Читать книгу "Изменник нашему времени"

Строгость бухучёта и, следовательно, аккуратность в налоговых платежах, обеспечили пожилому человеку положение свидетеля на процессе «В’оланда и Реднебо». Скупиться на «представительские расходы», в широком смысле, при сложившихся обстоятельствах, было не оправданным легкомыслием, а значит грозило реальным сроком – зиц председатель Фунт Стерлингович всё ещё находился в служебной командировке по незначительному делу.

Когда бывший подчинённый увидел на пороге своего шефа с головой скелета на плече, в спортивном костюме, пальцы судорожно собрались в каноническое троеперстие, и было сложно подать руку для приветственного пожатия. Остапу не представило труда оценить степень затруднения, памятуя обстоятельства прощания, просто похлопал двумя руками по плечам, что делало излишними прочие проявления симпатии. Беседа продолжилась за поеданием принесённого арбуза.

– Мы не смогли с Воландом подняться над своими амбициями и разошлись, он желал продолжать строить инферно, а мне это претило—

 
Средь пигмеев – Гулливером,
Хоть с тоскою Люцифера,
День – не фокус, что голо'ден,
Но не строить преисподен!
 

Как двум доминантным самцам делить шкуру, на предмет в ней проживания, не убитого медведя? – это даже не берлогу. Сиблинговое соперничество измотало в борьбе не нанайских мальчиков, но мужей. Порок янусового двуличия, когнитивный диссонанс с сопутствующей шизоидностью – крещендо до биполярного расстройства поставили под удар энергетическую систему Геены Огненной, что при наихудшем развитии, неизбежно, вызвало бы охлаждение теплоносителя и блэкаут.

Сожительство не привело к созданию сверх индивидуальности, а ущемило исходные формы. Процесс разделения напоминал размножение одноклеточных.

Регентский совет при временно нетрудоспособном решил, гостя депортировать способом свойственным природе человека, через родовой канал, в этот раз земной, но без вулканического извержения с пиропотоками.

В результате я здесь с шерпа, с этим стеклом в оскале, но безобидным, представляющим собой, в основном, средство связи с бывшим компаньоном и его фактотума, иными словами, доверенное лицо или то что от лица осталось. Всё же испытывать силу укуса челюстей копии останков Бриана – это игнорировать исторический опыт практики международных отношений, о чём с категоричностью пикировалась, тех времён ещё, политбогема; медальный профиль пришедшего в шутливый монолог как будто бы и не был вовлечён…

Вижу вы немного смущены символом опустошённого хранилища извилин мозга? Мы будем на ночь прикрывать его тряпицей, как птиц, – и имя то ему птичье Ибикус, – чтобы рано не начинал щебетать. Мишель…, нет, довольно офранцуживания (подал реплику откуда-то взявшийся пуризм). Михайло Самоич мне необходимо время на адаптацию: дезинтоксикация, барокамера, дебрифинг, незначительное изменение внешности – хотя бы оперения: очёчки, бородка, треники – не всегда и не везде, не для всех уместный прикид, особенно там, куда я намереваюсь отправиться…

Хороши ли ваши нынешние обстоятельства? – Прислуживаю Мельпомене на небольших ролях в драмтеатре, чуть больше драмкружка, ремонт реквизита. Разовые консультирования по бухгалтерским нюансам в малом бизнесе, ювелирка опять же…, – Вот и отнеситесь к улыбке хрусталя, как к эксклюзивному, ювелирному реквизиту в «Гамлете» новых веяний.

– А вот я, полностью потрафить вашему естественному любопытству не могу, предупредили веско: «Вернёшься назад сразу». Могу только поведать, что под земною твердью мне голос был отчизны через посредство клича муэдзина…

Мой ататюрк – отец родной в всегдашней феске, турецкоподданость которого, сомнению никогда не подлежала, всё ожидает проявления почтения к родительскому праху в тафо-эстетике востока, которую осваивать намерен с необходимым рвением.

Займусь гортани укреплением для фарингальных звуков и прописью турецкой; а как за своего сойти, коль не ввернуть из идиом? – злоупотребляя, заразившись ямбом;  разностопным притом.

Филиация – сыновняя привязанность.

 
Чем больше лет прибавит жизнь,
Тем ощутимее тобой овладевает трайбализм:
Агапэ страстное к гробам,
Ни дать ни взять – некрофилия.
Не скроешь правды за нистагм,
Уж обречён своей фамилии…
 
 
Поптоз,
Включил часы на умирание, —
Играет с нами злую шутку в штосс!
В земле кладбищенской – вот место для братания.
 

Отправлюсь в Турцию,

 
что б не слышать «этот турка»,
В личном деле, – чтоб не «урка»,
Хоть уже не младотурок,
Возьмусь писать с рацеей суры.
 
 
Условной светскости страна,
Стремясь вперёд – традиции верна.
Тектоника её двух плит надёжна,
На сколько в хрупком мире, это может быть  возможно.
 

Мечта детства увидеть Золотой Рог, унести не удастся, он не легче перемещаем чем «Дома культуры железнодорожников», но, можно бесконечно впитывать из его изобилия пока способен на это. Есть менее величественное, но компенсируемое негой, как высшей формой уюта:

 
Было, возжелал мулатки —
Ведь не женщины – лошадки!
Не брюнетки —а гнедые,
Ни одна не сдюжит выя.
 
 
Есть своя копакабана
У Османской Империи —
Чист песочек Анталии,
Светло поприще Урана.
 

Войти в образ, освоиться с реалиями страны перед её покорением через стрельчато-арочные врата ислама —

 
Ося деминутив «османа»,
Буду петь теперь осанну
Пахлаве – не круасану,
И не принцу датскому,
Лидеру леватскому.
 
 
Чтобы Турция турчанкой
Повинуясь слову стала,
Чтобы скатерть самобранку,
Не бранясь бы расстилала.
Плодотворную идею,
На пролёт все дни лелею —
Хадж в предел аль-Исламия —
У Хаджи права большие.
 

Попробую в мечети местной получить дубликат ключа от сокровищ Али-Бабы в материально-хозяйственной части, устроиться в которую намерен, как только бороды оклад мулле благонамеренность покажет.

–

Пророка первый знак ко мне, потребности мирские заслонили, и семиотики прочесть тогда не смог наказа, а он был очевиден. Сакральной жертвой не случилось стать, халяльности тогда обряду не достало, в деталях скрупулёзности, – признаки культа принесения в жертву Ибрахимом сына Исмаила, – с тех пор стигмат на шее становится пунцовым в Курбан-Байрам.

–

По свидетельству Панько, Реднебо позволял себе панибратство в свободной пикировке с Воландом, отвечавшим за всю адскую энергетику, включая поставку душ для тепловых установок, – c чем сравнится по энергоотдаче теплород душевный! – для чего и делал шумные вылазки отразившиеся в многочисленных свидетельствах, изустных и письменных.

 
Чему свидетельств многая и многих,
В оных временах и ноне.
Не первым, но и не вторым —
Оцене’н на Земле твой вес,
Приложат может «Лукавы’м» —
Но трепет вызывает Сатана,
Что в сущность человека, всеми четырьмя залез —
Со времени изгнанья,
Уж эта мысль не кажется странна,
Тебе и присным, отведено в Писаньи,
В его страницах роковых —
Кто заучил до таковых…
 

Часто общение носило демонстративно иронический характер:

– Обращаюсь к тебе через всегда уместного Чехова, к тебе мой брат пресловутый, не кровный, не молочный, не духовный, и остающийся в коннотации – эпически условным: «Он здесь король и орёл; он держит всех жителей в ежах и гнетёт их своим авторитетом. Он прибрал к рукам всех, вмешивается в чужие дела, всё ему нужно и все боятся его», – нет рекомендации надёжней!

Пригласить вернуться не имею полномочий, ведь я не представитель туркомпании, могу лишь рекламный травелог прочесть всех преимуществ земных перед мрачной бездной…

 
А на поверхности всех красок брызг, ликующего неба,
Которое вином споила будто юна Геба,
Что под землёю сводами пещеры стали,
Тех лабиринтов своды глаз моих, увы, не восхищали.
Будто тёмных очков не снимаешь впотьмах,
Сна во сне не прогонит ресниц вялый взмах.
Ты под землёй в чиновничьем обличье,
Конфуцианской этики приличие,
До приторности почитанье званья,
Несносность неуёмного старанья.
 
 
Душ лимит —одни душонки!
Не согреешь ими АД!
Нет огня —один лишь чад,
Применяется возгонка.
Личность в дьявольских руках —
На полной мощности реактор,
Нету, значит делу швах —
Упование на аттрактор, —
То есть сами захотят —
Констелляция подвигнет, —
Чтоб в Аиде вновь опрят,
Голубое пламя вспыхнет.
 

Апофеозом творчества Реднебо стали строки:

 
Радость рифмы – путь к Корану,
Правоверным может стану?
Всех язы’ков над культурой
Власть, чтоб петь повсюду суры,
 

вызревшие в контемпляции, или философской отрешённости. Из благодарности ли подземелью за оную, принявшую элегические тона сосредоточенность мысли, которую раньше бы непременно персифлировал – вышутил, как бывало, с кандибобером в других с беспощадностью янычара, но читал самочинные арабески Пустоглазому, Чрезвычайному и Полномочному этого самого «Подземелья» – «Ойкумены Тьмы», в довесок, к доставленной кальяна отраве удовольствия, – родственной бесплотности стихов…

…из благодарности за жизни опыт,

Что не привёл к пророчимой беде:

«К беде неопытность ведёт»,

Пока что Эрос плодовитый, верх над Танатосом берёт,

– До сель последнего держала жизнь в узде, —

Но приведут куда души (тимоса) стопы?

—

 
Смерть, известно – это горе,
Так зачем же скорби поле
продолжаем посвящать,
И ничем не засеваем,
Лишь собою удобряем?
А могло бы росту дать —
Как в прибавочном проценте,
В том природа градиента,
Флаги в руки! Исполать!
 
 
Тела – всё те же микроэлементы,
Так верни земле ты ренту,
Справедливости хоть ради,
Распадись, как может радий.
 
 
О, этот славный перегной,
Что представляет человечество собой,
Чтоб на условиях хороших депозита,
Хранить его, на то и кладбище открыто…
 
 
Сколь просторны для благ наши веси,
Всё не слышится в них благовестье,
Что зовёт из плена ада —
За усердие награда!
Цены душ пока не зная,
Веруешь – твоя достойна Рая,
Древнегреческого мифа,
В нём ждала б в томленьи нимфа,
Где в цене твой ум живой
в целости —
Останешься собой.
 

Через несколько месяцев мастер относительно честного финансово-комбинаторного предпринимательства делом и риторикой, труса вдруг да предстоит сыграть, следовать героике, к полону обаянием – считая сверхзаданием: быстро и не дорого, друга или ворога, Азии Средния хоть Малыя в прогрессе иль отсталыя, представляясь резидентом, на всё с готовым аргументом, – расположен был вполне по прямой и кривизне…

 
Вдохновение героя
«понесло» —
Теперь уж втрое,
Выходить не в Бологое, —
Фатум то – не ремесло,
А возможность перемены,
То в болтанке, часто с креном.
Кавалер «Руна Златого»,
Уж со стажем – та же прыть!
Дерзость вновь его накажет?
Навык есть, чем «бубны» крыть!.
Даже встретиться «кидала»,
И «жуку», что «тёрт» «не мало» —
Встретить холод льда в глазах —
Немо скажет:– «Дело швах!».
Нет на карте уж Пангеи,
Как Остапа крепче шеи…
 

Прощальный ужин, без излишеств, прошёл в тёплой обстановке. Своё сделал коктейль «молотова-риббентропа» из пшеничной и шнапса выжигающий ностальгию в лимбической системе мозга её порождающую, – Ибикус хоть и был лишён структур полушарий, но и он запотел, чувствуя обстановку пульсирующей реминисценции.

С грустью Панька примиряла мысль, что он избавлялся от факторов беспокойства, связанных с гостеванием personees поп grata – надо было думать о требах дней своих летучих.

На следующий день, рано утром, у двери остановилось такси, игра в шахм… шашечки путешествующего запланирована не была…

 
тем более с возницей дюжим, —
Кто бы что ни говорил, а с умом, пока что, дружим! —
Даже если блицевать,
Карту к прикупу не брать, —
Мож с собою доску взять? —
В шашках «кроют» или «рубят»? —
Renommée незнанье губит,
И пути скорей не будет…
Торопись, сигнал уж гу'дит…
 
 
—
 
 
На дорожку, айн присест.
Цигель, цигель – скорых верст!
 

Глава VI. Тамань – адыгское болото

О, сквернейшая Тамань,

Коли в лодке – не «табань»,

Канешь в море – и на дно,

«Дело» ляжет под сукно.

Единицы, – между нами, —

Не считаются с нулями…

Статистика добросовестно ошибается в том, что у нас таинственно исчезает до ста тысяч чел. Нет, этих «нулей» исчезает, втихую, до шести знаков! Статистика не бесчувственна – её, так относиться к скорбям человеческим, настроили, может быть, «страдающие» аффективной тупостью – ох уж эти «казённые надобности». Статуправление, этот стационар, погружённых в анальгезию, слеп к происшествиям в одном взятом дворе и, даже к дворам – их конгломерату, наполненных какой-то броуновской массой, пусть и фрагментированной архитектурной прихотью – перегородками и перекрытиями, – элемент государства лишённый сентиментальной сенсорики, как Полифем, пытающийся ухватить на тактильности граждан, со всеми их почёсываниями, – ни рак клешнёй, ни конь копытом, – после вскрытия то человеческого подполья Достоевским, – бери их тёпленькими! Церковь ещё не перехватила на себя обязанности ЗАГСа, а должность бытописателя в помощь старшему по дому удельного жилтоварищества не введена – факт межумочного состояния налицо, этак скоро будут пропадать бесследно целиком части городского фонда с прописанными в нём постоянно и временно. А ведь зафиксируй эпизоды бытия маленького человека или их скопления под общей крышей – и жизнь прошла не бесследно, а что ещё более важно?!

Эпизод № … (неразборчиво), … (неразборчиво) от рождества Христова

Золотой Телец требует жертв, не как Бог Умеренности – Ваби-Саби… В том числе, проживать в отдельном коттедже, в стороне от естественно любопытных глаз – надо поддерживать имидж состоятельности. Пусть даже социальная вынужденная автаркия радикализирует отношения в семье, т. е. усугубляет противоречия до монструозных форм, – лучше ходить в детский сад, чем воспитываться, пусть и любящей бабушкой, – так отщепенцем, лишённым иммунитета и вырастешь.

Чтобы разрядить внутрисемейную обстановку буржуа, потрафить, хоть как-то стайному инстинкту, надо всё время организовывать пати (чтоб довольства спесь видати!). Но чувство, только пьяного локтя – суррогат здоровых тонизирующих трений, т. е. контактов реального социума – это презренный ринг тщеславия. Сбивается подлинно ценностная шкала людских отношений – власть, пусть и венецианских, но кривых зеркал…

Дом-коммуна позволяет избегнуть всего, перечисленного скороговоркой, выше.

Но, вот это «НО» огромными буквами…

Слышать все проявления соседской жизни, вплоть до считающимися интимом, к этому можно как-то притерпеться, цинично допускаю – получать удовольствие, если децибелы не переходят рамки санитарных норм в трое.

Становишься частью коммуны – пусть не Парижской. Комьюнити – это ведь двуединое понятие, она разрушает тлетворное, эгоистическое, предлагает новый тип отношений: впитывая некогда стороннее и, принимая в общаг твоё, – этакое полу-родство, а из половинок уже созидается полноценное общество и государство.

Опять «НО», как отсутствие стерильных условий, – но есть место, где личность, с полной поелику коннотацией этого понятия, хочет быть ей без умаления, без изъятия хоть одного звука. Звука? Да, не «фонемы», а звука. Звука – подтверждающего твоё тварное, не в оскорбительном, а в библейском, и основное – органо-биологическом смысле. Наверное, Достоевский имел ввиду, – а как без него, если гений проник во все поры жития, – невозможность полного обособления, именно, в отхожем месте – об этом веду речь, кто ещё не уловил – описывая практику жизни Мёртвого дома.

Неужели нельзя было создать инженерной мысли звукоизолирующую капсулу? Или, наоборот, звуки обрушивающейся спорадически воды, сделать перманентными, как у водопада, заглушающими всё атоничное, диссонансное, непрезентабельное, как продуцируемое самим, так и слышимое, соседское? Встречать взгляд «сокамерника», имеющего с тобой общую стенку, прямо, лучисто не было бы моральной проблемой. Приближенные к природе, ей характерные шумы, дополнительно снимали бы стресс городской жизни и вносили посильный вклад в гармонический ряд жизни.

Какова же практика? – каков предмет…? Ты тянешься к кнопке «пуска» на бачке – стандарту промдизайна – для рутинной санации фаянса… – опять опередили горемыку – водяной шквал обрушился за стенкой, рука замерла на глиссаде, когда сам ещё глиссируешь прыгуном с трамплина над белым изваянием. Что делать? Продолжить, не обращая внимания? А так продолжается раз разом. Могут счесть за извращенца, которым пока ещё не являешься, ведь с противоположной стороны проживают, довольно молодые женщины, – дилемма одинокого, рефлексирующего мужчины.

Внушить себе, что соседей, как близкую родню, не выбирают, с ними живут и умирают… – но почему движение руки осталось не завершённым?

Продолжим.

Все сказки, и не только, теперь, и во все времена, других не знаю, начинаются со слов «вот раньше» (как бы не тужился прогресс, «Золотой век» триумфирует в прошлое златом наук и искусств, смерть придаёт ему законченности совершенства, точнее – преодоление страха смертью, но совершенна ли сама?: Смерть на первый взгляд цельна, на поверку то двулика, на подъёме так страшна, бестелесно благостна, вся на спуске с пика, – в рассуждениях коли строг – благостен не только Бог.) – не буду оригинален. Парадокс? – «…», когда не было частных собственников, всё вокруг казалось монументально незыблемым, хотя фасад кое-где осыпался, но пирамиды Гизы казались менее устойчивыми. Человек был зримой, учтённой единицей всех структур общества и помещён в условия гармоничного, то есть, требующего энергии и выдумки, проживания. Насельники отдавали своё внимание не бесконечному подгону жилой площади под стандарты НАТО, а особице личности.

Прямое или косвенное участие в событиях каждой семьи не казалось вторжением в частную жизнь, а благотворным разделением эмоционального, отчасти и финансового содержания кипучести жизни.

И вот, когда частный вирус распространился решительно и превратился в идола, а «демократическое» – лингвистическое заимствование намекает на, всё-таки, эллинскую этимологию, феномен стерильно, ну ни как, не воспроизводящийся в наших географических условиях. Ионийцы не были убедительны, при продвижении идеи народовластия из Тавриды на холодных территориях славян, а ведь могли б укрепить смычкой новгородское вече, практикой средиземноморского общинного госстроительства! – в миксе с «либеральным» стало притчей в инвективах российских языцев, – «Выражается сильно русский народ! И если наградит <…> словцом, то пойдет оно…»…, будто прозревал Н. В. Гоголь о том, как сложится наша языковая практика вокруг «либерала», человека и человеко-опережающего понятия. Если продолжить ускользающую мысль, – не ставшие полноценными антропосами – усечённые, а уж их секли! – вдруг стали пропадать, незаметно и бесследно, но до странности регулярно. Прошелестит какой-то невнятный шепоток от квартиры к квартире, поднимется лёгкий к небу дымок – чуть заметный след в прозрачности воздуха будто от невидимого огнепогребения сущности духовной, тугой на ухо в шуме цивилизации может расслышит полёт ангела – все признаки очередного исчезновения, оскудеет на одну неповторимую личность дистрофичная, сильно возрастная коммуна. Уж не пугающие ли видом катафалков, с затенёнными окнами, заполнившие дороги, увозят дорогие души в вечность, лишь иногда, с помощью пары цветных лент маскируясь под часть свадебного кортежа?

Бывало, фюнебром душу растревожит джазбанд, больший, чем вся траурная процессия. Потом скорбные колонны – колонны это конечно гипербола при такой демографии! – как-то они вдруг притихли, можно было только лицезреть их шаркающие походки, – надо было выиграть время на коротком отрезке от подъезда до врат, – уже не сопровождаемые печальными нотами. И вот редукция отдания памяти достигла апогея, – сомнительное словоупотребление, – конечно, это дно! Во дворе ни вдовы, ни сирот, ни поминок; заменят матрац, проветрят квартиру, похлопают ковры, и всё – митькой звали! петькой, колькой, сидором…, как облупленных их знали, – с ясного, да неба гром…

Человек не червя ж сыть? – Ритуалу должно быть! – Мнемозине не забыть!

Послесловие
Особенности оплодотворения и повивального этапа «Изменника нашему времени»

Разбор произведения слишком ответственное дело, чтобы доверять в чужие руки – задать интенцию критике, часть писательской задачи

Внимание! Дамы! Господа!

Тому есть объективный повод —

(Ещё эмфазы) – Никогда!

Богатого букета не доводилось пригубить…

На языке у большинства

Другого больше вещества —

Остался сладковатый солод…

Кого прикажете винить?

Не классиков, что приказали долго жить?

Но по приказу реформатору родиться…?

А вот случилось – удивлённы лица?!

Литературу русскую под пресс!

Чтоб не задело – схоронись.

От ви’нта!

Еssentia усиленную в quinta —

И за метафорой увидишь лес.

Вдохнёшь тот с пряным ароматом мускус, —

Без виноделия, что вызрел,

а не винный уксус, —

За этим прятался иску’с —

Под незнакомым термином – cursu’s…

(Латыни видимо извод —

Придётся глянуть перевод).

Ещё перевести на русский – «Букер»?

Был русским бильярд —

теперь, извольте-съ – «снукер».

Кому остаться в «ШОРТ ЛИСТЕ»?

Вот тут ругнуться бы короче…

Всем вам ваять на бересте —

Её века не опорочить!

Куда с лихвою? Продолжать?

Но так Эпиграфу всё чести

недознать…

За ширмой красного словца,

Не потерять бы непохожести

лица…

Без околичностей раскрою

кредо —

В цене СЕБЯ заложена ПОБЕДА…

Мысль, вызревшая до идеи родства О. Бендера и Воланда, казалась столь кричащей, что не разработанная, – может, просто не встреченное мной произведение в потоке умствований на эту тему, – всегда оставалась на периферии памяти, раздражающей творческой лакуной. Убедительность инструментария не формального анализа, а литературно-художественной транскрипции виртуозной догадки, – чуть-чуть музыкальной атмосферы, – исполненной на должном уровне посчитал предпочтительнее.

Общность обоих героев в их воплощённом совершенстве, включающем и достоинство, конечно в рамках конкретного образа, разящую, всех оттенков остроумия способность сохранять лёгкое дыхание в тяжёлой атмосфере тектонических преобразований «реконструктивного периода», нивелирующих целые экологические ниши общества, для освобождения под «нового человека».

Самоочевидность общности образов О. Бендера и Волонда, сподвигнула паранойяльную акцентуацию – опасение, что другие опередят с раскрытием сего сюжета – заставившая написать роман в срок сопоставимый с «Игроком» Достоевского, – застолбить приоритет прецедентом в стране, где теперь больше пишут, наконец высвободившимся словом, накопленным в годы вынужденного молчаливого раздумья; «графомания» – это катексия (психическая энергия) компенсаторной реакции, даже не на фрустрацию, но депривацию, не могущую не возникнуть с её разрушительными проявлениями, при насильственном отчуждении логоса, что и разрушает главным образом личность; диагноз ценестезии, если угодно – деперсонализации, боролся за умы, а то и с самоё когницией населения.

Следующий апофатический стимул ускориться с написанием это:

 
Жизни кратких лет коварство,
Уж миражи иного царства
Призывали лапидарность
Показать небесталанность.
 

Конечно, размер от спешки не мог не пострадать, зато обретён лаконизм экспрессии с неплохими аэродинамическими свойствами:

 
Мысль – экспромтом, ритмом – фразы,
Что скрывает много версий —
Это радуга инверсий,
Сочленивших быль со сказом.
 

Назидательный порыв, всё же более критика чем сочинителя, в синтезировании идеального художественного полотна:

 
планка совершенства очень высока—
 достижение её
и
поэтизмом андрогинии языка.
 

Полифонии ИНВ более, и формально, правомочно претендовать на пространство поэмы чем «Мёртвые души»:

 
Повествованье сбиваясь на рифму
Будто куда-то очень спешит,
Будто предвидит участь Коринфа,
Читатель бездушьем её воплотит.
Шелест страниц не будет уж слышен,
Воздух пред книгой не будет колышим.
Книжная полка ей станет гробницей,
Не исполнять ей роли седмицы, —
 

и в ней дозирование минора со смеховой фактурой строже соответствует предписанному комедии, чем демонстрируемо в Чеховской «Чайке»:

 
«Комеди’я» – для де Сада,
Смех?! – А повод? – вот досада…
Автор публики боится, —
Что таится в жерле зала? —
Весела иль возроптала?
За успех?! Или напиться?
Но прикинуться весёлым —
В реквизите маска есть.
Ни сочувствие, ни лесть… —
Что бы мог, да не сказал им… —
В жанре;
«Жанр» для публики – суфлёром,
Потеряешь нить в меандре,
Он не допустит мнений вздору…
 

 
– 
 

Сначала метнулся по художественным журналам с материалом «первичной обработки», и получил клаузулой в краткой упаковке «Нет!». Причина убедительна – нарушение устойчивости редакторского кресла, за что антикварной мебели, моя пожизненная признательность…! – начальная повесть раздалась, раздобрела до эпической формы романа.

Сочинение создано из подножного, основательно вытоптанного школьной программой и экранизациями материала, – не каждый нагнётся поднять; из подручного, – не всякий и руку протянет до книжной полки, когда шаговая доступность библиотеки и вовсе непреодолимое препятствие. Ассоциативность, которую подозревает этот ряд, выводит на легковесность доступности, к самой презираемости эпигонства.

Но всё же представленное, не продукт вульгарного заимствования, а благодарное обращение к составляющей национального культурного архетипа, выработанного, впечатляющей до сих пор мир русской словесностью – что может быть ближе? Потенциал же креативной трансформации заложен в самой сущности художественного наследия гениев, свидетельствуют черновики с поправками и вариантами, исключая дефиницию асебии.

Налицо парадоксальная синонимичность и рифмовка в названии «Героя нашего времени» с «Изменником нашему времени»; горечь иронии «Героя…» узнаёт себя в иронии горечи «Изменника…», – и «Герой» – не награждён, и «Изменник» не побит каменьями…

Сверхзадача – стремление к преодолению эклектики при вовлечении вневременных по пиетету нарративов в репрезентации их духа, отчасти и буквы, потенциалом парафразы, противостоя зубрёжке заковыченной цитатности, с амбициями на результирующую индивидуальность, выражаясь языком схоластики книжников.

Кто пишет о своём времени, поневоле, вынужденно от него отстраняясь, ergo, стано'вится предвзятым в своей заинтересованности истцом, сиречь «изменником» периоду между предельными датами пожалованной жизни, в которых претерпел, равно, был удовлетворён; не важно, с кем или с чем изменил настоящему, обратясь к каким картинам прошлого или будущего, – «широк человек» для отпущенного, – критическое сознание не успокоится соцоптимизмом, ни его религиозным реверсом – креационизмом.

Для позитивного исхода иска к ответчику – цайтгайсту (духу времени), для убедительности, порой выходишь эмфазой аргументации из предначертанной геометрии жизни в фигуративность воображаемой, чья аксиоматика бывает приводит к разнообразию симптомов вертиго, потрясающего основы…