Текст книги "Выйди из шкафа"
Автор книги: Ольга Птицева
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
11. Свершившийся трепет
Я
Я иду, и каждый мой шаг отдается во всем теле. Я иду и слушаю, как поет для меня детский хор. Я заглушаю им голоса в моей голове.
Я иду и знаю: все уже случилось. Свершилось, как любила говаривать моя незабвенная матушка. Дорогуша, свершилось важное, мне дали роль с текстом! Михаил, пойди сюда, свершилось непоправимое, они снова просрали мою фактуру. Миша, все опять свершилось так, как я и говорила, спектакль провален, денег нет, эти сволочи бегут с тонущего корабля, но я – не крыса, я – прима, я не брошу этот вшивый театр, пока там есть сцена, слышишь меня, Миша, твоя мать – уже свершившаяся величина, ей не страшны голод и мор! Да, матушке ничего не было страшно. На бутылочку портвейна с конфеткой денег хватало всегда, а что сынок – кожа да кости, так то гены, вы посмотрите, какие у него ключицы, абсолютно мои! Я иду и говорю с Павлинской, а Павлинская мне отвечает. Не новым своим, дребезжащим, измученным голоском, а тем, что заставлял топорщиться волосы на руках то ли от ужаса, то ли от восхищения. Трепет. Да, отличное слово. Ей подходит. Свершившийся трепет имени Павлинской.
Too much to believe,
Too much to deny
You fool me again to quiet my pride
But I’m a human, I come with knives
Я смеюсь и сплевываю смех на землю. Мужик в кислотном дутике шарахается в сторону, когда меня заносит, и я перебираю непослушными ногами, чтобы не врезаться в него, обхожу по дуге, прислоняюсь к шершавости кирпича каким-то чудом попавшейся под руку стены. В стене что-то пульсирует, я точно чувствую это и наконец понимаю, что болен. У меня жар.
– Ты загонишь себя, – бормочет Катюша, пока я только иду к ней, а она не знает, что все свершилось. – Уже загнал. Я говорила…
– Говорила-говорила, – поддакиваю я, только бы не расстроить ее, не обозлить раньше времени.
– Зачем ты это начал? Зачем тебе этот текст? Зачем тебе это все? Тебе мало меня?
Я отрываюсь от стены, прощаюсь с ее надежной шершавостью, с кирпичной оранжевостью, с прохладцей, чуть остудившей меня, совсем уж вскипевшего. Мимо идут. Их много, но все они – одно. Пестрая масса движется по законам светофоров, знаков и сигналов. Люди-люди-люди. Пытаюсь вычленить хоть одно лицо из сонма лиц, но куда там. Глаза слезятся, смаргиваю. Шатаюсь, кажется. Я болен, я весь в боли. Как мне страшно, кто бы знал, какой это страх.
– Вам нехорошо? – Из толпы ко мне тянется рука. Пальцы кривые и толстые.
Я шарахаюсь в сторону, пячусь. Киваю быстро, да нет, все хорошо, спасибо, до скорых встреч.
– Тебе вечно нужно еще что-то, – шипит Катюша. – Что? Кто? Вот они? Они?
Тысячеликий урод катится по нашей улице от нашей станции до нашего дома. Среди мельтешения его дряблых ног, острых локтей, красных глаз и мясистых мочек я выхватываю то опухшего от собачьей жизни бомжа, то измученную младенцем женщину, то старуху в вонючих обносках, то бандерлогов Страхова в неизменной джинсе и скандинавских свитерах, откуда только они взялись, так не ходит уже никто.
– Нет, не они, – отвечаю я, и Катюша хохочет, захлебывается смехом, а я сплевываю его на землю – слюна мутная, будто манная каша на воде.
Какая-то старуха оборачивается на меня через костлявое плечо, смотрит испуганно, подтягивает тряпичную авоську поближе. Катюша всхлипывает и перестает смеяться. И я слышу, как оглушительно гудит мне машина с переплетением кружков на решетке. «Ауди», – вспыхивает в памяти. Сколько ерунды там копится. Сколько пустой ненужности. Я машу рукой, мол, вижу, что стою на проезжей части, вижу, не гуди, и шагаю дальше, сворачиваю с дороги, прячусь от многоликого урода во дворах. Спиной чувствую, как старуха провожает меня взглядом. В кармане звякает мелочь.
– Да не оскудеет рука дающего, – назидательно учит меня Павлинская, повязывая голову шелковым платком, а руки подрагивают от густого похмелья и никогда не подают, потому скудеют, скудеют до дыр.
Мелочь в кармане утихает. Я уже не уверен, что она там есть, откуда взяться, наличка – пережиток, грязная бумага, паршивый металл, пустое, глупое, оплата картой, пожалуйста, нет, наличных нет, откуда, в каком веке живем?
Павлинская появляется из-за угла. Не та, что сейчас, а сам рок в строгом платье-футляре имени моего выпускного. Скользит по воздуху, разрезает его широкими взмахами рук, не идет, нет, летит. Смотрю и не могу отвести глаз. Она расплывается – только вырез платья, только строгий пучок волос, только движения. Меня трясет в ознобе, но я вижу, как Павлинская опускается перед старухой и ссыпает ей в авоську пригоршню мелочи.
– Ты куда? Ты чего? – квохчет старуха и отталкивает меня. – Обколются таблетками своими, наркоманы чертовы, по улицам ходить невозможно!
Монеты падают на тротуар. Я стою перед старухой, нет, перед пожилой женщиной в сером пальто с круглым воротничком, приличном, может, и дорогом. Между нами – россыпь десяток, пятирублевых, двушек и даже пара копеечных кругляшков. Женщина опасливо перешагивает через них, прижимает к себе добротную сумку с металлической пряжкой и спешит прочь. От меня. От меня, Господи, до чего докатился.
I never promised you
An open heart or charity
I never wanted to abuse your imagination
I come with knives
Я болен. Я изнеможен. У меня жар, Катюша милая, пощади. Я иду с тобой биться, но я уже на щите. Я предал тебя, а потому предан сам. Но меня окружили, милая. Ты посмотри только. Что делать мне, если книги нет? Писать, Катюша, мне нужно ее писать. Иначе что я скажу Зуеву? Как признаюсь? Где найду денег, чтобы откупиться, если все они там, в недрах бессмысленных наших желаний. Что будет, раскройся мы? Что будет, узнай все, что я – подлец и врун. Что ты, Катюша, милая, – Михаэль Шифман, а я – грязь из-под твоего ногтя. Нет, посмотри только, как я заврался, как потерялся, как ничего не смог. Я снова в шкафу, Кать. Понимаешь?
– Сам напишу эту книжку, – говорю я, когда дверь открывается за секунду до того, как палец вдавливает кнопку звонка. – Я сам ее напишу.
Трель разрывает тишину прихожей. Ключи падают на пол. Катюша тонет в неясной серости, но я вижу ее всю, до последней кривой, до самой тайной складочки. Ангел мой с выкорчеванным хребтом.
I come with knives
With agony
To love you
Песня заканчивается. Я прикрываю дверь. Так будет проще уйти – она закричит, а я уйду. Сяду в книжной кафешке, соберу буквы и запишу их. И еще. И еще. Пока не поставлю точку. Пока не сдам.
– Расскажи, – просит Катюша.
Я поцеловал его. Я схватил его за шею, он почти не сопротивлялся, кажется, не был против, но сделал это я. Шея оказалась такая горячая, такая колючая сзади, наверное, успела обрасти после стрижки, не знаю, но я чуть не обжегся, чуть не поранился, когда схватил его и потянул к себе. Понимаешь, невозможно сказать, чего мне хотелось больше. Задушить его? Обнять? Сделать больно? Заставить закричать? Что-то сильное. Что-то неожиданное. Что-то, распирающее меня изнутри. Чтобы и ему стало так же страшно, как мне. Так же упоительно жарко. Так же щекотно под пупком. И я поцеловал его, Кать. Ткнулся лицом, каким-то механическим чутьем нашел губы, вцепился в них своими, кажется, поцарапал его, не знаю, но он точно стер потом кровь с подбородка. Но это потом. Сначала я его целовал. Или он меня. Я не знаю. Не помню. Помню только, что тебя тогда словно не было. Ни тебя, ни Павлинской. Даже лестницы не было, а мы были на лестнице, Кать, высокая такая, горшками цветочными заставленная. Нет. Я не о том тебе говорю. Не о том. А о том не могу.
– Не могу, – говорит за меня онемевший рот. – Не знаю таких слов.
Катюша растягивает губы в кривую, похожую больше на затянувшийся рубец, чем на то, чем принято улыбаться.
– Тогда я угадаю, – говорит она и жмурится, вся – удовольствие, похотливая жажда боли, перекрученное желанием нутро. – Ты на нее все-таки запал, да?
– Не на нее, – шепчет за меня кто-то. – На него.
Во мне надсадно звенит и рвется, наверное, тот самый свершившийся трепет. Павлинская начинает хохотать, но резко обрывает смех и растворяется. Мы с Катюшей тоже молчим, пока звенящая нота торжественно тихнет, и только потом начинаем кричать.
– Я так и знала! Знала, что ты… Знала!
– Молчи! Не надо, пожалуйста!..
Мы стоим в узком коридорчике прихожей. Катюша оттягивает воротник футболки, будто он начал ее душить, но я-то знаю, что ее душит. Порываюсь обнять, она отталкивает мои руки, прижимается спиной к стене.
– Не трожь меня, слышишь, я закричу, не трожь…
Ей больно стоять так, выкорчеванное плечо трется об обои в цветочек. Давно бы переклеил, Катюша не дает. Не надо, Миш, нам и так хорошо, не будем портить. Может, на обоях этих все и держалось. А теперь не держится. Отступаю, как от раненого зверя, осторожно и беззвучно, чтобы не спугнуть. Надо уйти. Дать ей перевести дух.
– К нему пошел, да?
Она не плачет, смотрит раскаленными злостью глазами. Только правый угол рта немного пополз вниз. Это парез, Миш, нерв защемило, потом прошло, но осталось немножко. Переклинивает иногда, мерзко, конечно, а куда деваться? Некуда нам деваться, милая. Замираю. Я тут. Не ухожу. Смотрю на тебя, жду твоего решения.
– Я теперь поняла, ты для него это все… – Сглатывает, корочка на губе трескается. – Меня с книгой мучил. Сам писать начал. Ему чтобы понравиться.
Не могу это слушать. В голове клокочет. Затыкаю уши, перешагиваю через сваленные в кучу пакеты – натаскала, пока машинку разыскивала, так и не прибралась. Пытаюсь разозлиться на мелочи, чтобы сравнять счет. Но куда там. Катюша пышет чистой яростью, идет за мной след в след.
– Я все думала, какого черта тебе оно надо. Брось. Забудь. Проживем и так, – бубнит она. – А тебе соответствовать нужно было. Возложенное оправдать. Буковками своими доказать что-то.
– Кать, перестань, – прошу я. – Не в этом дело.
Пытаюсь сесть на тахту, но Катюша тут же оказывается рядом. Ее близость невыносима. Я снова вскакиваю. Забиваюсь в угол между шкафом и окном. От стекла расходится холод. Только начинает темнеть. В этой первой хмари синие ромбы на Катюшиной футболке похожи на темные следы от проколов. Меня начинает тошнить. Я прикасаюсь к стеклу пальцами.
– Не надо, – попросил Тимур. – Заразу подцепишь. – И не дал мне поднести руку ко рту.
Только сейчас я замечаю, насколько она истерзана. Обглоданные до мяса ногти с запекшейся по окантовке кровью. Сколько я просил Катюшу не грызть пальцы, сколько раз заливал ей ранки перекисью. Ругал ее, стыдил. А сам-то.
– Ты чего не сказала, что я ногти грызу?
Катюша замолкает. Все то время, пока я пялился на себя, она продолжала бубнить, обвинять и хаять на чем свет стоит, но теперь давится очередным упреком и смотрит на меня осоловело, будто я только разбудил ее.
– Не замечала.
– А Тимур заметил.
Катюша подается вперед. Хватает меня за руку, тянет к себе и короткими прикосновениями губ быстро-быстро целует кончики пальцев. Я думал, она пышет жаром ярости, а она ледяная. И дыхание у нее мерзлое. Окоченевшее от страха. Опускаюсь на пол. Кладу голову ей на колени.
– Ничего, мы справимся, – шепчет она. – Пройдет. Забудем. Ты только не пиши. Не надо, Миш, они тебя сожрут. Почему, думаешь, тебе страшно не было? Раньше не ты писал. А если сам напишешь, то с ума сойдешь, когда они тебя драть начнут. Они же сволочи, Миша. Им нельзя верить.
Катюша гладит меня по голове. Прикосновения к голой коже пробираются в самую глубь, туда, где не принято чувствовать, будто бы она трогает меня изнутри. Я слушаю ее голос, но не узнаю. Нет, это не Катюша. Это Павлинская ластится ко мне, увещевает. Требует остаться с ней. Не уходить. Не думать даже, что можно шагнуть в сторону. Сделать по-своему. Окутывает меня плотным коконом бездействия. Не решай сейчас, сыночек, отложи. Мы поговорим потом. Какая разница, куда поступать? Какая разница, где жить? Какая разница, Миша, тебе же хорошо со мной? Хорошо?
– Нет. – Я бросаю себя в сторону, откатываюсь к углу шкафа, вжимаюсь в него изо всех сил.
– Что «нет»? Думаешь, Тимур не такой? – спрашивает Катюша и клонит голову набок. – Не сдаст тебя Зуеву? Не превратит в жвачку все, что ты для него напишешь, а, Миш? – Она отчаянно насмешничает. – Думаешь, он хороший?
– Хор-р-роший, хор-р-роший, – повторяет за ней Петро с гардины.
Катюша швыряет в него подушкой, та бьется о штору, задевает журнальный столик и падает на пол, утаскивая за собой весь тот хлам, что на нем пылился.
– Не в Тимуре дело, – говорю я и тут же понимаю, что кривлю душой. – Дело в книге. Я могу ее написать.
– Не можешь.
Катюша разглаживает ладонью покрывало на тахте, и теперь я вижу, что ее пальцы абсолютно целые. Красивые, нежные руки, ухоженные ногти. Только с утра я содрогался от боли, которую должна была испытывать она, измучившая сама себя, изглодавшая свою же плоть. А теперь ничего нет. Ты снова надумал, Миша. Снова ошибся.
– Ты ничегошеньки без меня не стоишь, – говорит Катюша ласково. Кажется, она вот-вот улыбнется. – За столько лет можно было это понять самому. Ты без меня никто. Без матери своей никем был, а теперь без меня.
– Не говори так… – Я смотрю на нее снизу вверх, как на солнце, и мне больно, мне невыносимо больно от красоты ее и ослепительной правды. – Не надо. Это же не так, Кать… Не надо, пожалуйста.
– Надо. – Она поднимает на меня глаза безжалостного ангела. – Я же обещала, что во всем тебе помогу. Я помогаю. Это ты мне врешь. Предаешь меня. А я нет. Я всегда с тобой. – От улыбки у нее всегда появляется ямочка на правой щеке. – Ничего, мы и это переживем. Позвони своему Тимуру. Извинись. Скажи, что передумал. Не будет никакой книги.
Я не чувствую тела. Я весь – ее голос, ее глаза, волосы, выбившиеся из косы, оттянутый воротник футболки. Я – синие ромбы, ямочка на правой щеке. Я – ее неотвратимость, хладнокровная жестокость, с которой Катюша отрезает от меня кусок за куском. Через вязкую жижу, в которую обратился воздух, я отползаю от тахты к шкафу. Мне нужно спрятаться. Запереться изнутри. Павлинская никогда не искала меня между полок. Я сидел там, в безопасности и темноте, и слышал только, как ходит она, спотыкаясь о собственные ноги, матерится вполголоса, поминает меня, но не зовет. Звать стыдно. Я не ищу, Мишенька, пусть сами меня находят. Ты маленький и никчемный. Но я родила тебя мужчиной. Им тебе и быть. Я не знаю, кто я, дорогая матушка, я просто ползу в нору, как мышь с перебитым хребтом, и молюсь тебе, единственному моему божеству, чтобы Катюша не остановила меня. Если она скажет «Стой!» – я остановлюсь.
– Стой, – одними губами говорит Катюша, и я замираю. – Звони ему, говори, что ошибся. Что зря это все. Говори, что тебе очень стыдно. Говори, что никакой книги не будет. И ничего у вас не будет. Звони.
Руки сами лезут в карман. Пальто распласталось подо мной, я трепыхаюсь на полу, неловкий и жалкий. Катюша не сводит с меня глаз. Пока она смотрит, я бессилен. Я сделаю все, что она велит. Петро срывается с гардины и садится ей на больное плечо. Впивается коготками. Катюша вскрикивает от неожиданности. Петро вспархивает и бьет крыльями перед ее лицом.
– Тимур-р-р хор-р-рошиий! Хор-р-роший Тиму-у-ур-р, – издевается он. – Петру-у-уша хор-р-роший! Хор-р-роший! Тимур-р-р! Тимур-р-р!
Он коверкает мой голос до неузнаваемости, но Катюшу не обмануть. Когда только сумела глупая птица выучить это имя? Я не произносил его вслух. Только думал, осторожно, в половину громкости мыслей. Тихонечко пробовал на вкус, как беззвучно оно может звучать – Ти-му-р-р-р. Хороший. Хороший. Тимур. Но Петро расслышал, чтобы размножить, маленький пернатый ксерокс, и теперь выплевывает Катюше прямо в лицо ненавистное имя.
– Пошел! – вопит она. – Пошел вон! Убью!
Стоит ей переключить свой гнев на попугая, ко мне возвращается тело. Я отбрасываю телефон в сторону, распахиваю дверцу шкафа и забиваюсь в самую его глубину. Сминаю подолы, обрываю лямки, рушу хрупкую архитектуру полочек и ящичков. Сверху на меня падает тончайшей выделки белье – кружевной лиф, шелковые трусики, я так и не осмелился натянуть их на себя. Только любовался украдкой, пробовал ладонью их невесомость.
– Выходи оттуда, – требует Катюша.
Петро больше не слышно. Может, она переломила его шею, может, выпустила в окно. На секунду внутри меня становится горячо, но быстро холодеет. Я снова один на один с Катюшей. Она дергает за ручку, но я держу дверцу изнутри.
– Выйди из шкафа, Миша, – шипит она. – Сейчас же выйди!
Молчу, задерживаю дыхание. Вдруг она подумает, что меня там нет. Что я растворился. Что меня и не было. Вдруг мне повезет. Но я из рода невезучих.
– Хорошо, – соглашается Катюша. – Сиди там. А я напишу Тимуру. Пора нам познакомиться, правда?
Я захлебываюсь слюной, сплевываю ее прямо на брючный костюм, сшитый в начале лета. Портниха снимала мерки и морщилась, старалась не прикасаться ко мне, как к прокаженному. Я поклялся, что никогда больше к ней не вернусь. В сентябре я заказал у нее изумительную горчичную комбинацию.
– Слышишь, я напишу ему, – говорит Катюша. – Прямо сейчас. Пусть он знает, это я – Михаэль Шифман. Я! А ты – никто. Пусть Тимур знает.
Она блефует и так боится людей, что никогда не осмелится написать кому-то. Не бывать этому. Можешь врать мне сколько захочешь, милая. Я устраиваюсь поудобнее на ворохе измятого тряпья, когда мой телефон, оставленный под журнальным столиком, щелкает снятой блокировкой.
– Не надо!
Я вываливаюсь из шкафа, ползу к Катюше, она сидит на коленях и упорно тычет пальцем в экран. Ищет Тимура. Не знает, как отыскать. Консервативная моя девочка с кнопочным телефоном. Как гордилась ты приверженностью старым привычкам, гляди, вот и они тебя подвели.
– Отдай, – прошу я и замираю перед ней.
Можно выбить телефон из рук. Можно повалить ее на пол. Ударить. Но я вижу, как топорщится под футболкой ее покореженная плоть. Вижу, как дрожат плечи. Катюша глотает слезы, сдерживается из последних сил, и судороги эти лишают ее лицо красоты. Равняют с телесным уродством. Она больше не ангел. Девочка моя. Обиженная, преданная. Ничего-ничего, и это пройдет. Я обнимаю ее с размаху, хочу прижать к себе, согреть озябшее тело, зашептать боль, зацеловать обиду. Все пройдет. Не будет никакой книги. Никакого Тимура не будет. Такая глупость все, Катюш. Ну что мы как дети, право слово. Иди ко мне. Иди.
Катюша толкает меня в грудь, я заваливаюсь в сторону, падаю на хлам, сбитый подушкой со стола. Что-то холодит меня под ребрами, упирается в мягкое, в ушах звенит, перехватывает грудь.
– Не трогай меня, – выплевывает Катюша и смотрит с таким презрением, что я не узнаю ее лица. – Думаешь, я не понимаю, какой ты? Думаешь, Павлинская была не права? Ты – пидор конченый. Ублюдок чертов.
Каждое слово – пощечина. Хлесткий шлепок по лицу. Кровь начинает идти из носа, я подгребаю к себе раскиданный хлам, ищу шелковый платок. Тот, которым утирал лицо, сбегая от Павлинской. Но не нахожу. Только острое и холодное ложится в ладонь, как влитое. Я поднимаюсь с ним. Катюша больше не смотрит на меня. Когда она не смотрит, то руки слушаются. Когда она не смотрит, я могу быть собой. Я хочу быть собой. Конченым пидором. Чертовым ублюдком. Писать что хочу. Быть с кем хочу. Хотеть что хочу. Я валюсь на Катюшу. Падать с колен на пол – это недалеко. Но успеваю разглядеть себя в зеркале – омертвело бледного, ликующего, залитого кровью, надо же, сколько натекло ее из носа. Зеркало смотрит на меня черными пятнами старости. Три больших, пять средних и россыпь маленьких.
Значит, я снаружи.
Я больше не в шкафу.
Тим
– Молодой человек, вы кошечку не видели? – С нижнего пролета появилась аккуратная старушечья голова и уставилась на Тима с надеждой. – Кошечка. Маленькая сиамочка. Я дверь открыла, а она выскользнула. – Старушка удрученно сморщилась. – Не пробегала мимо, нет?
Пробеги мимо огромная пума с кисточками на ушах, Тим бы и ее не заметил. Но старушка глядела на него так испытующе, что пришлось осмотреться вокруг, не притаилась ли в углу маленькая сиамочка.
– Нет, – отрапортовал Тим старушке. Та расстроенно заохала, но удар сдержала.
– Спасибо, что посмотрели. – Подумала немного. – Может, и не было никакой кошечки, да? – И проворно скрылась.
Тим прикрыл рот ладонями и беззвучно рассмеялся. От короткого, но яростного рывка, с которым Шифман набросился на Тима, неумело ткнулся губами, застыл и тут же отскочил, осталось смутное предвкушение чего-то еще, что должно было случиться, но не случилось.
– Все нормально, – сказал Тим и даже руку на плечо Шифману положил, но тот отшатнулся.
Пока они стояли рядом, соприкасаясь только губами, Тим успел почувствовать, как бешено бился в Шифмане даже не пульс, а весь он, сотрясаемый ударами разогнавшегося сердца.
«Сейчас приступ схватит», – подумал Тим, но прогнал эту мысль, обозвал себя пенсионером и повторил вслух:
– Все в порядке.
Но Шифман его не слушал. Он начал пятиться, отступая по лестнице вниз, пока не оказался на площадке между пролетами. Ошарашенный, с розовыми пятнами на щеках, он смотрел на Тима с детским восторгом, но продолжал бормотать какую-то неразборчивую глупость вместо того, чтобы свести все к шутке. Или продолжить с места, где они остановились. Тим опустился на одну ступеньку. Шифман выставил перед собой руку.
– Я позвоню, – наконец сказал он. – Извини. Я позвоню. Извини…
Он говорил что-то еще, пока спускался по лестнице, но так и не обернулся. Тим ждал этого. А когда входная дверь хлопнула, остался стоять, перевесившись через перила, уверенный, что Шифман сейчас вернется. Невозможно же так отчаянно перепугаться не поцелуя даже, а дурацкого стояния губы в губы. Невозможно же просто взять и уйти. Но Шифман перепугался и ушел. Тим постоял еще немного, а потом снизу высунулась старушечья голова.
На этаже Данилевского маленькой сиамочки не оказалось. Тим поднялся еще выше, но и там не обнаружил следов беглой кошки. Зато в кармане завибрировал телефон.
– Ты где вообще? – с ходу начала ругаться Ленка. – Бабушка тебе звонить боится, говорит, Тимочка работает, не отвлекайте Тимочку, но ты ведь не в редакции торчишь, да?
– Лен, остынь, а. – Тим присел на ступеньку и вытянул ноги. На него тут же навалилась усталость. – Работаю я. У Данилевского.
Ленка фыркнула так громко, что Тим убрал телефон от уха.
– Тебе там что, медом намазано?
Сердечными каплями, остывшим чаем и раскиданной по полу статьей неизвестного назначения.
– Надо что-то, или ты просто поорать позвонила? – поинтересовался Тим.
Повисла пауза.
– Лен? – позвал Тим. – Не слышу тебя.
– Знаешь что, – так тихо и ровно сказала Ленка, что Тим поежился. – Ты либо съезжай из дома окончательно, либо переставай своим отсутствием бабушке нервы трепать. Мама на работе, ей не до этого, а я выслушиваю, как бабушка за тебя переживает. Тимочка то, Тимочка се. Вот бы Тимочка девочку себе нашел. Может, Тимочка ночевать не приходит, потому что он у девочки. Надоело поддакивать, понял?
– Не лезь, а? – Тим поднялся со ступеньки и отряхнулся. – Вот совсем сейчас не до тебя.
– Тебе всегда не до нас, – отрезала Ленка. – Чем за чужим дедом следить, лучше бы бабушке родной помог.
– Хочешь сказать, что я не помогаю, да? Лен?
Но Ленка уже отключилась. Тим убрал телефон, вдохнул так глубоко, что начало резать в груди, и медленно выдохнул. В воздухе пахло неуместно – тяжелым парфюмом, пудрой и мылом, как в театре, а не в подъезде. Тим вдохнул еще раз и зашел к Данилевскому.
– Почему вы без стука? – с порога спросил его Григорий Михайлович.
Он стоял в коридоре, тяжело опершись на тумбочку. Тим было шагнул к нему, но заметил, что в руках старик держит фотографии, забытые на диване, и остановился.
– Григорий Михайлович, вам бы присесть.
Данилевский дернул подбородком и стал похож на взъерошенного старого голубя. Тим закрыл за собой дверь, стащил куртку и повесил ее на крючок.
– Почему вы позволяете себе заходить в мой дом без стука? – разделяя слова долгими паузами, переспросил Данилевский.
Дышал он хрипло и как-то поверхностно. Плохо дышал. Но стискивал карточки в пальцах так сильно, что те помялись.
– Я выскочил переговорить с другом, – попытался оправдаться Тим. – Даже дверь не закрыл.
– И давно друзья навещают вас у меня дома?
Тим замялся. Глупее ситуации было не придумать. Данилевский молчал, набираясь сил для следующей фразы. Продолжая буравить Тима раздраженным взглядом, он наконец сказал:
– Может, вы им еще и передаете что-то из моего архива?
И картинка сложилась. Тим подавил нервный смешок, вдохнул поглубже. Отступать было некуда. Данилевский загораживал коридорчик, ведущий в комнаты, так решительно, будто готов был скорее упасть замертво, чем пропустить шпиона. Подозрительность, взросшая на благодатной советской почве, пылала в нем вместе с праведным гневом.
– Григорий Михайлович, ну что вы такое говорите? Это был коллега из редакции. Приехал обсудить выход книги. – А еще неумело потереться лицами в вашем подъезде, но это опустим.
– А это что? – Голос Данилевского сорвался на высокой ноте, старик начал кашлять, но Тима к себе не подпустил, отогнал взмахом руки, отчего раскашлялся еще сильнее.
– Может, воды?
– Не нужна мне ваша вода! – хрипло отрезал он. – Почему вы рылись в моих вещах, Тимур?
Потому что искал ваших родственников. Потому что до трясучки боюсь за вас, пока вы, упертый старый баран, стоите тут и злитесь. А злиться вам нельзя, ни в коем случае нельзя. Вон как вас шатает уже.
– Давайте присядем и поговорим, хорошо? – попытался успокоить старика Тим.
– Перестаньте командовать! – взвился он, и на без того бледном лице выступил у рта совсем уж выбеленный треугольник.
Сердечная недостаточность. Так бабушка говорила. Белый треугольник над подбородком – недостаточность. Тим решительно шагнул к Данилевскому, взял его под локоть и потащил в комнату, пока тот слабо упирался и возмущенно восклицал:
– Что вы делаете? Отпустите! Тимур, прекратите немедленно!
Тим усадил его на диван, сел рядом, помолчал, собираясь со словами. Не собрался, но говорить пришлось.
– Послушайте меня, пожалуйста. Я никогда не рылся в ваших вещах. Но мне нужно было найти хоть какую-то зацепку, понимаете?
– Вы шпионите за мной, да? – пробормотал Данилевский. – Кто вас подослал?
Тим бы засмеялся, но из домашних стариковских тапочек выглядывали дутые ступни.
– Никто меня не подсылал, – с нажимом ответил Тим. – Врач из скорой, Сатимов, сказал, что нужно найти ваших родственников. Вы же сами не хотите в больницу, а вам нужно. У вас ноги… Вы видели свои ноги?
Данилевский дернулся.
– У меня нет родственников, Тимур. Никого. Так вышло, – скрипуче ответил он. – А к врачам я обращусь, как только доделаю работу. Статью. Я обещал.
– Какая статья? Вы на пол сбрасываете все бумаги.
– Я подниму.
– Григорий Михайлович, это ненормально. Подумайте сами, у вас одышка, слабость. Это не шутки. Ну вы же взрослый человек…
– Я все сказал, – отрезал Данилевский и попытался подняться.
– Подождите. – Тим вскочил первым. – Я нашел кое-что. Погодите, пожалуйста.
Рванул из комнаты, схватил куртку. От нее пахло парфюмом и пудрой. Даже в носу засвербило. Тим бросился обратно. Данилевский копошился с фотографиями – перевязывал их тесемочкой, но пальцы слушались плохо.
– Вот, посмотрите. Это фото я нашел у вас в архиве. А это дал мне на хранение друг. Представляете, какое совпадение?
Данилевский нехотя посмотрел на оба снимка, отвернулся и продолжил ковыряться с тесемкой.
– Это странно, конечно, но не имеет никакого отношения к делу, – проскрипел он. – Своими выходками вы отвлекаете меня от работы, Тимур.
– Нет, вы послушайте. Друг сказал, что на этом фото его отец!..
Данилевский наконец справился с узелком.
– Что вы хотите этим сказать?
Тим замер. Ответ невозможно было бы отменить. Стоит только ему прозвучать, как неожиданное совпадение обретет причины и последствия. Изменит все. И жизнь Данилевского, и странное существование Шифмана. И его, Тимову, жизнь. Но белый треугольник, расползавшийся по лицу старика, не оставлял вариантов.
– Возможно, мой друг окажется вашим сыном.
За окном тревожно сигналили машины, заполнявшие дороги в предвкушении вечерних пробок. Город снаружи размеренно двигался и гудел, а внутри квартиры повисла густая тишина. Только Данилевский сипло втягивал в себя воздух, и поскрипывала в пальцах Тима куртка.
– Вы говорите глупости, Тимур. Я прошу вас выбросить их из головы. – Данилевский оперся на диван и поднялся на ноги. – Мне нужно работать.
– Нет, подождите, все сходится! Здесь трое мужчин, да. Но такое совпадение не может быть случайным. Не может же?
Данилевский остановился напротив Тима.
– Дайте мне пройти.
– Посмотрите на эту женщину. Она могла родить от вас ребенка в девяносто первом?
Капилляры в глазах Данилевского налились кровью, пожелтели белки. Это был взгляд бесконечно уставшего человека. Ничего от прежнего Данилевского – болтливого, проницательного и интеллигентно мягкого – в нем не осталось.
– Нет, Тимур, эта женщина не могла родить от меня. Ни в девяносто первом. Ни в любом другом году.
Тим хотел было сказать что-то еще, уболтать, уговорить старика, но тот перебил его.
– А теперь я прошу вас уйти. Вы ведете себя непозволительно, и я не хочу вас видеть. Ключ оставьте на тумбочке. До свидания, Тимур.
И с неожиданной силой толкнул его в плечо, чтобы освободить себе дорогу. Пока Тим копался в прихожей, не попадая трясущимися руками в рукава куртки, старик успел доплестись до кабинета. Скрипнул стул. Раздался шелест бумаги. Это еще одна страница бесконечной статьи полетела на пол.
Тим вышел и беззвучно прикрыл за собой дверь. Он встал у подъезда, но решить, куда ему идти, не смог. Внутри едко ворочалась обида, помноженная на четкое осознание – он все испортил. Столько лет бережно подкладывал соломку под странную дружбу с Данилевским. Боялся, как бы не обидеть старика. Как бы не задеть профессорские чувства нечаянным панибратством. А потом взял и забрался в самое личное из возможных пространств. Отчего бы не поковыряться в интимной жизни университетского руководителя? Почему бы не разворошить его архив? От злости на себя хотелось срочно куда-то бежать, кому-то звонить, решать что-то. Вместо этого Тим набрал Ельцову.
– Я облажался.
– Какие неожиданные новости, Тимочка, – хохотнула она. – Никогда такого не было. И вот опять.
От пяти минут пустой болтовни стало легче.
– Ну, таких совпадений не бывает, конечно. Точно папаша его, зуб даю.
