Текст книги "Выйди из шкафа"

Тим вынырнул из душного жара, откинул одеяло и вытянулся во весь рост. Холодок из приоткрытой форточки подсушил кожу. Тим лежал и думал о том, что они с Шифманом странно похожи. Оба костлявые и худые. Несуразные богомолы. Ему всегда хотелось быть высоким и плечистым. Но грудь не раздавалась вширь, сколько Тим ни тягал железо на третьем курсе. С турником так и не заладилось. От повышенной порции белка начал расти живот. Ленка с хохотом шлепала по нему и убегала, гадко улюлюкая. Пришлось оставить мечты о рельефе. Живот быстро втянулся, наращенное мясо сошло с костей, зато вернулись и тонкие руки, и ребра, и нелепые колени.

Под многослойной одеждой, в которую был небрежно наряжен Шифман, не получалось разобрать, есть ли там хоть что-то, кроме футболки, рубашки, кардигана и пальто. Может, только шарф. И дурацкие перчатки без пальцев. Вот зачем их носить? Все равно ведь рукам холодно. Раздражение пронеслось по остывшему телу ознобом, глубоким и липким. Слишком похожим на возбуждение, чтобы и дальше лежать пластом и думать про Шифмана.

Тим вскочил. Вытянулся до хруста, медленно наклонился с прямой спиной.

– Тимка, иди сюда! – завопила из кухни бабушка.

Почему хорошее утро – это утро с яйцом всмятку, Тим не смог бы объяснить ни словами, ни на пальцах. Но бабушка всегда варила им на завтрак яйца. Вставала раньше всех, колдовала над плиткой, чтобы не передержать, выкладывала готовые на общую тарелку, а перед каждым ставила подставки с цыплятами. Они с Ленкой ныли, не хотели есть сопли, канючили и вредничали, но бабушка не слушала. Первой разбивала яйцо, очищала верхушку и снимала ее ложечкой, а потом солила нутро и выедала, закусывая булкой. И обязательно чай. Крепкий чай и три ложки сахара.

Странно, как со временем вкус чего-то незначительного становится знаковым. Тим выскребал ложкой скорлупу, и его отдохнувшее тело наполнялось давно забытой детской легкостью. Так бывало в самом начале каникул. Или в предпоследний день больничного, когда уже ни жара, ни кашля, а еще два дня свободы. Можно лежать, читать книжки и пить малиновое варенье, разведенное в горячей воде с лимоном.

– На работу-то поедешь? – спросила бабушка, не отрывая взгляда от телевизора.

– Не. – Тим положил еще один кусок сыра на булку и подлил себе чая.

– А делать чего будешь?

– Книжку почитаю.

На экране появилась ростовая вульва, заиграла веселая музыка, и ведущая принялась читать разудалое стихотворение о клиторе.

– Вот же ж срамота, – проворчала бабушка, но программу не переключила.

Тим поспешил оставить ее наедине с тайнами устройства женского тела, забрал бутерброд и пошел к себе. Книжку и правда стоило почитать.

Совершая преступление против авторских прав, принадлежащих родному издательству, Тим успел дожевать бутерброд, застелить постель и улечься на покрывало, укрыв ноги пледом. Выдуманная простуда легонечко свербела в горле. От нее хотелось не кашлять, а только понижать голос и шмыгать носом. Времени натикало – половина второго. Загрузив скачанный файл в приложение для чтения, Тим набрал Данилевского. Старик ответил на втором гудке.

– Добрый день, дружочек! – Голос показался бодрым. – Как труды ваши ратные?

– Григорий Михалыч, а я приболел, – сорвалось с языка, хотя врать Данилевскому о простуде Тим не планировал. – Простыл, кажется.

– Ох ты ж неприятность, – засокрушался старик. – Выпейте чайку, Тимур, и подержите ноги в тепле.

Выпитый чай все еще грел, ноги покоились в надежном месте.

– А я уже. Вы-то как?

– Не поверите, редактирую статью! – похвалился Данилевский.

Это и правда было удивительно. Старик давно уже отказывался от всякой работы, ссылаясь на слабость зрения. По секрету он признался Тиму, что отказы его – не что иное, как проявление постыдного снобства. Очень уж тоскливыми и пустыми виделись свежие статьи тому, кто начитался всякого за последние полвека.

– На что же вас уломали?

– О, милый друг, там изумительный текст про судилище над Бродским. Правлю малые крохи, а сам наслаждаюсь материалом.

– Я только сегодня о нем вспоминал, – признался Тим.

– О Бродском? Достойный литератор ни дня не может провести без мыслей об Иосифе Александровиче.

Они посмеялись. Тим все думал, как бы сказать старику, что сегодня к нему не приедет. Очень уж хотелось провести день, лежа с дурацкой книжкой. Можно было бы попросить бабушку пожарить драников. Да, драников со сметаной.

– Дружочек, вы сильно обидитесь, если я попрошу сегодня меня не отвлекать? – спросил Данилевский первым. – Статью надо закончить к утру. Планирую поработать до темноты. И встать пораньше, чтобы на свежую голову…

– Да, конечно! – облегченно выдохнул Тим. – Только не засиживайтесь.

– Ни в коем разе! Сами знаете, глаза уже не те… Слеп, как крот.

Они еще поохали про зрение и очки, которые, как ни подбирай, все равно не то. Тим нажал отбой с пугающим привкусом пыли во рту. Данилевский уходил в старость со всеми этими жалобами, странностями и привычкой тянуть пустые беседы о здоровье, погоде и тарифах на электричество. Может, работа над статьей о Бродском его взбодрит? Не мог же Бродский интересоваться, будет ли пересчет по отоплению в новом периоде.

Бабушка на кухне сделала телевизор громче и включила воду. Ода клитору сменилась обсуждением качества молочной продукции в «Пятерочке». Тим нащупал под кроватью наушники, выбрал подборку инструментала для чтения и открыл скачанный файл.

«Она кричит:

– Давай, отрежь, чего ты смотришь? Отрезай!

От нее пахнет скисшим вином. Миша отворачивается. Он уже не плачет. Нет. Он смотрит в окно. Стемнело, включили фонари, желтые-желтые, как ночник.

– Режь, я сказала! – все кричит мама и тянет Мишу за руку, больно тянет, до красных пятен на запястье. – Чтобы духу этой твари здесь не было!

Тварь валяется на полу возле тумбочки. Серый плюшевый бок. Оранжевая футболка задралась, и под ней тоже серо. Бегемот лупоглазо уставился в потолок. Он не знает, что Миша должен вспороть его мягкое брюхо ножницами. Их мама держит в свободной руке. Трясет ими. Взмахивает, как шпагой. Рассекает воздух. Ножницы все ближе к Мише. Они блестят в полумраке комнаты. И желтый свет фонарей становится тоскливым, больным. И Миша тоже заболевает. Тяжелеет голова. И очень хочется плакать. Но он держится.

Мама рыдает за обоих. Слезы текут по щекам темными ручьями размытой туши прямо на белый воротничок платья. Когда мама заметит это, то раскричится еще сильней. Она всегда кричит и плачет, если возвращается ночью. Если пахнет прокисшим вином.

– Режь! Или мне самой? Самой, да? – воет она. – Опять самой? Ты ради меня не можешь? Эту гадость? Ради матери? Да я на тебя всю жизнь!..

Ножницы падают на пол. Мама валится следом, бьется об пол, стонет, как большая раненая собака. Слезы начинают вытекать из Миши сами собой. Так бывает, когда ты маленький, а их много.

Миша подбирает ножницы и садится перед бегемотом на корточки. Бегемота подарил дядя Саша. Мамин друг из театра. Кажется. Он приходил уже четыре раза. Мама при нем громко смеялась, курила и расстегивала три верхних пуговицы на блузке, а дядя Саша подливал ей в рюмку коньяк. Миша смотрел на них во все глаза. Ему было весело и немного страшно. И веки щипало от сигаретного дыма. Потом мама брала его за руку, вела к шкафу и распахивала одну створку.

– Забирайся, – шептала она. – И спи. Понял?

Миша послушно укладывался внутри и зажмуривался быстрее, чем мама закрывала дверцу.

– А чего это он туда? – спросил дядя Саша в первый вечер.

– Только там и спит, – расхохоталась мама чужим, не принадлежавшим ей смехом. – Он у меня немножко того.

Миша засыпал раньше, чем переставали звенеть рюмки. Ему и правда хорошо спалось среди пахучих маминых платьев.

В последний свой визит дядя Саша всучил ему бегемота.

– На, пацан, тащи в свой шкаф.

Бегемот прижился. Дядя Саша – нет. Мама становилась все мрачней. Миша старался не попадаться ей на глаза. Прятался за створками шкафа, обнимал бегемота, а тот смотрел понимающими круглыми глазами-бусинками.

Дядя Саша сказал маме, что никогда больше не придет. Без него в их доме места для бегемота не было. Мама продолжала выть, пока Миша кромсал плюшевое тельце портновскими ножницами. Первыми он отрезал бусинки глаз, чтобы бегемот не видел, как Миша плачет».

Вырванный из середины текста эпизод Тим прочитал не отрываясь. Сгущенные краски, подлые обороты, нацеленные на слезу, которую обязательно должен был пролить любой, кто только может представить себе и пьяную мамашу, и хрупкого мальчонку в шкафу. А еще бегемот этот чертов. Надо же было так придумать. Не мишка, не кукла какая-нибудь. Бегемот. Чтобы выпуклей образ, чтобы наверняка запомнился. Тим смахнул приложение с экрана телефона. В голове сама собой сочинилась простыня ироничного текста о том, как просто и топорно умеет беллетристика выжимать эмоции из малоискушенного читателя. Канал Тима в телеграме был анонимным. Свое инкогнито он поддерживал с особой тщательностью. Только так можно было свободно и открыто писать обо всем, включая Зуева. Пусть и Шифману перепадет немного славы от окололитературного трутня.

В «телеге» висела пара непрочитанных сообщений от Ельцовой. И еще одно. Из секретного чата. Утром его и в помине не было.

«Тимур, вы не могли бы встретиться со мной? Сегодня в пять. Где-нибудь на Чистых. Тетерин».

Вымышленная простуда скукожилась и прошла. Уютное покашливание прекратилось. А вот спина начала привычно поднывать.

– Ты куда? – спросила бабушка, когда Тим пронесся мимо в поисках свежих носков. – А я драников пожарить хотела.

– Не хочу я драников, ба, – пробормотал Тим, сам не понимая, с чего так засуетился.

До пяти оставалось полтора часа. Достаточно, чтобы заскочить в центр и прикупить себе длинный шарф. Не как у Шифмана, конечно. Но похожий.

6. Два борща и «клюковка»

Я

Фотография жжет сквозь карман. Большей пошлости не придумать, но зуд зарождается под ней и расползается по коже. Я пытаюсь почесать бедро через пальто, облегчения мои жалкие трепыхания не приносят. В заполненном наполовину вагоне душно, пересушенный воздух курсирует от потолка к полу, от него чешутся глаза. Напротив меня сидит тетка из тех добротных представителей граждан, которые поджимают губы, когда видят перед собой патлатого неуча, фрилансера в оверсайзе, небось, папа с мамой кормят до сих пор, а он тут расселся, смотреть на такого тошно. На меня то есть.

Но смотреть тетка все равно продолжает. Больше в вагоне ничего интересного не происходит. Только наша молчаливая дуэль. Пока тетка ведет. По-рыбьи равнодушно моргает, разглядывает меня с вялым пренебрежением. А у меня чешется нога, ломит шею, и перманентное желание сдохнуть переходит все мыслимые границы. Можно пересесть, можно послать тетку к черту, можно забить, ткнуть в уши музыку и задремать до прибытия на вокзал.

Бедро зудит так отчаянно, что я лезу в карман пальто и чешу его оттуда. Жест вызывает у тетки активный интерес. Ловлю ее взгляд, медленно и со вкусом облизываю губы. Тетка вспыхивает яркими пятнами. Я вижу капельку пота, выступившую у нее под носом. Продолжаю чесать многострадальную ногу. Карточка в кармане гнется, только бы не помять из-за этой дуры. Но дура уже встала, подхватила сумку и поковыляла в другой вагон, гневно на меня оглядываясь. Я помахал ей на прощание.

Разглаживаю фото, но не достаю. Потом. Вот вернусь домой. Выложу его на стол перед Катюшей, и пускай сама разбирается. Хотела отыскать беглого папашу – на вот тебе, поиграй в Шерлока, разыщи человека со снимка тридцатилетней выдержки, будь так добра.

– Молодой человек… – Девчонка возникает в проходе и низко надо мной наклоняется.

На секунду мне кажется, что сейчас она меня поцелует. Прижмется губами, такими же сухими, как мои, горячими-горячими губами девочки, оказавшейся со мной в одной электричке, чтобы поцеловать меня, осатаневшего до последнего края. Но она одергивает синий пиджак, и я узнаю форму сотрудника РЖД. Поцелуй откладывается по техническим причинам, просим извинить за доставленные неудобства.

– Ваш билет, пожалуйста.

Долго копаюсь в карманах, наконец нахожу заветную бумажку с правом приехать к матушке и свалить от нее обратно. Девчушка делает отметку и возвращает билет. Я затыкаю уши и остаток пути на повторе слушаю о том, как лысеющий рокер из города на Неве клянется, что никому меня не отдаст.

 
Разорваны все линии
Ведущие с небес
Веди меня, держи меня
Пока я не исчез[4]4
   Здесь и далее текст песни Animal Джаz – «Никому».


[Закрыть].
 

Вздрагиваю от звука эсэмэс. Никто в этом мире не пишет их больше. Даже Павлинская научилась пользоваться мессенджером. Но Катюша не приемлет изменений в регламенте. Если мы нашлись в отживших свое эсэмэсках, то и продолжим ими перекидываться, пока смерть не разлучит нас, что в нашем случае означает – пока оператор не отменит услугу в силу ее ретроградности. В наушниках продолжает играть. Гитарный риф пробирается до позвоночника и оседает там. Дослушиваю его перед тем, как посмотреть на экран.

 
Гольф в дюнах, дискотеки во дворцах
По линиям метро
Любовь уходит, остается страх
Плач северных ветров
 

«Как успехи?»

Лучше не бывает, милая. Я потратил половину дня на бессмысленное путешествие по задворкам области и своей никчемной жизни, чтобы выудить у матушки самую кроху нужной тебе информации.

 
Расплавь меня взглядом
Взорви словами
Останься рядом
И пусть обманешь
 

А теперь – мчать домой, рассказывать, как все прошло, виниться, что прошло нерезультативно. А ты будешь дуться, злиться и гримасничать. А я буду пить кипяток с лимоном, потому что я всегда пью кипяток с лимоном, когда хочу выпить водки, а водки нет. Мы вообще не держим в доме спиртного. Тебе нельзя, Миша, у тебя мать пьющая, как можно, ты же видел, к чему это приводит, Миша. Ой, да заткнись.

 
Читаю по губам
Пью тишину
Я не отдам
Тебя никому.
 

«В процессе», – набираю я, когда вагон причаливает к перрону, и процесс моего прибытия на вокзал таки заканчивается.

Фото невыносимо меня мучает. Надо бы на него посмотреть. Достать, перевернуть и посмотреть. Вместо этого я выхожу на площадь трех вокзалов и присаживаюсь на бетонный бортик фонтана, накрытого после Дня города аккуратным коробом, мол, праздник кончился, расходимся, граждане, хватит любоваться красотами архитектуры, взгляните лучше, какую отменную плитку мы для вас положили. Не опять, а снова.

Мой список контактов в телеграме на редкость аскетичен. Бот-переводчик. Новостной канал. Два литературных обзорщика: первый – изумительного ума девица, строчащая на все платформы сразу про книги, которые я хотел бы, да все не соберусь прочитать, второй – анонимный и такой язвительный, что я не могу отказать себе в удовольствии читать его регулярно. И все. Ни тебе дружественных чатиков, ни воздыхательных особ, которые по ночам шлют интимные фото, а к утру передумывают, оставляя после себя стыдливое «это сообщение было удалено». И никого, с кем хотелось бы выпить, отчего выпить хочется еще сильнее.

Листаю контакты и нахожу новый.

С малюсенькой аватарки на меня глядит обладатель фарфоровых мочек. Даже у серого мальчика в дутом пуховике есть жизнь, в которой точно отыщется приятель для короткой и яростной пьянки. Ну что, Тимур, любишь ролевые игры? Сегодня ты – мой въедливый редактор Перкинс, а я – красавец Томи Вулф, кажется, его играл Джуд Лоу. Да, отлично, мне нравится Джуд Лоу, а тебе придется потерпеть. Пойдем-ка выпьем с тобой, новый друг, как принято у нас, литературных трутней.

До Чистых – семь минут в потном метро. У меня еще есть время, чтобы дойти пешком. И я иду. От холодного ветра, хлещущего по щекам, свежеет в голове. И фото, по ощущениям успевшее разъесть бедро до кости, успокаивается, будто его и нет у меня в кармане. Будто вообще ничего нет.

В ресторанном дворике на Кривоколенном развесили огоньки, словно это могло доказать кому-то, что осенью тоже нормально. Что отсутствие солнца – ничего. И ветер с мелким ледяным дождем. И липкий снег. И расквасившаяся грязь под ногами. Я старательно не ведусь. Обхожу лужу, смотрю, как меркнут в ней эти самые огонечки, и наступаю в самую жижу. Носок левого кроссовка промокает. Ну, и кому чего доказал, Мишенька? Кому и чего, дружок? Прохожу мимо пахнущего тестом и сыром двора, иду дальше, заруливаю в рюмочную – стекло, деревянные столы, аккуратно сколоченные под небрежность и умело выкрашенные под старость, фикусы в гигантских горшках на полу – приходится лавировать между ними, выискивая место в глубине полупустого зала.

– Один будешь? – спрашивает бородатый тип возле лестницы.

Качаю головой, поднимаюсь на второй этаж и приземляюсь на одну из мягких зеленых подушек – такие раскиданы по всем лавкам, стиль стилем, а выпивающим гостям должно быть мягонько.

– У нас сегодня борщ классный, – продолжает все тот же бородач и нависает надо мной так, что я снова представляю, как тянутся ко мне чужие сухие губы. – Принести?

Есть не хочется, но я соглашаюсь. Тип уходит, унося с собой и бороду, и губы, и вскоре возвращается с эмалированной кружкой на жестяном подносе.

– У нас сегодня друг из Киева за стойкой, это настоящий украинский борщ, прикинь! – восторженно выдает он и ставит передо мной кружку.

Внутри лениво плещется раскаленное свекольное варево с жилками сала. К горлу подступает тошнота, но я креплюсь, выдавливаю улыбку, даже ложку беру недрогнувшей рукой. Бородач смотрит выжидающе.

«Спасибо, если вы мне понадобитесь, я вас позову», – хочу сказать я, но не говорю, а зачерпываю гущу и тащу ее в рот.

Борщ горячий и жирный, соленый, но сладковатый от проваренной свеклы, очень густой, с толченой картошкой, он чуть горчит луковыми шкварками. Вкусный, какой же он вкусный! Дорогой Бог, если ты есть, то я сегодня в твоих любимчиках.

– То-то же, – удовлетворенно кивает бородач и растворяется.

А я продолжаю есть. Ложка за ложкой, пока не вычерпываю свекольную амброзию до дна. Внутри становится тепло и сально. Сыто и как-то умиротворенно. До пяти еще полчаса, я делаю из кусочка бородинского хлеба комочек и катаю его по столу, пока выискиваю в почте рассылку с коротенькими рассказами и забавным названием, что-то про выдвижной ящичек на суржике.

В будний вечер рюмочная пуста. Рассказ удивительно хорош и легок. Коротко и емко – про нагрянувшего к престарелой мадам издателя, ее сумасбродную интриганку-дочь и неудачное сватовство. И сам я вдруг становлюсь легким и пустым. Ни тебе Павлинской в анамнезе, ни раннего подъема, ни дождя с ветром. Будто бы я родился на этой лавке, чтобы всю жизнь хлебать борщ и читать чужие истории без единой потуги сочинять свои.

– Михаил, добрый вечер! Я, кажется, не опоздал… А вы давно здесь?

Я позволяю себе дочитать последний абзац – молодая вертихвостка разыгрывает идеальную партию, топит издателя и сохраняет приличную мину, – отбрасываю в сторону бородинский мякиш и возвращаюсь в мир, где можно заказать себе еще кружечку свекольного варева, но и она не спасет. Нет, не спасет.

– Я здесь ровно на одну кружку украинского борща дольше вас.

Он стоит возле лестницы – странно длинный, но невысокий. Кромешно серый, только горло обмотано горчичным шарфом. Неумело обмотано, хочется подойти, развязать и завязать снова, но правильно. Так, чтобы не удавка и не ком. Даже пальцы ломит. Но я остаюсь на месте, только добавляю в голос дружелюбия:

– Очень рекомендую борщ, кстати. За стойкой сегодня друг заведения, он из Киева, это, как вы понимаете, обязывает…

Когда мне неловко, я говорю. Забалтываю себя, чтобы не начать до крови отковыривать ногти. Мальчишка от моего словесного потока теряется. Пока он мнется, я успеваю подозвать услужливого бородача, заказываю две клюквенные настойки и прошу повторить борщ.

– Тимур, чего вы стоите-то? – Он вздрагивает. – Садитесь.

Медленно опускается на скамейку, комкает шарф, эту свою горчичную нелепость, и смотрит на меня. Смотрит и молчит. И я молчу. И это так бессмысленно, что тянет захохотать. Меня снова спасает бородач, благослови рюмочный боженька его душу.

– Угощайтесь, – улыбаюсь я, как заправский хозяин, а сам тянусь к рюмке и опрокидываю в себя ее содержимое.

Перехватывает дух, становится горячо и в носу щиплет. Вдыхаю глубоко, выдыхаю шумно. Открываю заслезившиеся глаза. Тимур смотрит на меня испуганно и изумленно. Какого черта я вообще его позвал? Можно было отлично выпить у барной стойки. А теперь куда его? Не прогонять же.

– Как борщ?

Тимур замечает, наконец, что перед ним стоит кружка, и улыбается. «Клюковка» во мне начинает свою благостную работу, я улыбаюсь в ответ и выпиваю вторую. Проходящий мимо нас бородач подхватывает пустую стопку из моих рук, я киваю ему, мол, повтори. Он машет растопыренной пятерней – сколько? Киваю в ответ на его пятерню и добавляю к ней свой вытянутый палец – шесть. Остается ждать, наблюдая, как мальчишка расправляется с борщом. Это самая странная встреча из всех, мною назначенных. Но снаружи темно и мокро, а внутри наливают огненную воду с болотной ягодой. Выбор очевиден.

– У вас с рукописью проблемы? – осторожно пробует почву Тимур.

К уголку его губ прилипла палочка укропа. Стараюсь на нее не смотреть и тут же выпадаю из реальности, потому что от холода улицы и жара рюмочной любые мочки любых ушей обязательно розовеют. Титаническим усилием отворачиваюсь.

– Нет.

Лаконично и коротко, самое то, когда на стол водружается деревянная подставочка с шестью порциями «клюковки». Тимур замолкает. Я прямо вижу, как судорожно проносятся в его голове дальнейшие варианты развития беседы.

– Значит, проблем нет?

– Нет.

Верчу в пальцах рюмку, в глубине ее тревожно дрейфует темная ягодка. От скорой встречи с ней у меня сводит зубы. Наверное, Катюша права, привязанность к алкоголю у меня от Павлинской. Нужно за это выпить.

– Миша, у вас точно все хорошо? – спрашивает Тимур и накрывает мою руку своей.

Я вздрагиваю, настойка выходит из берегов.

– Нет. – Пока я промокаю пролитое салфеткой, речевой аппарат совершает саботаж: ответ сам собой выскальзывает изо рта, и его уже не отменить.

Я отставляю полупустую рюмку в сторону, чтобы повернуть беседу в безопасное русло, но кто-то другой берет на себя управление моим чуть захмелевшим телом. Этот кто-то роется в кармане, вытаскивает фото и осторожно выкладывает его на стол. Обратной стороной вверх, хоть на этом спасибо.

– Вот. Я хочу, чтобы вы взяли это на хранение, – говорит он, который я, но совсем нет, я бы никогда не отдал фотографию случайному мальчику в сером свитере с катышками на локтях.

Тимур замирает, смотрит на меня испытующе, но быстро сдается и тянется к карточке. Я успеваю перехватить его руку.

– Нет, смотреть не надо. Просто спрячьте. Отдадите, когда я попрошу, хорошо?

Пальцы у него холодные, с мягкими подушечками и крупными суставами, я держу их чуть дольше, чем следовало бы, но все-таки отпускаю. Слишком много прикосновений для встречи с редактором за кружкой борща. Что-то ты совсем сдаешь, Мишенька. Вали-ка домой.

– Это связано с книгой? – Он даже голос понизил, чтобы соответствовать уровню конспирации.

Киваю. И, в общем-то, не вру. Если бы не открытый Катюшей текстовый файл, я бы ни за что не поперся к Павлинской. Тимур понимающе молчит, потом осторожно забирает фото и прячет его во внутренний карман куртки. Я старательно смотрю в окно – там такая темень, что на деле я разглядываю себя. Волосы надо бы подстричь. Свитер хороший, но провонял немощью и валерьянкой, так что и его долой. А так ничего, довольно упаднически, самое то для квазиписателя. В отражении я вижу, как ерзает на скамейке Тимур, но не спешу ему на помощь. Говорить мне нечего, затягивать встречу, назначенную в сердцах, не хочется совершенно. Тимур из темного зазеркалья двигает к себе дощечку с рюмками, берет одну, пробует настойку на язык и тут же выпивает. Не дает себе вдохнуть и опрокидывает вторую.

– Вот теперь я вас догнал, – говорит он, немного отдышавшись.

И вечер перестает быть томным.

– Вы заметили, сколько здесь цветов в горшках?

– Пугающе много.

– Интересно, они с какой-то функциональной целью?

– Это же рюмочная… Думаю, в них блюют те, кто не успевает к раковине на первом этаже.

Смеемся, выпиваем еще, смотрим, как неодобрительно поблескивают нам круглые плотные листочки, лаковые настолько, что я встаю и трогаю их.

– Настоящие?

– К сожалению, да.

– Собираетесь воспользоваться?

– Воздержусь. Еще какое-то время.

Клюквенная настойка сменяется облепиховой. Она горчит и немного вяжет.

– Это же фикусы?

– Вон тот – фикус Бенджамина. Видите, сплетенный ствол и листья заостренные. А этот, если не ошибаюсь, бенгальский. Он выше, и листья у него широкие. Если не мешать ему расти, вымахает в целое дерево.

Я провожу пальцем по краю рюмки, собираю крупинки сахара и тяну их в рот.

– Если не мешать расти, любой может вымахать.

Не знаю, зачем это сказал. Пустая глупость. Еще бы стихи процитировал, болван. Сиди себе и пей. Но Тимур задумчиво кивает. Видимо, ему фальшивая философия заходит лучше, чем мне. Вот и ладушки.

– Откуда такие познания, Тимур?

– О фикусах? Бабушка выращивает. Сколько себя помню, постоянно возилась с ними. То поливает, то пересаживает. Ну и мы вместе с ней.

– У вас большая семья?

– Не очень. Мама с бабушкой. И мы с сестрой. Она еще студентка, учится в Первом меде.

– А у меня только матушка, – говорю я и запиваю сахар, горечь облепихи переходит в пьяную терпкость.

Тимур не отвечает, только смотрит настороженно. Знаю, о чем ему хочется спросить. Всем хочется. Каждый норовит вызнать: какова мера биографичности вашего дебютного романа, Михаэль? Сколько грязи из-под кровати вашей матушки пришлось выгрести, чтобы заслужить семь дополнительных тиражей? Найдется ли еще немного для повторения триумфа? Нет, не найдется. В этом-то и загвоздка, дорогой мой редактор. Потому мы и бухаем тут посреди недели. Потому ты и смотришь на меня так испытующе. И вот-вот спросишь. А я встану, расплачусь за выпивку и свалю. Хрен тебе, а не исповедь.

– А что вы читали? – спрашивает Тимур, не давая мне повода разыграть сценку по ролям. – Когда я пришел, вы же что-то читали?

Это было рюмок восемь назад. Мысли стали медленными и густыми. Вязкими, как облепиха, сладковатыми, как клюква. С острыми крупинками сахара.

– Да, рассказ… Знаете, есть такая платформа – дважды в неделю они присылают короткие рассказы. Классику всякую. И не классику тоже. На большую форму меня не хватает, а читануть три странички – самое то.

– Говорят, полезнее всего читать чужое и короткое. Там концентрация стиля, сюжета, ну, вся эта лабуда, которая складывается в хороший текст. Да чего я вам рассказываю. Вы сами это прекрасно знаете…

Не знаю. Потому что сам ничегошеньки не пишу. А Катюше стабильно плевать на чужую «лабуду», она и нашей-то не слишком озабочена. Но киваю одобряюще: говори, дорогой мой человек, побеседуем с тобой как два литератора, что еще остается.

– На прошлой неделе прислали «Лотерею». Ширли Джексон, кажется. Прочитал перед сном на свою голову.

– Это где камнями?..

– Ими, родимыми. Это же надо, правда? Вся эта трава яркая, дети, блин, в ней возятся.

– И камни! Камешки собирают в карманы! – Тимур хлопает ладонью о стол, звенят рюмки, но он не замечает, он раскраснелся и захмелел, даже блеклым быть перестал. – Там в самом начале, помните ведь, они собирают гладкие камешки. Это же уму непостижимо!

– И обсуждают учителей.

Я легко могу представить себе этих мальчишек. Точно такие же решали логарифмические уравнения на алгебре, а потом пинали меня за спортивным залом до первых, самых позорных соплей. Мне больше не хочется обсуждать ни рассказ, ни психологию мальчишек, собирающихся в группы от семи человек.

– Человеку вообще бывает очень весело бросаться камнями в другого человека.

Тимур считывает мой тон на лету. Румянец сходит с его щек. Надо же, какой эмпатичный нашелся. Наверное, и с бабушкой своей фикусовой ладит. И с сестрой. И со всем ее Первым медом. Я злюсь и сам не могу понять почему. Осиротевший без фото карман тянет меня к полу. Времени натикало восьмой час. Надо подрываться и мчать домой.

– Вам уже пора? – спрашивает Тимур и послушно тянется к шарфу, брошенному на лавочке рядом со мной.

На среднем пальце правой руки у него мозоль. Трогательная детская натертость. Так бывает, если часто пишешь карандашом или ручкой.

– Работаете с бумагой?

Он отдергивает руку, трет покрасневшие от выпивки глаза.

– Стараюсь. От экранов зрение ужасно садится. Скоро на мой минус линз не найти будет.

И обезоруживающе улыбается, как умеют только близорукие книжные задроты.

– Надо с собой побережней.

– И вам тоже, – говорит он тихо-тихо, неслышно почти, так, что кажется, будто мне послышалось. – У вас вид человека, в которого камнями уже бросали. И не раз.

Заставляю себя скорчить насмешливую мину, развожу руками, дескать, виновен по всем статьям.

– Образ такой, сами понимаете, надо соответствовать.

И все. На этом хватит. И так затянул донельзя. Вон как понесло бедолагу. Еще навоображает, что мы теперь друзья сердца и беседовать нам на душещипательные темы до утра.

– Вы собирайтесь, я спущусь к бару, оплачу.

И пока он возится с курткой и шарфом, успеваю сбежать по лестнице. Голову ведет, углы становятся мягче. Все углы. Внутренние и внешние.

– Посчитай нас, – прошу бородача.

– Разделить? – уточняет он.

Вспоминаю катышки на редакторских локтях. Качаю головой.

– Нет, сегодня я угощаю.

* * *

Мы выходим наружу. Пахнет сыростью и концом всего, что еще недавно было живым. В осенних сумерках нет ничего томительного, ничего предвкушающего. Даже тоска не красива, даже уныние не привлекает своей упаднической красотой. Только грязь и затухание с единственным условием – сдохнуть в тепле и сухости.

– Сколько с меня? – спрашивает Тимур.

– Это я вас пригласил, так что нисколько.

– Значит, в следующий раз с меня.

Надо же. В следующий раз. Какой шустрый мальчик. Пожимаю плечами и иду. Меня плавно покачивает. Нужно брать такси. Никогда не умел рассчитывать степень опьянения, подходящую для возвращения домой без лишних затрат. Останавливаюсь возле подземного перехода. Какая-то жалкая старуха мнется перед ступенями, лопочет неразборчиво, смотрит из вороха грязного тряпья водянистыми глазами. Тимур что-то говорит, но я не слушаю. Я смотрю на бабку, на пыльные складки ее морщин, на волосатую родинку под носом, на прозрачные волосенки, торчащие из впалых щек, и не понимаю: зачем она живет? Какой в ней смысл? Если всем этим руководит незыблемый закон энтропии, то как она – нищая старуха у перехода через Чистопрудный бульвар – помогает этому миру рассеивать энергию? Чем? Вот этими жамкающими челюстями? Трясущимися пальцами? Сгорбленной спиной? Зачем она мирозданию? А если даже она нужна, то почему я не нужен совершенно? Я же лучше, моложе, сильнее. Почему в ее жизни смысла все равно больше, чем в моей?