузырей Земли, эта флатуленция, о которой так поэтично писал Шекспир – кто помнит теперь классиков?! Стремительно распространились симптомы петтофобии, боязни образования газов, но в кишечнике – небольшая плата за пробелы в знании литературных памятников…

Вдруг случилось обескураживающее событие. Бездомный инвалид-опорник – кому и чему он опора? может стыда общества? – свалился в эту жижу вместе, с уже казавшимися неотделимыми, деревянными подпорками – теперь это называют экзоскелетом. Было уже поздновато, свидетелей не оказалось. Некоторое время побарахтавшись, он самостоятельно и довольно резво, можно сказать взлетел из незакрытой ловушки. О костылях человек с ограниченными возможностями совершенно забыл, но в них уже не было ни малейшей необходимости, – ноги и держали, и несли, как никогда ещё, даже не будучи повреждёнными.

Однако не было на его лице радости. В глазах застыл ужас. Казалось зрачки отсутствовали. Какой свет во тьме сжал их диафрагму до такой степени? Рот в немом крике, как на картине Мунка, если бы в нём не мерцал, частокол первозданно белейших зубов что, впрочем, нисколько не снижало экспрессии происходящего, и дополнительно демонстрировало соблюдение авторских прав норвежского живописца на беззубость созданной им аллегорической фигуры. Чьи руки втирали грязь в тело страдальца, теперь стало очевидным, что целебную?

Печать молчания наложил дистресс на уста его…

 
Случайно, страшно зев разверзся?
Гипотез – как идиодиверсий:
Извергнуть чтоб иль поглотить…?
Вопрос похмельного решался,
Спазм в глотке клокотал
Его не в силах разрешить;
И поперечным комом встал.
 

У grisette (гризетки) clochard (клошара), увидевшей преображённого, возникли реминисценции с мечтой об иванцаревиче, которая терзала младую грудь когда-то. Обзор своего ущербного прикуса, привёл её в состояние тяжёлой меланхолии и вызвал потребность в обществе анонимных алкоголиков. Слухи поползли, избирательно, в дома, где присутствовал диагноз опорно-двигательной системы. Чающих движения грязевых сил – из калек в калики – набиралось у ямы порядком, несмотря на все сложности приёма процедуры, они, даже, смогли противостоять бульдозеру, направленному администрацией на засыпку оной. Вооружённые тростями, костылями, с подразделением боевых колесниц, в которые преобразились кресла-каталки, стали представлять грозную дружину.

Оздоровительная компания набирала обороты, на шаг опережая регистрацию разводов. Обретшие свободу передвижения, ей воспользовались, и рванули врассыпную, внося смуту в межполовую проксемику (можно назвать структурой) общества, от которого рукой подать до государства! Уже появились приезжие страдальцы.

В одно прекрасное, как многим до того казалось, утро, пришедшие к грязевому гейзеру увидели следующую картину. Обшитую деревом котловину с помостом по окружности, удобный трап, позволяющий удобно погрузится в булькающую жижу панацеи, достаточный дощатый окаём, венская скамеечка – просто мечта финской бани! Две душевые кабинки, два туалета разместились в фойе пустующего театра; чуть дальше находился профессорский кабинет и ординаторская.

Афишу заменил художественно выполненный прейскурант: «Сеанс – от двух тысяч, курсовка с дисконтом». Крупно, номер регистрации, присвоенный в отделе развития малого бизнеса мэрии. Солидный перечень психосоматических немочей преодолеваемых процедурами заканчивался перечень мажорным аккордом гарантии от бесплодия, при <конечно> скрупулёзном выполнении всех предписаний специалистов. Слоган, на растяжке поперёк мостовой оптимистично, но загадочно гласил: «Лечим от всего, что поддаётся лечению, а лечению поддаются все», – анаколуф только усиливал эффект матракажа.

Название театра, уехавшего с гастрольным дивертисментом по Волге, закрыла вывеска «Профессор W. ОЛАНД С partenaireS». Объявление гласило, что театральный сезон откроется в конце сентября. Прима, которую теперь называли сестричкой или Магдалиной, именем пришедшимся как нельзя, кстати, под аккуратным навесом – аналогичные, используют для спортсменов лаун-тенниса на «GrandSlams» – важнейших турнирах, вела предварительную запись, как очно, так и по телефону.

Надевшие белые халаты, теперь коллеги по физиопроцедурам новоявленного профессора, чья профессиональная мобильность обеспечивалась дипломами медфакультета Сорбонны и Высшей Национальной Театральной Школы Франции, вели себя с интеллигентными пациентами амикошонски – галлицизм, но распространённое в РФ явление, с прочими – свысока, пренебрежительно, немного, даже хамски, что ментально для пациентов было привычно, успокаивало и renommee специалистов только укрепляло.

Носить белые халаты правильно, особая статья. На голом торсе, открывая вторичные половые признаки, комплиментарно свидетельствующие о первых, сразу вербуют поклонниц, как из среднего звена медработников, так и пациенток; медицинское светило, так и большинство среди них, носил свой, подобно капельмейстеру – фрак.

Всем атрибутам премудрости ношения халатов наши Парацельс и Пастер, как они себя называли, удовлетворяли. Собственно о мужском навыке ношения белого халата ещё можно поговорить, но женщины довели мастерство пребывания в халате до уровня, вербализация которого, доступна только топовым дизайнерам. Женщины в суровых условиях из ватника в тяжёлые времена создавали прообразы болоньевых курток и пуховиков. Дай моднице мешок с отверстием для головы и рук на ночь – утром можно отправить на подиум. Но белый халатик – символ пуританской чистоты свадебного платья, у которого ампутировали детали излишеств – pret-a-porter посрамившее Haute Couture.

По странам есть отличие в традициях, в некоторых, внедряют унисекс спецодежды – их право. Это в странах, где пытается доминировать рацио, – там подавляется воллюст – там чахнет Волюптас, быть может в этом есть и плюс, но это точно не про нас! – не беря в расчёт, что женский облик в правильной подаче – стимул воспрянуть иммунитету больного. Халатик – это не профессиональная одежда, это конвенциональная стадия обнажения женской сущности, которую может вынести без эксцессов общественное сознание. Феноменально, но плотная текстура его ткани производит впечатление от инженю (Ingenue) marquisette (ца) до нудистских поползновений gipour (чика), при коленном суставе служащем ватер-линией добродетели, midlle воспринимается как mini, запа’х – смелым вырезом, кажущийся закрытым ворот, преподносит грудь на блюде вожделению Décolleté. Этот парадоксальный эффект достигается воздействием на стандарт фасона незаметной манипуляцией лапроскопической операции – вмешательства не видно; кажется, распахнуть покров предвкушаемой тайны лёгким движением нет никаких препятствий – может в этом секрет магнетизма непрактично-маркой униформы?

 
Белы одежды,
в них Эрос и прежде
на день конфирмации
уж чувственность в грациях,
– лёгкость дыхания
свежо, как предание!
(В строках прячется  лимерик
– так скрывает лик свой пери!).
 

А если медицинскую тунику наденет актриса, на взлёте карьеры и телесной привлекательности, да начнёт менять, периодически, позы, как на фотосессии, в которой мелькают то части обнажённых бёдер, то лукавые, бравирующие условностями тугие близняшки вдруг выглянут, любопытствуя – не станет ли это просто летальным афродизиаком? Представителям самой гуманной профессии приходилось, поневоле, сдерживать ретивость клиентуры.