Текст книги "Выйди из шкафа"

– И что мне с этим делать тогда?

– На Первый канал идти. Такую историю у тебя с руками оторвут.

С потемневшего неба начал сыпать мерзкий дождь. Ельцова щелкала клавиатурой.

– Ты в редакции?

– А где ж еще? Это у тебя вольные хлеба, а мы впахиваем.

Вдобавок к вине перед Данилевским на Тима ухнула позабытая ответственность за проект.

– Зуев меня не ищет?

– Пока нет. С планом все плотно и без твоего ненаглядного Шифмана. Но сам знаешь, в любой момент может и вспомнить. Ты б приехал, показался.

Тим оторвал телефон от уха, глянул на время. Половина пятого ощущалась как поздний вечер, почти ночь. Хотелось в душ и спать. Может, посидеть с бабушкой, послушать в ее пересказе, что там вещает федеральное телевидение. Но обе фотографии лежали в кармане куртки.

– Нет, надо с фотками разобраться.

Ельцова не стала спорить.

– Звони сыночку новоявленному. Пусть требует от матери объяснений.

Тим сбросил звонок и набрал Шифмана. Послушал нудные гудки. Попробовал еще раз. Гудки закончились, автоответчик не включился. Тим чертыхнулся, снова позвонил Ельцовой.

– Не поднимает, – пожаловался он. – Пишет, наверное.

– Муки, мать его, творчества, – фыркнула она. – Слушай, ну я посмотрела уже, он прописан у черта на куличках. Такое дальнее Подмосковье, что уже не считается.

– Да, я знаю, у него там мама как раз. И Клязьма течет.

– Без понятия, что там течет. Но адрес могу тебе скинуть.

Тим поддел ботинком упавший с дерева листок, тот перевернулся и оголил успевшую прогнить сторону.

– Зачем мне адрес?

– Ну, не знаю. – Ельцова хмыкнула. – Ты же у нас Шерлок, поезжай к виновнице торжества, разведай, кто там от кого родил. – Она явно издевалась. – Очную ставку проведи. Вдруг воссоединишь два престарелых сердца.

– Иди к черту, а.

– Не черти. – Хохотнула, замолчала, что-то допечатывая. – Ладно, некогда мне с тобой. Адрес кидать?

Тим аккуратно перевернул листок обратно, но желтая его сторона успела вымазаться в грязи.

– Кидай.

– Шикос. Только не бери машину, пробки адовые.

* * *

Тим поехал на электричке. Долго мучал карту транспорта, чтобы выстроить маршрут, потом трясся в метро и метался по вокзалу, пытаясь разобраться в платформах.

– Не подскажете, где шестой путь? – спросил он скучающего охранника.

Тот зыркнул настороженно.

– А чего там?

Вокруг метался в вечерней суете огромный вокзал, полный пассажиров, поездов и вагонов. Охранник смотрел на Тима осоловелыми глазами. То ли пьяными, то ли отупевшими от каждодневного мельтешения.

– Извините, – пробормотал Тим и устремился за толпой.

Чутье не подвело. Спрессованные в один усталый комок люди дружно протиснулись через ситечко турникетов и высыпали на шестой путь. Тим рванул к поезду, толпа снова подхватила его и внесла в вагон, надежно прижав к боковой стенке тамбура. Пробиваться внутрь Тим не стал, высвободил руку с телефоном, немного откинулся на сурового бородача в наушниках и постарался расслабиться. Приложение обещало ему пятьдесят незабываемых минут в пути.

Поезд ухнул всем своим бездонным телом, перрон за окном медленно пополз, сменился постройками промзоны. Шифман не отвечал. Тим прослушал длинные гудки, набрал еще одно сообщение: «Перезвони. Это срочно».

Но ответа не получил. Знай Ельцова о нелепом поцелуе, завершившем рабочую встречу в подъезде Данилевского, точно бы не поверила в творческие муки, заставившие Шифмана удариться в молчание. Пока поезд тормозил у каждого столба, Тим крутил в голове возможные варианты. Обиделся. Сам от себя не ожидал. Ожидал, но большего. Смутился. Оскорбился. Думал, что к этому все и шло. Не думал, что это возможно. Вырос в маминых колготках, потому не приемлет такого и винит теперь Тима во всех грехах. Вырос в маминых колготках, потому был настроен решительно, а Тим замялся и решительных ожиданий не оправдал.

«Да ответь ты уже!»

«Миш, я серьезно, надо поговорить».

«Надо поговорить про твоего отца. – Набрал и стер. – Надо поговорить про твоих родителей. – Снова стер. – Я еду к твоей матери! – Стер. – Перезвони. Срочно».

Ленка была в сети. Тим отправил ей стикер с кричащим опоссумом. Ленка любила опоссумов за их розовые носы, даже мечтала завести себе такого, но это убило бы бабушку, да и сами опоссумы, похожие на гигантских крыс, жили преступно мало, так что привязчивая Ленка от этой идеи отказалась. Сообщение она посмотрела, отвечать не стала.

«Разгребу дела и устрою бабушке день пересадки фикусов, договорились?»

«Как хочешь».

«И с мамой схожу в Аптекарский огород».

«Как хочешь».

«А тебе куплю билеты в Гоголь-центр».

«Ок. Но съезжать тебе все равно пора. Сепарируйся или сдохни».

Стало полегче. Тим расстегнул куртку, прислонился затылком к стеклу заблокированной двери и закрыл глаза. Поезд покачивался и гудел, как метро, только медленно режущее не тьму перегона, а бесконечную серость подмосковных городишек. На нужной станции Тима вынесло из вагона другими пассажирами. Часть вернулась в тамбур, а оставшаяся бросилась к турникетам на выход. Пока толкался в очереди, Тим посмотрел, насколько приблизилась к нему финальная точка маршрута. Оказалось, что не так сильно, как он рассчитывал. Пришлось втискиваться в маршрутку, передавать за проезд и толкаться по пробкам.

– Чего народу так много-то? – недовольно спросил водитель.

– Так быстрая электричка была! – ответил ему бойкий дедок в каракулевой шапке.

Что электрички умеют ехать еще медленнее, Тим не знал. А городок – тесный и блеклый в окончательно сгустившихся сумерках – легко оправдывал тоску, что была в текстах Шифмана. Писать весело о таком месте не получилось бы и у конченого оптимиста.

– Мне на Школьной, пожалуйста, – попросил Тим, когда на экране вспыхнуло название нужной остановки.

– Так выходи, – откликнулся водитель. Дверь поехала в сторону.

Тим вывалился наружу. Времени набежало половина девятого. Поздно для нежданного визита, но деваться было некуда. Тим огляделся, сверился с картой, выискал среди однотипных домов нужный и зашагал к нему. Дверь в подъезд не запиралась. Внутри пахло старостью и стоялой водой. Исписанные стены замазали зеленой краской, потом снова исписали и опять замазали. Тим пригляделся, но надписей «Тетерин – пидор!» не сохранилось.

Звонок прохрипел, приглушенный тяжелой дверью. Тим подождал немного, вдавил кнопку опять. Второй промежуток тишины нехотя наполнился шарканьями – кто-то медленно шел к двери, будто бы полз даже. Сверкнуло отверстие глазка. Тим подобрался, словно это могло помочь.

– Кто? – спросили с той стороны.

– Коллега вашего сына, откройте, пожалуйста.

За дверью замешкались.

– Кто? Не слышу. Кто там?

– Коллега! Михаила! Сына вашего! Коллега! – громко и разборчиво повторил Тим. – Откройте, пожалуйста.

– Нет никого, – ответили из-за двери и замолчали, глазок потух.

Тим позвонил еще раз.

– Милицию вызову, – пообещали ему.

– Откройте, пожалуйста. Я коллега Михаила. Мне нужно расспросить про его детство… – начал Тим, не зная, где вообще искать слова, чтобы объяснить свой визит.

Но за дверью оживились.

– Про Мишеньку спросить хотите?

– Да!

В замке щелкнуло, между дверной створкой и косяком образовалась узкая щелочка.

– А вы кем будете? – Говорившую было не разглядеть. – Биограф?

Предположение подходило уровню абсурдности дня как влитое. Тим кивнул. За дверью немного поразмышляли, но все-таки сняли цепочку.

– Что ж, проходите, – разрешили из густой темноты, и Тим шагнул через порог.

В комнате знакомо пахло тяжелым парфюмом, пудрой и пылью. Как от Шифмана, только сильнее. Так, что запах не пропитывал, а оседал вязкой пленкой. Щелкнул выключатель, и в неровном свете лампочки Тим сумел разглядеть заставленный мебелью коридорчик и женщину в бархатном халате.

– Добрый вечер, – обронила она и стремительно пошла в глубь квартиры, обернулась мельком, сверкнула густо подведенными глазами. – Что же вы стоите? Пойдемте в зал.

Обвешанные репродукциями стены начали давить. Тесный коридор давно уже не проветривали. Тим разулся и пошел на звук – в зале звенели чашки.

– Как вас зовут? – поинтересовалась хозяйка, расставляя на круглом столике чайник и сахарницу.

– Тимур.

– Какое мужественное имя! – воскликнула она. Опрокинула сахарницу, и сахар посыпался на скатерть. – Греческое? – Опустила в белую кучку палец, поднесла ко рту и застыла так.

– Наверное…

Глядя на то, как мать Шифмана облизывает палец, а тяжелый перстень на нем сверкает камнем настолько же внушительным, насколько искусственным, Тим мысленно простил Шифману всего его странности.

– Павлинская, – наконец представилась она и протянула руку.

Влажный палец поблескивал, рука царапала воздух отросшими ногтями. Тим подошел ближе, осторожно пожал протянутую ладонь. Павлинская утробно засмеялась:

– Какой стеснительный, мммм… Хороший мальчик, – и больно ущипнула его за щеку. – Садитесь скорее.

Кресло, в которое провалился Тим, на вид было настоящим раритетом. Данилевский бы с ходу разобрался, подделка ли это, но мысли о старике пришлось отодвинуть подальше. Павлинская сидела напротив. Она уперлась локтями о стол, положила подбородок на сцепленные пальцы и уставилась на Тима. Моргала она медленно, отяжелевшие под слоем туши ресницы поднимались нехотя.

– Спасибо, что уделили мне время, – пробормотал Тим, не зная, с чего начать.

– Ну что вы, милый, я весь день ждала вас! – сказала она и снова засмеялась. – Значит, вы биограф моего Мишеньки?

Тим не успел ответить. Павлинская запрокинула голову и закатила глаза. Тяжелый пучок волос будто бы перевесил ее птичью шейку. Тиму показалось, что та сейчас переломится.

– О, мой мальчик с самого детства был особенным. Я растила его по своему образу и подобию.

В платьях и бантах. В бантах и платьях. Любому, кто сомневался в правдивости историй Шифмана, следовало приехать сюда. Тим заставил себя улыбнуться.

– Да, Миша отличается от остальных.

– Разумеется! Он же мой сын. Сколько мы говорили с ним! Об искусстве, архитектуре. Я читала ему вслух Шекспира. Мы слушали Вертинского. Помните? Помните, как у него?..

Вскочила на ноги и закружилась, расталкивая тесно скученную по углам мебель.

– Наши сердца, как перчатки, изношены. Нам нужно только молчать, – запела она. – Чей-то жестокой рукою мы брошены в эту большую кровать. – Сбилась, принялась бормотать мотив, потом вспомнила слова и с новой страстью закончила куплет: – Пей, моя девочка, пей, моя милая, это плохое вино. Оба мы нищие, оба унылые, счастья нам не дано[10]10
   Текст песни Александра Вертинского – «Пей, моя девочка».


[Закрыть].

Пока она крутилась, распахивая бархатные полы затертого халата, сверкая из-под них старческим телом, Тим не мог отделаться от мысли, что это Шифман танцует перед ним. Те же узкие плечи, та же необъяснимая ломкость рук, та же порывистость движений. И запах. То ли церковная лавка, то ли деревянное нутро старого шкафа, полное сухой пыли. Тим мог бы найти с десяток причин, почему танец Павлинской был жутким зрелищем, и ни одной – объясняющей, почему он так и не смог отвести от него глаз, пока мать Шифмана сама не оборвала песню и не опустилась в кресло.

– Так что вам нужно? – спросила она.

Я хотел узнать, не рожали ли вы ребенка от моего профессора в девяносто первом, а если да, то попробуйте опознать его на фото, пожалуйста.

– Подробности детства Михаила. – Тим заставил себя улыбнуться еще шире. – Я собираю биографическую справку…

– Да-да, он говорил мне, – неожиданно кивнула Павлинская и задумчиво уставилась куда-то в сторону. – Знаете, он был странным, мой Миша. Вот приходят ко мне гости, я актриса, знаете ли, ко мне часто приходили друзья из труппы, а он сразу прятался от них в шкаф. Я ему говорю, Миша, вылезай немедленно, не позорь меня перед людьми, а он сидит и плачет там, пока все не уйдут.

Тим оглянулся. Платяной шкаф высился над всей комнатой, слишком огромный для заставленной прочим хламом квартиры. Обложка, мелькавшая во всех книжных блогах страны и ближнего зарубежья, тут же всплыла в памяти. Да, похож.

– Нет-нет, шкаф был другой. Меньше, – откликнулась Павлинская. – Тот я разобрала, кажется. Да, точно разобрала. По частям вынесли мужики какие-то. Им даже платить не пришлось. Сказали, хорошие доски, пригодятся.

– А почему разобрали?

Павлинская поморщилась, вспоминая.

– Там была ссора. Мы с Мишей поругались из-за этого шкафа. Мишенька уже взрослый был. – Она старательно потерла виски. – Конечно, взрослый! Сразу после его выпускного! Слово за слово, знаете, как бывает? Он тогда очень рассердился на меня… И уехал. Мы долго не виделись.

Тим покивал, не зная, как подвести разговор к главному, но Павлинскую его молчание устраивало.

– Мишенька тогда поступил в университет! Как я им гордилась! Такой умный мальчик. Готовился сам, сутками за учебниками, ни с кем не дружил, никуда не ходил. Учился только. Жалко, что уехать пришлось, но я понимаю… – Слезы потекли по ее напудренным щекам, оставляя за собой мокрые следы. – Да, я понимаю. Опять же, тетка моя, пусть земля ей будет пухом, квартирку ему оставила. Очень удобно, конечно. Пусть маленькая, зато своя. Вот туда-то Мишенька и уехал. Обиделся на меня. Не звонил. Долго… А потом вернулся! Как я радовалась. Мишенька, сыночек… Опять приезжать стал. Подарочки привозить. Ой, какое он мне пальтишко купил, хотите, покажу?

Вскочила, бросилась к шкафу, распахнула его. Тот ломился от вещей. Тим плохо разбирался в тканях, но на вид все вместе они могли стоить как подержанный автомобиль. Павлинская дернула на себя вешалку, вытащила длинное шерстяное пальто.

– Хотите примерить? – спросила она, лихорадочно сверкая глазами. – Нет? Ну и зря. Тогда я! Я сама! Сейчас-сейчас…

Рванула пуговицы, одна оторвалась и покатилась по полу. Павлинская отшвырнула пальто, осела на пол и принялась слепо шарить перед собой руками. Тима бросило в жар. Он присел рядом, выудил из куртки фото и сунул его Павлинской под нос. Та мазнула по снимку рассеянным взглядом и продолжила искать пуговицу.

– Расскажите про это фото, пожалуйста, – осторожно попросил Тим.

Пуговица валялась под ножкой столика. Павлинская ощупывала ковер совсем в другой стороне. Она посмотрела на фото еще раз и нехотя пробормотала:

– А что рассказывать? Я праздники часто вела… Собирали нас из театров разных, возили по профессорам всяким, начальникам цехов. Песни пели. Помните? – И снова начала петь: – Я вам песенку спою про пять минут, эту песенку мою пускай поют! – И еще громче: – Пусть летит она по свету! Я пою вам песню эту! Эту песенку про пять минут![11]11
   Текст песни «Карнавальная ночь» (муз. А. Лепина, слова В. Костылева).


[Закрыть]

Она упала бы, но Тим успел схватить ее за худенькое плечо и придать устойчивое положение.

– Вы сказали Мише, что на фото его отец, – с нажимом напомнил он. – Кто?

Павлинская сверкнула вмиг прояснившимся взглядом.

– Почему он рассказал вам это?

– Потому что я его биограф, – нашелся Тим.

Павлинская еще немного помолчала, пристально рассматривая его, но сдалась.

– Да, на этом фото отец Михаила.

– Кто? – выдохнул Тим, фото в руке подрагивало.

Палец с тяжелым перстнем неопределенно ткнул в край фотографии, где сгрудилась смазанная массовка.

– Кто-то из них, – нехотя проговорила Павлинская.

– Как? – Тим чувствовал, что его несет, но остановиться уже не мог. – Не может быть. Вы уверены?

– Мой дорогой, я, может, и старая, но точно помню, что Мишеньку родила от одного из этих уродов. То ли Васька Шмелев из Мытищенского, то ли Матвей Станиславович из Зеленоградского драматического. Долгая неделька у нас была, не разобрать. – Она подогнула колени и села поудобнее. – А вам-то что?

Тим не ответил. В голове у него шумело так, что Павлинскую он слышал очень смутно.

– Вы уверены, что не от него? – все-таки спросил он. Ткнул в молодого Данилевского и сам поразился своему отчаянию.

– Этот? – ахнула Павлинская. – Крот профессорский? – Покосилась на Тима и залилась смехом, искренним на этот раз. – Мальчик, ты с ума сошел, что ли? Чтобы Павлинская такому дала? Ой, не могу… – Утерла выступившие слезы, окончательно превратив свой макияж в месиво. – Помоги встать.

Когда они оба оказались на ногах, Павлинская начала суетливо убирать со стола чашки. Тим еще немного потоптался за ее спиной, но хозяйка его будто и не замечала. Он достал из кармана телефон. Шифман не объявился. Ельцова успела наприсылать кучу бессмысленных сообщений, а Ленка – скинуть афишу «Гоголь-центра».

– Я пойду, – пробормотал Тим и попятился к двери.

Павлинская не ответила. Он замялся, но все-таки попросил:

– Вы не могли бы назвать адрес квартиры?

– Какой? – не оборачиваясь, спросила Павлинская, сметая на пол оставшийся на скатерти сахар.

– Которую Мише оставила тетка.

Павлинская неопределенно пожала плечами. Тим подождал, пока весь мусор со стола не окажется на ковре. Потом еще немного – пока Павлинская обстоятельно разбрасывала повсюду бумажки в поисках нужной.

– Вот, – сказала она и протянула Тиму замызганный листок.

– Спасибо.

Он взял бумажку, но Павлинская перехватила его руку, сжала и притянула его к себе.

– Знаете, говорят, что у матерей два сердца: одно свое, другое – ребенка. Я дрянная мать, но сердце у меня за Мишу болит, – прошептала она. – Поезжайте к нему, пожалуйста. Скажите, чтобы возвращался домой. Хватит.

Пока Тим обувался, Павлинская стояла в дверях комнаты и смотрела на него, не моргая, как застывшая соляная статуя. Жена Лота, обернувшаяся на последнем шаге. Она не ответила на скомканные благодарности и не попрощалась, когда Тим погремел замками и вышел в подъезд. Осторожно прикрывая за собой дверь, он продолжал видеть ее – обвисший бархатный халат, птичье тельце, спрятанное в нем, и запах Шифмана, неуместный в любой точке света, кроме тесной квартирки его сумасшедшей матушки.

– Я поехал к Шифману, – сказал Тим в трубку, усевшись на заднее сиденье такси. – Его мама дала адрес. Надо съездить.

– Все-таки сын? – ахнула Ельцова.

– Нет. Неважно. Не знаю. Потом позвоню.

И нажал отбой. Красные линии дорог на водительском навигаторе пульсировали в такт тревоге, бушевавшей в Тиме. Он закрыл глаза и заставил себя не думать. Горчичный шарф пах Павлинской. Тим вдохнул поглубже. Или Шифманом. Все-таки Шифманом. Тим открыл приложение для заметок, создал новую и набрал:

«МИХАЭЛЬ ШИФМАН. СИНОПСИС».

Эпилог

Ельцова

– Ты представляешь, я, пока ехал, накатал синопсис. – Тим все повторял это и повторял, а Ельцова не знала, что ответить. – Такие пробки были, даже Зуеву успел отправить. А если бы пробок не было… Если бы я успел?

– Тебе что менты сказали? – Ельцова подтянула к себе бутылку и снова наполнила рюмки.

– Что он… Что он так уже часа четыре пролежал… – Тим зажмурился, опрокинул в себя коньяк и остался сидеть с закрытыми глазами. – Лицом в пол. И весь в крови. Твою мать… Я развидеть это не могу.

– Еще бы…

Когда Тим позвонил, Ельцова уговаривала дрища не везти ее домой. Да, отлично посидели, еще лучше полежали, но знать адрес ему точно не следовало. Дрищ дулся, смотрел исподлобья. И был поразительно трогательным. Не позвони Тим, кто знает, какими бы глупостями закончился вечер, но закончился он полнейшим сюром.

То, что Тим на том конце трубки плачет, Ельцова поняла не сразу.

– Тим? Але? Вообще неудобно, давай потом. Ты че, ржешь там? Тим?

– Он мертвый… Тань… Он мертвый.

Старик, конечно, давно уже жил в долг. Все к тому и шло. Все вообще всегда идет именно к этому, но любая смерть – потеря. Хоть любимого хомячка, хоть неприлично близкого профессора.

– Тимочка, мне так жаль, – начала сокрушаться Ельцова, жестом указывая дрищу, чтобы тот не лез. – Но он же старенький был… Тимочка, ты не плачь.

– Шифман! Шифман мертвый…

А дальше был ад. Бледный дрищ тащился по пробкам целую вечность. Из нервных причитаний Ельцовой он понял только, что кто-то умер, а расспрашивать не осмелился. Когда они подъехали к дому по адресу, названному Тимом, Ельцова решила, что дрищ и здесь налажал, привез ее не туда. Но дом – старый, без лифта, с обвалившейся штукатуркой – оказался верным. У подъезда стоял полицейский пазик с включенной мигалкой. И скорая с выключенной.

– Жди здесь, – бросила Ельцова дрищу и рванула в подъезд.

Тима уже допрашивали. Он сидел на кухне спиной к выходу и не заметил, что прибыла подмога. В дальней комнате громко переговаривались. Кто-то курил в кухонное окно. Тим сидел, сгорбившись, но с каменной спиной, и отвечал на вопросы усатого мужика в форме. Ельцовой захотелось выгнать того из кухни и прижать Тима покрепче, чтобы он перестал так отчаянно держаться и отвечать на вопросы ровным голосом, а поорал бы уже изо всех сил, как и нужно делать, когда приходишь к кому-то в гости, а этот кто-то лежит на полу в луже крови.

В спальню Ельцова заглянула мельком. Успела разглядеть, что комната разделена занавеской, которую кто-то отдернул, обнажив край распотрошенной кровати. Напротив занавески стоял платяной шкаф, такой массивный, будто бы не он был когда-то затащен в эту дыру, а весь дом изначально выстроился вокруг него. Между шкафом и занавеской стояла низенькая тахта, под ней, скатанный в рулон, лежал ковер. Больше Ельцова ничего не рассмотрела – ее окликнули с кухни.

– Вы к кому?

– Она со мной, – хрипло объяснил Тим.

Ельцова и не замечала раньше, какие темные у него глаза. А может, они успели такими стать за те пятнадцать минут, что ехала скорая, а он плакал в трубку жалобно и тихо, повторяя между всхлипами:

– Я же написал, написал ему синопсис… Зачем он? Я же написал. Написал…

Тима долго еще мурыжили, а Ельцова сидела на тумбочке в прихожей и смотрела ему в спину. Потом все быстро засобирались, протянули Тиму протокол и ручку.

– Подпишите, Мельзин. Из города не уезжайте, мы вас еще вызовем.

– Дайте сюда, – громко сказала Ельцова. Подошла, забрала из рук Тима листок. – А то знаю я вас, товарищ майор.

– Я капитан, – неожиданно робко ответил полицейский и не стал спорить.

Строчки двоились перед глазами, Ельцова выхватывала отдельные слова, но они никак не объединялись в осмысленный текст.

«В 23:17 прибыл по адресу… дверь была открыта… со слов свидетеля… обнаружен на полу лицом вниз… светлая футболка в синий ромб… не подавал признаков жизни… гражданин Мельзин попытался нащупать пульс… скорая приехала в 23:42… колюще-режущие повреждения в мягкие ткани брюшины…смерть наступила предположительно между 15 и 19 часами…»

– Подписывай, – разрешила Ельцова и положила листок перед Тимом.

Тот потянулся к ручке, под ногтями у него засохла кровь.

Дрищ дожидался их у подъезда. Ельцова, которая успела о нем забыть, достала телефон, чтобы вызвать такси, но дрищ посигналил, и они пошли к машине. Тим забился на заднее сиденье и затих. Ельцова сделала страшные глаза, и дрищ довез их до дома, не издав ни звука, за что был наскоро поцелован в щеку на прощание.

– Я позвоню? – шепотом спросил он.

Ельцова неопределенно покачала головой и пошла доставать с заднего сиденья обмякшего Тима. Тот не сопротивлялся. Послушно зашел в лифт, дождался, пока Ельцова откроет дверь – руки у нее немного тряслись, но коньяк, наскоро налитый в рюмки, их успокоил.

– Он себя ножницами, – начал говорить Тим после первого глотка. – Ножницы под ним лежали, я увидел. Ножницами, понимаешь? Как в книжке. Он там бегемота. А тут себя… Себя, понимаешь? Сам.

– Пей.

Тим выпил.

– Я поднялся, дверь открыта. Миша, Миша! А из комнаты голос какой-то. Это я потом понял, что попугай. Летал там, кажется, говорил что-то. Мне даже показалось, что имя…

– Какое?

– Мое. Нет, бред, конечно. Показалось. – Поморщился.

Ельцова дернула плечом.

– Думаешь, Шифман твое имя твердил, вот он и запомнил? – Но увидела, как Тим стремительно побледнел, и замолчала.

– Куда попугая теперь денут, как думаешь? – не унимался Тим. – Может, себе забрать?

– Давай потом с этим, хорошо?

– Да-да. – Тим перевернул рюмку набок. – Там еще вещи раскиданы, видела? Тюки какие-то, прямо как у Павлинской.

– Это кто? – не поняла Ельцова.

– Мать его. Она такая же. Они одинаковые вообще. Даже пахнут! Нет, ты понюхай.

Потянулся к своим вещам, оставленным на стуле, схватил шарф, сунул Ельцовой под нос. Ельцова втянула запах, почувствовала только обычный парфюм. Сама дарила его Тиму на двадцать третье февраля. Но согласно покивала.

– Надо ей позвонить! – Тим хлопнул по столу, зазвенели рюмки. – Нет, черт, я не знаю ее телефона… Надо ехать…

– Тим, четвертый час утра. Все завтра.

– Да… Завтра… Я же ему синопсис написал, Тань. Пока ехал… Написал же. Зуеву отправил…

– А Зуев что? – спросила Ельцова и налила еще по одной.

– Он мне позвонил… – тихо ответил Тим. – Когда полиция приехала. Я в кухне сидел. Скорая, все дела. Они осматривали, не увезли еще. И тут Зуев звонит. Я ему сказал.

– А он что?

Тим глотнул коньяка, поморщился.

– Сказал, что жалко, зато доптираж выстрелит.

Ельцова встала – кухня успокоительно покачивалась. Нашла пустую рюмку, налила в нее коньяка и поставила на край стола.

– К черту.

– Зуева?

– Всех. Зуева, доптиражи. Всех к черту. – Ельцова отошла к окну, вытащила из-за цветочного горшка пачку сигарет и распахнула форточку. – Буквы эти сраные. Они ничего не дают, только отбирают. Нельзя так жить, понимаешь? Как Шифман жил. Забился в нору, сидел там один, строчил буковки, вот и свихнулся. Нельзя ради них жить. Надо ради себя. Ради людей, Тим. Иначе можно ножницами в живот. Так, что ли, Шифман мечтал сдохнуть? Не думаю… Просто его никто не остановил. А надо, чтобы кто-то был. Чтобы кто-то всегда был. И что-то еще было. Кроме буковок. – Сделала две затяжки, сморщилась от дыма, потушила сигарету. – Давай выпьем за Шифмана.

Тим поднял рюмку.

– Давай за Мишу Тетерина.

Чокаться не стали, опрокинули в себя еще коньяка. У Тима зазвонил телефон.

– Не бери, – попросила Ельцова.

– Данилевский, – одними губами проговорил Тим и выскочил в коридор, повалив табуретку.

Ельцова стояла у окна и слушала, как Тим старается скрыть, что пьян.

– Нет-нет, я в порядке, не поздно, – тараторил он. – А вы как? Закончили? Вот только? Григорий Михайлович, нельзя же так! Вам отдыхать! Что? Врач? Да, врач! Завтра? Отлично? Во сколько? Очень хорошо! Я буду! Обязательно приеду! Да, спасибо! И вам! Доброй ночи.

Ельцовой было тихо и очень пьяно. Где-то дрищ, наверное, уже зарулил на частную парковку своего таунхауса с маленьким бассейном во дворе, который очень хорош летом, Таня, здесь так здорово, вам обязательно надо сюда летом, я один, родителям нужна природа, а мне и здесь хорошо, одиноко только, Таня, приезжайте. Но приезжать не хотелось. Хотелось стоять тут, слушать, как Тим треплется с престарелым профессором, и пить коньяк.

– Пора бы уже начинать жить своей жизнью, Тимочка, – сказала Ельцова, увидев в отражении окна, что тот вернулся на кухню и остался стоять, привалившись к дверному косяку. – Нельзя все время ради других. И ради буковок нельзя.

– Вот сейчас и начну. – Кажется, Тим улыбнулся. – Можно я к тебе перееду?

КОНЕЦ

Плейлист к «Выйди из шкафа», собранный авторкой, вы можете послушать здесь: