Текст книги "Клуб Первых Жен"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klub-pervyh-zhen-2936.jpg)
Автор книги: Оливия Голдсмит
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Анни необходимо было с кем-то поговорить, поделиться своими мыслями об этом ужасном письме. Кому же она может позвонить? Она подумала о Бренде. Она была хорошим другом, человеком большой души, но иногда как бы немного бесчувственной. Ладно, Бренда так Бренда.
У Бренды телефон не отвечал, и следующий звонок Анни сделала Элиз. Анни знала, что у Элиз утонченная, чувствительная натура, но в ней нет той сердечности, которой обладала Бренда.
У Элиз тоже никто не брал трубку. Анни почувствовала, что ее гнев сменяется печалью. В сущности, в ее жизни был только один человек, сочетавший в себе все черты, которые она хотела бы видеть у друга, – это был ее сын Крис. Несмотря на его сердечность и доброту, она не хотела взваливать на него все это. Но человек не в состоянии пережить такое в одиночку, подумала Анни, и Синтия тому пример.
5
БРЕНДА НЕ РАССТРОЕНА
После траурной церемонии Бренда рассталась с Анни и Элиз и пошла по Мэдисон-авеню в сторону жилых кварталов. Она, конечо, могла взять такси, но предпочла идти пешком. Только сейчас она почувствовала, что хочет есть. Еще не было и полудня, но она уже умирала от голода. Порывшись в сумочке, Бренда нашла пол-плитки шоколада и тут же ее съела, но голод не прошел. Слава Богу, недалеко была пирожковая «Гринбергз». Но она оказалась закрыта.
Ну ладно, она найдет что-нибудь еще. Сегодня ей нечего делать, а встала она в семь утра, поэтому неплохо бы не торопясь перекусить. Сейчас ей не хотелось соблюдать всякие там диеты. Не то чтобы она расстроилась из-за Синтии Гриффин, вовсе нет. Эта женщина была холодной сукой, и она получила все, что заслужила. Бренда помнила, как ее Тони, одного из всего класса, не пригласили на день рождения к Карле Гриффин. Ничто так не обижает людей, как боль, причиненная их детям. Это было в том году, когда они переехали в Гринвич, а в следующем году они оттуда уже уехали. За все это время только Анни и отнеслась к ним по-человечески, но Анни всегда ко всем хорошо относится. В то время она и Аарон боролись за медаль «Подвижник месяца».
«Кому нужна была вся эта ерунда с Гринвичем и населяющими его белыми англосаксонскими протестантами?» – размышляла Бренда. Гольфом или еще чем-нибудь в этом роде Бренда не увлекалась, и, уж конечно, они переехали не ради Тони или Анжелы, хотя ее муж так и говорил. На самом деле это было сделано ради самого Морти, как и все остальное.
– Для тебя, малышка, – говорил он и дарил ей норковую шубу, драгоценности или новое платье (всегда на размер меньше, как будто это заставило бы ее похудеть). Сначала все было для нее: и дом в Гринвиче, и двухэтажная квартира, и картины, и яхта. Начхать она на все это хотела.
Ей потребовалось много времени, чтобы понять, что за всем этим стоит. Слишком много времени. Год за годом он морочил ей голову. Это вранье не прекращалось никогда. Морти кого угодно мог одурачить, по крайней мере, на какое-то время. А сейчас он стал Морти Кушманом, Неистовым Морти, его лицо не сходит с афиш и постоянно мелькает в телевизионной рекламе. Самая успешная в мире, быстро растущая розничная торговля, две сотни магазинов по всей стране, торгующих товарами с именным знаком ниже их номинальной стоимости.
Теперь он владеет двухэтажной квартирой на Парк-авеню, яхтой, картинами, всем этим барахлом. Он всегда доказывал, что у него мало денег, что он выходит за рамки бюджета. Но сам же и был этому виной. «Бум и банкротство» старины Морти. Был ли он богат или же беден? Был ли его чек обеспечен деньгами или нет? Кто знает? Она не могла запомнить, сколько раз запаздывала с выплатой взносов за кооператив по его вине. Она не могла смотреть своим соседям в глаза. А чеки, возвращенные банком в школу, где учился Тони, из-за отсутствия наличных денег на счету плательщика. Ей это все осточертело. Когда они разводились, Морти ныл что-то такое о детях, движении наличности и закладных, и она успокоилась только тогда, когда он купил ей плохонькую квартирку на углу Пятой и Девяносто шестой улиц, стал платить за обучение детей в школе и выплачивать кое-какие алименты. Ее обвели вокруг пальца как идиотку. Даже такая смазливая дурочка, как Роксана Пулитцер, нажила кучу долларов на своем разводе, а она, Бренда Морелли Кушман, осталась ни с чем. Морти, этот дешевый потаскун, неплохо поработал.
Бренда купила себе пакетик миланских пирожков «Пеперидж Фарм» в дорогом корейском заведении на Сорок восьмой улице, а затем направилась к Восемьдесят шестой. Она поест в «Соммерхаус», если он уже открылся. Это место, куда приходят пообедать всякие леди, но зато там всегда подают отличных цыплят с виноградом, приправленных кэрри, и такой крем-брюле, что пальчики оближешь. Может быть, она возьмет что-нибудь для своей дочки Анжелы, если примут ее карточки.
Когда она добралась до ресторана, он как раз открывался, и это ее приятно взволновало. После ее просьбы найти ей место тоненькая особа за служебным столиком вскинула брови.
– Вы одна? – спросила она.
– Да, но ем за двоих, – резко ответила Бренда.
Из вредности служащая посадила ее в самый конец зала, около подсобного столика официантов, хотя зал был абсолютно пуст. И все потому, что она была одна. Толстая одинокая женщина средних лет Бренда чувствовала себя слишком усталой, чтобы поднимать шум.
Иногда она совершенно теряла присутствие духа, как было, когда она разводилась. Ей надо было не отступать. Господи, да не любит она Морти. Она и вспомнить не могла, когда испытывала к нему это чувство. Но ей надо было не отступать и добиваться более выгодных материальных условий. Проклятый юрист Лео Джилман обманул ее, притворился другом семьи. А представлял ее маленький Барри Марлоу, потому что Морти за все заплатил. Оба юриста были в сговоре. Иначе просто быть не могло.
И дело совсем не в деньгах. Они ее никогда не волновали. Она была дочерью Винни Морелли и росла, ни в чем не нуждаясь. Но, как дочь Винни Морелли, она не любила, чтобы из нее делали дурочку, и особенно злило то, что Морти все еще имеет над ней власть. Если он задерживал выплату алиментов, ей, и Тони, и Анжеле приходилось нелегко. Морти был подлецом, по крайней мере по отношению к ней и ее детям.
Трудно даже представить его с этой светской блондинистой штучкой Шелби Симингтон. Сейчас она открывает художественную галерею. О ней пишут журналы. Южная Мери Бун. Тащит Морти за собой в общество. Стоит взять любой экземпляр «Пост» или «Ньюс», как обязательно увидишь их снимки в колонках светской хроники. Она покачала головой. Сколько он платит газетчикам? Да уж во всяком случае больше того, что посылает ей. Можно ручаться, что эти чеки не возвращаются банком из-за отсутствия денег на счету плательщика.
«Да, – подумала она, – Морти следует наказать. Но кто это сделает? Отец умер. Брат, неудавшийся комический актер, в Лос-Анджелесе. Что же делать? Подать на Морти в суд? Ерунда. Может, следует обратиться к двоюродному брату Нунцио. Боже, я не видела его целую вечность. Чем он занимается сейчас? Все еще занят в обувном деле? Или нет, в строительном». Она представила Морти, замурованного в одну из опор брукнеровской скоростной автомагистрали, и улыбнулась. Отец как-то сказал, что ее строительство никак не закончат, потому что нужно ставить все новые и новые опоры. Потом можно устроить представление на сцене, посвященное памяти Морти. Она вновь улыбнулась.
Вообще, Морти обожал тратить деньги на всякую показуху: необыкновенные яхты, новейшие автомобили, костюмы от Бижана, причем в этом магазине они были о себе такого мнения, что иначе как по предварительной записи в него невозможно было попасть. Ну а вот нижнее белье он покупал где-нибудь неподалеку, в магазинчике типа «Джоб Лот». Собственно, белье и навело ее на мысль, что он начал изменять ей: он купил шелковые трусы от Сулки. Когда они переехали в двухэтажную квартиру, он вызвал их знакомого дизайнера Дуарто для отделки общей комнаты, библиотеки, столовой и гостиной, но до спален дело так и не дошло.
– Знаешь, – сказал он, – их ведь никто, кроме нас, не видит. Ей-то было, в общем, наплевать. Она терпеть не могла все эти розы и прочую ерунду в английском стиле. В конце концов, кого они обманывали? Уж конечно, не Дуарто, который знал, какой у них вкус. Он осмотрел их прежнее жилище и сделал вид, что ему чуть плохо не стало. Отдышавшись, спросил со своим очаровательным акцентом:
– И сто зе вы здесь делаете, миссис Кушман?
– Как что? – переспросила она. Вообще-то он был мировой парень, если не обращать внимания на его великосветские замашки. Когда они оставались вдвоем, то иногда закусывали вместе и постепенно стали большими друзьями. Он с облегчением узнал, что Бренда не стремится получить его работу в кредит. («Они всегда хотят кледит, знаес ли. Они говолят, сто сами мне помогали. Как будто они могут выблать нузный оттенок. Ха-ха!») Ему нравилось, что она не требует от него протекции в высшем свете. («Сто-то мне не велится, что ты и Анна Басс мозете сблизиться»). Он заставлял ее смеяться, а она его, а из Морти он выколачивал денежки, но так он поступал со всеми клиентами.
Когда-то Дуарто был просто бедным кубинским парнишкой, выбившимся в люди благодаря тому, что стал любовником своего босса, но теперь он всем говорил, что он испанец из Барселоны и что Гауди его кузен. Бренда обещала никому не рассказывать его секрет.
– Они не знают, сто значит у нас слово «гауди», – смеялся он, смешно выговаривая слова. Конечно, сейчас Даурто был очень известным человеком. Его стиль (Бренда считала его вычурным) – это избыточная роскошь. Он любил все задрапировывать тысячами ярдов струящейся ткани, создавая при этом эффект «тысячи и одной ночи» в несколько обновленном варианте, и стильные иллюстрированные журналы по дизайну жилищ называли его Султаном Шелка.
Но действительно сблизились они в последние полгода. Любовник Дуарто, Ричард, заболел. Когда Дуарто рассказывал об этом Бренде, он был совершенно расстроен и рыдал в ее объятиях как дитя. Теперь каждый день Бренда отправлялась в больницу «Линокс Хилл» проведать Ричарда и приносила с собой что-нибудь приготовленное ею, а чаще купленное в магазине. Она играла с ним в карты, читала ему газетную светскую хронику, кормила его. Она замечала, как он слабеет, как тяжело ему было уже говорить и даже следить за ней глазами, и она также видела мучения и растерянность Дуарто.
Сейчас ей не хватало Дуарто, ей нужна была его поддержка. Похороны были ужасные. «Да начхать я хотела на эту Синтию, – сказала она себе яростно. – Когда-то наши мужья вместе занимались бизнесом. Синтия приглашала нас в Гринвич, потому что Джил заставлял ее это делать. Она меня считала вульгарной, а я ее скучной и неестественной. И обе мы были правы».
Бренда наконец сосредоточилась на меню. Подошел официант с корзиной, в которой, Бренда это знала, были крошечные горячие печенья и земляничное масло, прославившее этот ресторан. Она приподняла сложенную салфетку, накрывавшую корзину. Два одиноких печенья катались по ее дну.
– Эй, а где же остальные малышки? – спросила она официанта. – Принесите-ка мне всю семейку. Потом я возьму салат из курицы с соусом кэрри, салат из моркови с изюмом, а на десерт крем-брюле.
– Не хотите ли другие фирменные блюда?
– Нет, спасибо.
Он взглянул на нее, раздраженный тем, что его игра не удалась, – просто еще один безработный актер был в плохом настроении. Ну а она-то не была в плохом настроении. Она себе не может этого позволить. Похороны ее не расстроили. Ее вообще ничто не расстраивает. Она съест свой ленч, потом пройдется до кондитерской «Сладкое на десерт», купит несколько эклеров и будет дома как раз к приходу Анжелы.
На ужин у них будет салат, ну а завтра она за собой проследит. Она знала, что ей не следует столько есть и что после она пожалеет об этом. Но в этот момент Бренда просто умирала от голода. Но не была расстроена.
Выйдя из лифта на своем этаже и на ходу роясь в сумочке в поисках ключей, Бренда, ловко удерживая коробку из кондитерской, чуть было не наступила на соседскую газету «Таймс», которую почтальон по ошибке бросил у ее двери. Она посмотрела вниз на газету, распахнула дверь своей квартиры и ногой зашвырнула ее к себе домой, а затем закрыла за собой дверь. Черт с ней, сказала она про себя. Никогда не нравилась ей эта штучка, председательша их кооператива, во все-то она лезет.
Сделала она это из вредности, потому что «Таймс» ее не интересовала. Слишком скучная это была газета и слишком объемистая. «Таймс» всегда мялась и рвалась, когда она пыталась ее просмотреть. В глубине души она предпочитала «Пост». Тайное удовольствие.
Бренда прошла на кухню и положила коробку с пирожными в холодильник, лизнув при этом шоколад на одной эклере. Она вернулась в гостиную, сбросила туфли и неловко опустилась на низкую софу. Взяв газету, начала перелистывать страницы не читая.
И вдруг она увидела рекламное объявление, извещающее о приеме на страхование всего ассортимента товаров Неистового Морти.
Бренда не могла поверить своим глазам! Руки ее так дрoжали, что раскрытые перед ней большие страницы «Нью-Йорк Таймс» вибрировали. Она чуть не пропустила эту рекламу, занимающую целую страницу. Сколько же она стоила? Это было совершенно в духе Морти: если надо пустить пыль в глаза, трать большие деньги. Но за это, возможно, ему и не пришлось платить. Бренда, женщина проницательная и обладающая здравым смыслом, знала, что не имеет ни малейшего представления о законах большого бизнеса. Но ведь то же самое можно сказать и о Морти, который сейчас на гребне везения. Она начала более внимательно изучать страницу.
Ассортимент был огромный, а страховщиком выступала фирма «Федерейтид Фандз Дуглас Уиттер». Это была фирма Джила Гриффина, она это знала. «Теперь, когда Морти со мной развелся и откупился от меня небольшой суммой и этой жалкой квартиркой, он выходит в люди. Я передала ему свои акции, когда он начал кричать о своей нищете и жаловаться на то, что заёмы и закладные его живьем сожрут. Хорошенькое дельце. Какие-то чужие люди сейчас наживаются, а я сижу на своей толстой заднице и только и жду чеков с крошечными суммами, да еще боюсь, как бы банк их не вернул из-за отсутствия денег на счету плательщика!»
Бренда встала и, даже не заперев за собой дверь, побежала в газетный киоск на углу. Там она купила «Уолл-стрит Джорнэл». Вернувшись домой, она начала внимательно, страница за страницей, просматривать журнал. И наконец, на странице девять, она нашла нужную статью.
В этой статье цены на товары, которые предлагал Морти, рассматривались как событие, по значимости сравнимое со вторым пришествием. То, что частное лицо, торговец в розницу, смог так быстро преуспеть, предлагая потребителю нужные ему товары по доступным ценам, рассматривалось как чудо современного бизнеса. «Его потрясающий метод позволил ему покупать по низким ценам и продавать по чуть более высоким, но главное его достижение заключается в том, что он фактически тратил ради клиентов свои собственные средства, что позволило ему добиться, с одной стороны, размаха, а с другой, создать свой собственный устойчивый покупательский рынок. Его замечательные рекламные ролики о Неистовом Морти, созданные рекламной фирмой «Парадиз-Лоэст Эдвертайзинг», превратили его самого и его магазины в американское чудо». Потрясающий метод? Да о Морти ли пишет журнал? Какая чушь! Да, он умел торговать, тут она должна отдать ему должное, но вообще-то он ни черта в бизнесе не понимал. Что это за фотография? Она посмотрела на имя, указанное под ней. Какой-то Аза Юэлл.
«Ну уж рассказала бы я старичку Азе, как Морти добивался таких низких цен до того, как у него появился этот новый метод». В течение многих лет Морти продавал телевизоры, стерео– и видеоаппаратуру прямо «с колес» грузовиков ее отца. Она была у него бухгалтером, поэтому уж она-то знает. «Тратил свои собственные средства», моя лапочка. Да он просто отмывал деньги. Что бы на это сказал Аза Юэлл?
Бренда вновь стала читать статью. «Развитие потребовало инвентарного контроля над товарной массой и высокотехнологичного анализа рынка, чему способствовало применение самого передового рассчетно-кассового оборудования, которое когда-либо устанавливалось у нас в стране». Это они что, пишут о провалившейся затее Морти с компьютерными кассовыми аппаратами? Тогда они не знают, как это было на самом деле. Она пожала плечами. Да что удивляться? Бренда всегда подозревала, что вся эта болтовня о большом бизнесе просто надувательство.
Но теперь надули ее. Возможно, Морти всего-навсего обманщик, но он сумел обвести вокруг пальца «Уолл-стрит Джорнэл» и «Федерейтид Фандз Дуглас Уиттер». А также Бренду. Во время развода Морти наверняка уже знал, что его компания собирается вырваться на лидирующие позиции, теперь Бренда это поняла. Ничего удивительного, что он так торопился все оформить. А она-то думала, что он заботится об устройстве ее материального положения. Чушь собачья.
«Ты черт-те на кого похожа, – подумала Бренда, посмотрев на свой толстый живот и на руки, испачканные типографской краской. Слезы навернулись ей на глаза, и она заплакала. – Я уродина. Мне сорок один год, я толстая и глупая. Мои руки в ужасном состоянии. Морти обманул меня, – повторяла она. Боже, какая же я кретинка!» Она забыла уже, когда в последний раз плакала.
Через некоторое время она успокоилась и вытерла лицо руками, размазав при этом краску вокруг глаз. Ну ладно, а что теперь? Она подумала было позвонить в «Нью-Йорк Таймс» и этому глупому Азе Юэллу в «Джорнэл», но заранее знала, что из этого ничего не выйдет. Чего ей действительно хотелось, так это позвонить одному из старых друзей своего отца и попросить его, чтобы он ноги переломал этому Морти. Она представила его на больничной койке, с ногами в гипсе на подвесе, и эта мысль показалась ей очень привлекательной. Но нет. От этого ей не станет легче платить за квартиру. Можно и вообще все забыть и попытаться опять найти работу бухгалтера. Ага, сказала она себе, и получать за это четыре доллара двадцать пять центов в час. Господи, да сейчас все компьютеризировано. Ну а если все же Морти проучить, ее-то вряд ли смогут арестовать. Но тогда Морти будет свободен от всяких обязательств перед нею. А, к черту.
Это было просто невыносимо – терпеть такое унижение. Предками Бренды со стороны отца был целый клан сицилийцев, для которых вендетта являлась образом жизни. Мать ее была еврейкой из среднего класса, она стыдилась своих родственников-гангстеров. Семье Бренды вообще-то было что скрывать. Даже сейчас, после смерти ее отца, главаря гангстеров, Бренда никогда бы не осмелилась обратиться к правосудию.
Она подняла телефонную трубку и набрала номер своего брата Нейла в Лос-Анджелесе, но там было занято. Она позвонила Анни, но у нее никто не отвечал. Потом попыталась дозвониться до Дуарто, но попала на его секретаря. Оставив все попытки переговорить с кем-нибудь, Бренда пошла на кухню, достала коробку с эклерами и съела все до единого.
6
ГРИНВИЧСКОЕ ВРЕМЯ
На следующее утро Элиз почувствовала ужасную колющую боль в левом виске, как раз около глаза. Она не отдавала себе отчета, как прошла эта ночь. У нее было какое-то странное состояние – она не помнила, как долго не могла уснуть, сколько проспала, и не представляла, который сейчас час. Ей казалось, что она потеряла ощущение времени. Иногда, просыпаясь, она отчетливо помнила свои сны, но, где она была вчера вечером, не могла сказать. Бывали дни, когда она просыпалась с мыслью о том, что-то, что ей приснилось, произошло на самом деле. Случалось и так, что, просыпаясь, она не знала, где находится. Тогда она лежала очень тихо, охваченная ужасом, не решаясь пошевелиться или зашуметь, едва дыша, до тех пор, пока очертания окон не выплывали из тьмы и комната не становилась знакомой. В городе было не так плохо, но это место было неприятное. Здесь было гринвичское время, и эта необычность пугала ее.
Да, сейчас она знает, где она. Но вот как она сюда попала, она не помнила, и где была – тоже. Что же было, что было, что было? Ах, да. Похороны. Да, конечно, хоронили Синтию Гриффин. О Боже! Голову пронзила такая сильная боль, что на глазах выступили слезы. Слеза медленно-медленно покатилась вниз. Хотелось ее вытереть, но она знала, какую боль ей доставляет даже малейшее движение. Игла, пронзающая голову, была безжалостна. Она дышала неглубоко, осторожно, боясь менять опасную позу. Через некоторое время вплывет Чесси и поможет ей начать день.
И вдруг она все вспомнила. «Бемельманз». У Элиз вздрогнули плечи, и от этого движения голову пронзила боль. Она застонала и от боли, и от стыда, нахлынувшего на нее при этом воспоминании. О Боже!
Ее не раз узнавали и говорили комплименты эти ничтожные околокиношные репортеришки. И она всегда была любезной. Любезной, но недосягаемой, так учила ее мать. Она улыбалась, благодарила их, но никогда не давала автографов и не разрешала фотографировать. И так было до вчерашнего дня. Она вновь застонала. О Боже, о Боже! Теперь воспоминания стали яснее.
Высокий, худой, одетый в джинсы и твидовый пиджак, одежду, которую сейчас предпочитают молодые люди, точно так же, как Жерар и его друзья в начале шестидесятых годов носили исключительно черные свитера. О чем они говорили? О ее фильмах, удачных фильмах. Да, он разбирался в этом. Говорили о Трюффо, о Годаре. Ей запомнились его руки. Крупные, с длинными пальцами. Молодые, сильные руки. Когда она выпила вторую или третью рюмку «Курвуазье», он начал прощаться.
– Спасибо, – сказал он. – Я больше не буду занимать ваше время. Я всегда восхищался вами, но теперь я вас обожаю. – Это были слова из фильма «Прогулка в темноте», сказанные Пьером при прощании.
И тут она потеряла самообладание. При всех. Она громко расплакалась. О Боже! При Морисе. При его помощнике. Она была жалкой, ее поведение было постыдным.
– Пожалуйста, не оставляйте меня, я не хочу, чтобы они видели меня в таком состоянии.
Что же было потом? Они прошли через холл к скамейке в вестибюле. Потом пошли наверх. Потом… О Боже! Ей было плохо, и он ей помог. А потом?
Теперь все, что произошло в номере 705, оглушило ее, как сильный удар. К ней вернулись все образы и чувства. Его рука обнимала ее грудь, его мягкая щека прижималась к ее щеке, он наблюдал за всеми ее движениями. И это был незнакомый ей человек, намного моложе ее, почти мальчик.
Как она могла допустить такое? Наверное, это случилось из-за «Курвуазье», выпитого на пустой желудок. Она вспомнила, что молодой человек предложил отвезти ее домой, но мысль о том, что она в таком состоянии может встретить там Билла, ужаснула и унизила ее. Нет, она поедет в Гринвич. Затем мучительная поездка через вечерний город, домой, к Чесси.
Это было невыносимо. Что, если Билл… но это было немыслимо. Теперь головная боль стада адской. Ее глаз все время слезился. Если бы только выпить чего-нибудь. Эта мысль – пить в девять часов утра – привела ее в ужас. Она молила Бога, чтобы Чесси скорее пришла.
Что же ей делать? Поговорить с дядей Бобом? Но он в ней разочаруется. Разве она может сказать ему, что стала алкоголичкой? Обратиться в клинику? Она закрыла глаза при этой мысли. Двадцать восемь дней выслушивать их нытье по поводу проблем и трудностей, лгать себе самой, притворяться, что она такая же, как они, что ей скоро станет лучше, что она будет продолжать лечение и перестанет пить. Нет, из этого ничего не получится. Она не как все. Она умнее, красивее, лучше образованна. Когда она родилась, она была самым богатым младенцем в Америке. Теперь она стала пьяницей. Шлюхой.
Вновь, совершенно непроизвольно, она вспомнила чувство, возникшее от прикосновения щеки молодого человека. Слезы, на этот раз настоящие слезы, брызнули у нее из глаз. Ей было так хорошо тогда и так плохо сейчас. Ах, Боже, а не было ли у него камеры? У нее возникло страшно неприятное ощущение, когда до нее дошло, что она даже не знает его имени.
Однажды мать посоветовала ей найти себе такого мужа, который бы не соревновался с ней, а наслаждался ее славой. В свое время ей показалось, что Билл и есть такой человек. Она это сразу поняла, когда познакомилась с ним на одном вечере. Услышав его имя, она подумала, что это, должно быть, один из тех Атчинсонов, которые являются потомками самых первых поселенцев, и в их жилах, по всей вероятности, есть доля индейской крови. Старая семья, старые деньги, хотя их осталось и не так много. При первом знакомстве Билл заметил, что она смотрит на него через всю комнату. Когда он медленно направился к ней, Элиз опустила глаза и притворилась, что чрезвычайно занята разговором с женщиной маленького роста, на которой были очень крупные драгоценности.
Билл дождался, пока женщина отошла, и только тогда обратился к Элиз.
– Вы можете сделать мне одно очень большое одолжение. Вы могли бы увести меня отсюда, – сказал он с мальчишеской улыбкой.
– Да неужели? – спросила она. – И куда же я вас могу увести?
Именно его ответ все решил.
– На пруд в Центральный парк. Там у меня есть парусная шлюпка, она хранится в лодочном сарае. Меня гораздо больше привлекает перспектива плыть с вами по озеру в лунном свете, чем стоять в этой переполненной людьми комнате.
Она ничего не сказала, только засмеялась искренним смехом. Он принял этот смех за ответ, взял ее за руку и повел к выходу. Только находясь в лифте, они заговорили, сказав одновременно: «Меня зовут…», и рассмеялись этому совпадению.
– Билл Атчинсон, – представился он, – а ваше имя я знаю.
И сколько было подобных моментов. Моментов, исполненных непосредственности и детского веселья. Он был такой естественный, и это наполняло ее радостью. Она чувствовала, что живет полной жизнью, что ее увлекают самые обычные вещи: игра в теннис с друзьями, обеды в очаровательных маленьких ресторанчиках, прогулки в Виллидже, в Центральном парке, в Чайнатауне.
Он помог ей почувствовать себя обычным человеком – не наследницей или кинозвездой, а просто женщиной и женой. И все, казалось, шло отлично в течение долгого времени. Их жизнь установилась в счастливом распорядке, она впервые жила, как все нормальные люди. Они решили все денежные вопросы, и казалось, что никаких проблем больше не возникнет. Билл смирился с тем фактом, что они будут жить в домах, принадлежащих ей, и что она сама будет платить по своим счетам. Он готовился стать партнером в юридической фирме «Кромвель Рид», таким образом, он вполне был в состоянии оплачивать свои расходы и даже время от времени дарить жене изысканные подарки, которые ее всегда восхищали. Он постоянно говорил ей комплименты по поводу ее внешности, одежды, вкуса. Ему повезло с женой, он гордился ею, и эта гордость приводила ее в восторг. Казалось, она нашла для себя идеального мужа.
Элиз оказала Биллу громадную помощь в его карьере. Она предоставила ему управление своим делом, и с ее помощью ему вверили свои дела Ван Гельдеры и другие ее друзья. То, что он смог приглашать руководителей своей фирмы в ее дома и развлекать их там, нисколько не уменьшило его шансы на партнерство. Она не упрекала его, когда он возвращался домой поздно, ее восхищала его энергия, работоспособность, но в то же время ей нравилось и то, что он не одержим честолюбием. Он проводил с ней много времени, поэтому, когда он задерживался, как он говорил, на работе, она не особенно расспрашивала его.
Элиз впервые узнала, что Билл изменяет ей, когда случайно услышала, как одна из горничных в доме ее матери в Адирондаке рассказывала другой о своих отношениях с ее мужем. Она остолбенела, осознав, что они говорят о Билле, ее Билле. У него была связь с горничной. Ей стало дурно от такого унижения, она так испугалась, что даже рассказала обо всем матери. После того как мать выслушала Элиз, она усадила ее и спросила, что та собирается делать.
– Я не знаю, но оставаться с ним не могу. Он предал меня. Со служанкой, мама. Уж этого-то он мог бы не делать.
– Все правильно, моя дорогая, – подтвердила мать, – но почему же ты должна наказывать себя за то, что сделал он? В природе мужчин обманывать женщин. Так почему же ты должна отказываться от удобств своей жизни только поэтому? Насколько я себе представляю, у вас с Билли гораздо более удачный союз, чем у большинства жен и мужей. Он все еще спит с тобой, не так ли?
– Конечно, мама, поэтому-то я ничего и не подозревала.
– Ну что ж, это решает вопрос. Поезжайте в Нью-Йорк, пусть он сводит тебя в «Крайст Селлаз» на чудесный обед со стейками, а затем возвращайтесь домой, в постель. На следующий день отправляйся в ювелирный магазин «Гарри Винстонз» и купи себе такое экстравагантное украшение, которого у тебя еще не было. Да, такие вещи случаются. Радуйся, что не так все плохо. Будь благодарна. В общем-то у тебя хорошая жизнь!
Так она начала жить, мирясь с ложью. Мама такой опытный человек, думала она, пряча от себя правду так, как убирают на лето теплое одеяло. Но одеяло не хотело складываться и убираться. Билл изменял все чаще и откровеннее, это становилось все труднее не замечать. И с каждым разом женщины были все моложе.
Понемногу, день за днем, разрушалась ее упорядоченная жизнь, и постепенно от нее осталась лишь видимость. Ее окружила пустота, единственной радостью в которой был лишний стаканчик спиртного перед обедом, вино после обеда и бренди перед сном. Ах да, иногда она позволяла себе взбодриться утром, особенно если ее приглашали на ленч какие-нибудь скучные люди.
«Да, мало приятного, – думала она, – мысленно возвращаясь к настоящему. Бедная я. Бедная Синтия. И бедная Анни. А, да, и бедная Бренда. Нам всем не повезло в браке.
У Анни сложилась просто ужасная ситуация, ведь у Аарона роман с ее врачом-психиатром. Точнее, с ее бывшим психиатром, – я полагаю. – «Никогда не доверяй им», – говорила мне мама. Так я всегда и делала. А вот Анни обратилась к психиатру за помощью в вопросах брака. И та украла у нее мужа. Когда Лалли Сноу рассказала мне об этом, я ничего не стала передавать Анни. В конце концов, ведь они с Аароном уже разъехались. Но какое же это предательство. – Элиз передернуло при этой мысли. – Но Анни все же продолжает жить, не теряя достоинства.
И Бренда, толстая, покинутая, нищая, но переносит все унижения с каким-то вызовом, и это помогает ей жить».
Чесси слегка постучала в дверь, прежде чем войти. «Да, на мою долю тоже выпали унижения», – думала Элиз, а боль около глаза заставляла его слезиться, и слезы медленно катились по ее все еще прекрасному лицу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?