Текст книги "Клуб Первых Жен"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klub-pervyh-zhen-2936.jpg)
Автор книги: Оливия Голдсмит
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
8
ПЕЧАЛЬНЫЙ ШТАТ НЬЮ-ЙОРК
Было всего лишь начало восьмого утра, но Анни уже чувствовала себя замученной. После похорон Синтии, выходных, проведенных вместе с Аароном в Бостоне, и вчерашних слез Сильви при прощании с Крисом этот день обещал быть одним из самых тяжелых для Анни. Она успела собрать не только все необходимое для Сильви, но еще и массу ненужных вещей и дала распоряжение носильщику отнести багаж вниз. Приготовив в дорогу пакет булочек с маслом и фрукты, она позвонила в гараж удостовериться, что Хадсон с машиной будет у подъезда ровно в восемь. Анни не держала личного шофера, но Хадсон был одним из тех владельцев лимузина, которые искренне старались угодить очень немногим «своим леди». Сдержанный и любезный, он всегда был готов доставить Анни в «Сакс», к Мортимеру, Кеннету и в другие престижные места. Но сегодняшняя поездка отличалась от прежних.
Анни хотелось насладиться последними минутами спокойствия. Скоро нужно будет будить Сильви, и она старалась оттянуть этот момент. Удобно устроившись на кухне, Анни переживала оставшиеся мгновения, когда дочь была с ней, дома. Все хорошо, в последний раз все хорошо.
Мысленно оглядываясь назад, Анни ясно видела, что ее жизнь можно было разделить на два этапа: двадцать семь лет до рождения Сильви и шестнадцать после. Незначительные перемены в жизни – окончание института, вечеринки, переезды с места на место – не затрагивали ее душу, но рождение детей, смерть близких, любовь и потеря любимого человека навсегда оставили глубокие следы на сердце.
Появление на свет Алекса и Криса было замечательным, чудесным событием, но это случилось в тот момент, когда Анни еще только мечтала о жизни, но не жила. С рождением Сильви она как бы очнулась. Сильви стала той проблемой, которую не помогли решить молитвы и терпение. Поэтому Анни сразу повзрослела, пройдя через вину, боль, гнев и отчаяние. «Жаль, что это не произошло хотя бы несколькими годами раньше», – думала она.
Иногда ее одолевало беспокойство за Алекса, за своего обожаемого, Богом данного сына. Действительно ли ему хотелось изучать медицину? Анни вздохнула. Любая мать была бы счастлива, если бы ее сыновья не баловались наркотиками, имели бы благодарность декана и хотели поступить в медицинский колледж. Но Анни волновалась, что Алекс, возможно, оказался под давлением амбиций и социальной среды, как это однажды случилось с ней самой.
«А Крис? Что будет с ним?» – размышляла Анни. Он был вторым ребенком в семье, жизнерадостным и оптимистичным, но Аарон всегда покровительствовал Алексу, а сама Анни была целиком и полностью поглощена Сильви. Крис ушел из Принстона и работал с отцом в рекламном агентстве. Было ли это с его стороны попыткой привлечь внимание Аарона? Крис работал на совесть, Алекс тоже, и оба, похоже, преуспевали. Но было ли им хорошо? Действительно ли с ними все в порядке? Остальное не имело значения.
Сильви, вот кто помог Анни по-новому осознать жизнь. Рождение дочери заставило отбросить ее общепринятые идеалы и «переоценить ценности». Сколько ты зарабатываешь, как выглядишь, чего достиг, какие у тебя знакомства, связи, деньги – все это, даже твой ум, не имело никакого значения. Любое понятие, тщательно отшлифованное в голове Анни, любой идеал – все это потеряло значение и смысл. Католицизм. Мила, привлекательна. Игнорирует неприятности. Нет, нет. Все неправильно. И мир представляется до боли жалким и смешным, если один раз ты отверг эти общепринятые ценности.
Анни посмотрела в окно, за Ист-Ривер, наблюдая за восходом солнца в этот последний для Сильви день дома. Солнце выпустило яркий луч, и он прорезал городской ландшафт внизу.
«Все на земле во власти Божьей: Все, что на ней, и мы тоже».
Много лет назад Анни отошла от католической веры, перестала молиться. Но сейчас Анни нуждалась в утешении, в тех молитвах, которые дали бы ей силу.
«Сегодня Сильви покинет меня», – повторяла Анни. Она уже давно плакала тайно, по ночам, когда оставалась одна. Сильви очень расстраивалась, когда мама плакала. Анни знала, что Сильви будет трудно пережить расставание, но знала и то, что дочь живет сиюминутными событиями, и, если эти минуты вдали от дома будут заполнены общением с друзьями, игрой с котенком, вкусной едой и теплым отношением окружающих, Сильви будет хорошо. «А как же я? Аарон думает, что я расстаюсь с Сильви для собственного благополучия, но он не прав. Этот поступок – как подарок для Сильви, – думала Анни, – это самое трудное решение, которое я когда-либо принимала в жизни. – Анни вытерла слезы и тяжело вздохнула. – Возможно, это начало нового этапа моей жизни: жизни без Сильви».
Для Сильви тоже все будет по-новому. Но ей необходим этот интернат, несмотря на протесты Аарона и Алекса. Анни понимала, что происходило с дочерью. День за днем, год за годом подрастая среди других детей, которые были умнее, сообразительнее, быстрее, Сильви становилась все более заторможенной и одинокой. И Анни видела, что не может дать Сильви того, в чем она нуждалась, так же, как некогда и ее собственная мать.
Но в отличие от нее Анни боролась за Сильви, разыскивая школы и интернаты, пока не нашла «Сильван Глейдс». И хотя отдать свою девочку в чужие руки стоило ей невероятных усилий, она обязана сделать это. Крис, благослови его, Господи, видел, что его сестренка нуждается в этом интернате, поэтому соглашался с Анни.
Ирония судьбы заключалась в том, что Аарон долгие годы обвинял жену в чрезмерной заботливости по отношению к Сильви, в том, что она «портит» ребенка. Он пытался представить свои доводы как самоотверженное участие в судьбе дочери, но Анни знала, что, наоборот, Аарон не смог даже просто по-родительски полюбить Сильви. Ребенок с болезнью Дауна никак не вязался с имиджем Аарона, с его собственным представлением о себе. Глубоко в душе он был уязвлен, и со временем, пока росла Сильви, это чувство не уменьшалось, а увеличивалось. В десять лет Сильви не была такой милой, какой была в шесть, а в шестнадцать она не была милой вообще. Для Аарона она была просто дефективной.
Разумеется, после рождения Сильви их отношения изменились. Роды были тяжелые, Анни поправлялась очень медленно и долгое время была подавлена. Аарон так и не смог утешить и подбодрить ее. Столкнувшись с несчастьем, он попытался убежать от него. Аарон хотел, чтобы Анни сама преодолела «этот барьер», и, когда их интимные отношения наконец возобновились, Анни уже не испытывала оргазма. Никогда. С того времени и до сегодняшнего дня.
Поначалу Аарон пытался быть терпеливым. Анни сделала небольшую операцию, прошла курс лечения, ей прописали транквилизаторы. Долгое время они просто жили. Но теперь ущербной в глазах Аарона стала выглядеть и Анни. Для него это было уже слишком. Аарон прочел о докторе Розен, сексопатологе, и в конце концов настоял, чтобы Анни проконсультировалась у нее.
Доктор Розен помогла ей открыто взглянуть на ее собственную жизнь. С ее помощью Анни поняла, как мало дала ей мать, как зла и одновременно печальна была она сама. Кончилось тем, что Анни привела к ней и Аарона. Тогда доктор Розен помогла ей решить некоторые проблемы их семейной жизни. Она убедила Анни найти специнтернат для Сильви. А потом Аарон ушел от нее, и доктор Розен отказалась продолжить лечение, так как Анни решила не сдаваться и сделать все, чтобы сохранить семью. И именно теперь, когда Анни больше всего нуждалась в поддержке, она чувствовала себя брошенной, отвергнутой врачом. «Вы все еще живете в мире снов. Отказываетесь видеть реальность. Больше я ничем не могу вам помочь».
У Анни закружилась голова. Сегодня нельзя торопиться. Она подумала, не позвонить ли Бренде, которая предложила проводить ее и Сильви в интернат. Но тогда Анни отказалась. Все это время ей хотелось быть вдвоем с Сильви, только с ней. Однако сейчас она поняла, что должна с кем-то поговорить. Часы показывали четверть восьмого. Анни постеснялась звонить Бренде так рано, та пришла бы в ярость. «В конце концов, никто еще от этого не умер, – подумала она про себя. – Обойдусь и без звонка. До сих пор я все делала сама. И это переживу сама».
Анни спустилась вниз в комнату Сильви. Она была почти пуста без маленьких сокровищ дочери, которые уже были уложены. Только Пэнгора, сиамского кота да саму Сильви нужно было приготовить к отъезду. Анни тихо раздвинула шторы и оглянулась на спящую дочь. Ее волосы цвета светлого золота рассыпались по подушке, лицо было умиротворенным. У Сильви были слегка раскосые, неправильной формы глаза, таких детей обычно называют «монголоидами»; спящая, она выглядела совсем ребенком, и на лице не было того ужасного, кричащего выражения умственной отсталости.
– Сильви, – Анни слегка потрепала ее за плечо. Всю свою жизнь Сильви ощущала лишь такие прикосновения, нежные и любящие. И, как Пэнгор, Сильви потянулась, выгнула спину и перевернулась на другой бок, а потом протянула руки к Анни. Та обняла ее, надеясь в душе, что дочь всегда будет вот так же надежно защищена, как у нее в объятиях, оставаясь при этом открытой и любящей.
– Привет, мам-пам.
Речь Сильви была слегка неразборчивой, но вполне понятной, если прислушаться. Многие даже не старались делать этого.
– Привет, Сильви.
– Доброе утро, Пэнгор.
Кот потянулся и перекатился к Анни. Она погладила его по мягкому брюшку.
– Вам обоим пора вставать. Ты помнишь, какой сегодня день, правда?
– Я еду в школу, – прошептала Сильви. В ее глазах был страх, тот самый страх, который не исчез после всех уговоров и увещеваний Анни. «Попозже мне там понравится», – бессмысленно повторяла Сильви за матерью снова и снова.
– Мам-пам, а Пэнгор тоже может ехать со мной?
– Разумеется.
– Это хорошо.
Сильви сбросила одеяло и встала. Движения ее были неловкими, неуклюжими. И, наверно поэтому, очень доверчивыми.
– Умойся и оденься. Хадсон будет здесь сразу после завтрака.
Сильви улыбнулась. Хадсон ей нравился, и он хорошо относился к Сильви. Анни наблюдала, как дочь пытается справиться со своей розовой пижамой. Слезы навернулись на глаза Анни, она круто развернулась и пошла на кухню.
Интернат находился недалеко, около ста семнадцати миль на север, в тихом уголке штата Нью-Йорк. Анни вздохнула, взглянув на упакованный чемодан и коробки в прихожей. Она вспомнила свой отъезд в частный пансион мисс Портер, тогда она была еще моложе Сильви. Анни припомнила, что была очень огорчена и расстроена, так же, как сейчас ее дочь. Но в отличие от Сильви мать Анни не провожала ее. Она просто сбежала. Сбежала, не сказав «прощай» ни Анни, ни ее отцу. И тот, оказавшись брошенным, отослал свою единственную дочь в пансион.
Казалось, Анни всю свою жизнь боролась с одиночеством. Интересно, замечали ли это другие? Возможно, они точно так же бежали от одиночества, как она. Анни очень страдала от этого, решив, что никогда не позволит своим детям пережить это чувство, если все будет зависеть от нее.
Да, «Сильван Глейдс» был для Сильви своеобразной гарантией от одиночества. Несмотря на то что говорил Аарон, название «Сильван Глейдс» означало то место, где Сильви будет хорошо вместе с другими детьми. У нее будут занятия, друзья, наконец, та необходимая каждодневная помощь, в которой она так нуждается. И Сильви ничем не будет отличаться от других. Будет как все.
Анни планировала, что Сильви будет долго находиться в интернате, и это стоило очень больших денег. Она добавила кругленькую сумму к той, что отложил Аарон. Этого было достаточно. Все, что теперь требовалось от Анни, – отпустить от себя Сильви. Не обрекать ее на одиночество, а мужественно ждать своего собственного.
И вот оно здесь, рядом.
Анни взяла коробку для Пэнгора и заставила кота проглотить таблетку снотворного, закатанную в сырный шарик. Без этого животное кричало бы всю дорогу. Да и самой Анни было бы неплохо принять одну таблетку.
Ровно в восемь позвонил Хадсон. Сильви, одетая в белую льняную блузку и красивый синий джемпер от Сакса, пританцовывала на месте от возбуждения. «Мы едем в школу, в школу, в школу», – напевала она, и Анни пыталась улыбнуться.
– В интернат, – напомнила Анни.
– В интернат, – кивнула Сильви. – Как Крис и Алекс. – Потом схватила Анни за руку: – Поехали, поехали!
Сильви была слишком взволнована, чтобы заснуть в машине, и они играли в «Я вожу» и индейцев, потом Сильви съела булочку с маслом и полбанана. Сначала поездка казалась Анни бесконечной, но закончилась как-то неожиданно.
– Это твоя новая школа? – спросил Хадсон, когда они подъехали к элегантному отреставрированному старинному особняку. Он даже присвистнул от восхищения: – Да, славное местечко!
Сильви, подпрыгивая на заднем сиденье, захихикала.
– Славное местечко! – эхом отозвалась она. Глаза ее были широко раскрыты от возбуждения. Анни очень нравились глаза дочери. Для посторонних они лишь отражали умственную отсталость Сильви, но для Анни слегка раскосые, восточного типа глаза дочери были загадочными, а их взгляд до боли родным. Кошачьи глаза. Сейчас они были испуганные. Как-то раз Анни очень удивилась, когда Сильви, указав на рисунок в книге о Японии (там была изображена гейша), сказала: «А глаза у нее точь-в-точь как у меня, мам».
Когда они приблизились к главному корпусу, открылась большая парадная дверь, и из нее вышла доктор Геншер. Солидная, благоразумная, доброжелательная женщина. Хадсон открыл дверцу машины для Анни и Сильви и начал вынимать багаж, пока они здоровались с доктором.
– Здравствуй, Сильви. Очень рада снова тебя видеть. – Хотя доктор Геншер была крупной женщиной, она не производила отталкивающего впечатления. Но Сильви невольно отпрянула.
– Здравствуйте, миссис Парадиз. Анни пожала ей руку.
– Поздоровайся, Сильви, – ласково сказала Анни, и Сильви пробормотала приветствие. Потом подняла голову.
– У меня есть кот. У него глаза как мои.
Анни в недоумении взглянула на дочь. Сильви никогда раньше не сравнивала Пэнгора с собой. Еще раз Анни была поражена тем, что Сильви словно читает ее мысли.
Доктор Геншер улыбнулась:
– Насколько я понимаю, твой кот собирается остаться здесь, вместе с тобой.
Сильви кивнула.
Подошел Хадсон. Он уже аккуратно выставил возле машины чемодан и коробки Сильви.
– Все готово. Куда отнести?
– Я думаю, пусть пока останутся здесь. Доктор Геншер взглянула на Сильви.
– Хочешь посмотреть на свою новую школу?
– Да, хочу.
Они прошли по главному корпусу, зашли в столовую, в жилые корпуса, где у Сильви будет своя комната. Все дети, которых видела Анни, казались заботливо ухоженными, все были чем-то заняты. Прошло больше часа, прежде чем они вернулись к главному зданию.
– Ты готова попрощаться с мамой?
– Да, – кивнула Сильви, – пока, мам-пам, – сказала она слегка небрежно.
– А теперь, я думаю, вам пора ехать, миссис Парадиз. Могу я позвонить вам вечером?
Анни была озадачена.
– Уже? Сейчас? – спросила она, но сразу поняла, что так будет легче для Сильви. – Да-да, конечно. До свидания, дорогая, – сказала Анни, обращаясь к дочери, – очень скоро мы с тобой снова увидимся и поболтаем.
Сильви продолжала улыбаться.
– Не уезжай, мам-пам, не уезжай! – проговорила она, внешне оставаясь спокойной.
– Я должна ехать, малышка. Такое правило в интернатах, помнишь?
Улыбка исчезла с лица Сильви, лицо исказилось, губы обиженно искривились.
– Не уезжай! – повторила она, и ее голос зазвенел на высокой ноте.
– Но ведь ты в новой школе, теперь это твой дом. Вот и Пэнгор с тобой, и доктор Геншер. Все так, как мы и договаривались.
Сильви выдернула руку из руки доктора.
– Нет, нет, – вскрикнула она и побежала к Анни. Потом обвила ее шею, прокричала «нет!» еще раз и спряталась под рукой матери.
– Вам лучше сесть в машину, – спокойно сказала доктор Геншер, снова беря Сильви за руку. Сильви закричала. Доктор осторожно, но уверенно повела ее прочь. Анни не могла сдвинуться с места, затем медленно направилась к машине. Сильви пыталась вырваться из рук чужой женщины.
– Мамочка, нет, нет, мамочка, нет! – Сильви заплакала. Анни изо всех сил старалась сдержать слезы спрятать от Сильви свою боль. Хадсон открыл для нее дверь машины, и Анни села в салон.
– Не уезжай, не уезжай, не уезжай!
Истерический визг, красное, залитое слезами лицо. Сильви упала на колени.
– Ну, пожалуйста, мамочка, не уезжай!
Хадсон обошел машину, сел за руль и завел мотор. На ступенях лестницы появились две воспитательницы и подошли к доктору Геншер, которая склонилась над Сильви, крепко держа ее за плечи. Руки девочки умоляюще тянулись к Анни.
– Уже пора? – тихо спросил Хадсон.
– Да.
У Анни перехватило дыхание. Они поехали вниз по кленовой аллее. И, пока они не достигли ворот, Анни слышала, как кричала Сильви.
9
МОРТИ, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!
«Анни права, – думала Бренда. – Ее собственная жизнь, может, катится к дьяволу, но в отношении меня она совершенно права». Бренда вошла в квартиру и направилась в гостиную по узкому и темному коридору. Там она открыла ящик бюро и стала рыться в бумагах. Где-то здесь лежали ее документы по разводу, корешки чековых книжек, квитанции. Бренда разворошила оберточную бумагу, ордера и скомканные салфетки. Наконец она отыскала визитную карточку, которую ей дал когда-то Дуарто. «Леди Диана Ла Гравенессе, юрист. Консультации для женщин по брачным контрактам и бракоразводным процессам».
– Анни права. Надо найти хорошего адвоката, – сказала она, – прекрасный совет.
С момента их разговора, состоявшегося в понедельник после занятия в спортзале Бренда не переставала обдумывать слова Анни и теперь решила приступить непосредственно к делу. Она прошла в другой угол комнаты к телефонному аппарату и набрала номер.
Добиться приема оказалось нелегко. Секретарь мисс Ла Гравенессе предлагал назначить встречу Бренды с адвокатом только через три недели, но Бренда стояла на своем:
– Это срочно, мне нужна консультация сегодня же, – говорила она, слегка пришепетывая, чем окончательно запугала секретаря. Вообще-то Бренда неплохо относилась к гомосексуалистам, да и ее дружок Дуарто был этакой «мятежной натурой», но этот парень просто взбесил ее. Слишком уж много он о себе воображал.
Ну, хорошо, о встрече она договорилась. А что теперь? Бренда не может ехать одна. И не может попросить Анни поехать с ней. Анни и без этого скверно.
Дуарто! Он всегда был готов помочь ей, и к тому же с ним легко. Бренда попросит Дуарто составить ей компанию. Ведь, откровенно говоря, она очень боится. Когда-то давно она была полной дурой, и, поскольку уже поздно исправлять все сделанные глупости, она еще долго, очень долго будет несчастной. Такая перспектива пугала Бренду. Одной ей не справиться. Так, может, Дуарто пойдет с ней. Бренда набрала его номер.
– Принсипесса, дорогая! – Голос Дуарто звучал очень бодро. – Как твои дела?
– Паршиво, если хочешь знать. Что еще за «принсипесса»?
– Это очень нравится крестьянам, знаешь ли. – Голос Дуарто понизился: – Здесь «счастливая дура». Сидит и следит за моей работой, сучка. Копается в куче образцов, и все ей мало. Двести двадцать оттенков светло-голубого недостаточно, видите ли. Ну вот, пошла выпить, но она слышала, как я назвал тебя «принсипессой», и теперь будет меня пилить еще час-полтора как минимум.
Дуарто вздохнул. Бренда знала, что он работает на Гэйфреду Шифф, шлюху, которой повезло в жизни, и она очень удачно вышла замуж. Джон Шифф потратил больше десяти миллионов долларов на их новый особняк в сорок три комнаты на Парк-авеню. «Счастливая дура» – такое прозвище придумал Дуарто для Гэйфреды.
– И на что я только растрачиваю свой талант! Но надо зарабатывать на жизнь. Так что с тобой стряслось?
У Бренды защемило в груди. Она не могла попросить его приехать. Дуарто был занят. Придется ехать одной.
– Понимаешь, Морти… Я подумала, может, сходить к тому адвокату, которого ты мне посоветовал.
– Прекрасно! Это именно то, что тебе следует обязательно сделать. Разумеется, я еду с тобой.
– Ты не можешь. У тебя там «счастливая дура».
– Это ничего не значит. Я скажу ей, что у меня обеденный перерыв. – Голос Дуарто изменился. – Хотя это плохие новости. Если об этом все узнают, как ты будешь чувствовать себя на открытии? – Тут Дуарто замолчал, и Бренда поняла, что в комнату вернулась Гэйфреда. Ему пришлось притворяться:
– Да-да, разумеется, я буду. Ну конечно, принсипесса.
– Если Гэйфреда Шиф думает, что ты собираешься пригласить ее на званый вечер к какой-нибудь «принсипессе», то она просто не в себе.
– Но попытаться ведь стоит, дорогая. Я приеду через полчаса.
Бренда чуть не расплакалась. Ей уже не придется идти одной.
– Дуарто, ты для меня как принц из сказки.
– Нет, дорогая, я не принц, я – султан. Чао.
Теперь у Бренды не было выбора. Она уложила в сумку свидетельство о разводе, копию брачного контракта и предварительной судебной экспертизы. Потом сунула туда же вырезки из «Таймс» и «Джорнэл». Пора одеваться. Это всегда было проблемой для Бренды, которая избегала смотреть на себя в зеркало. Она натянула черные брюки, едва сходившиеся на талии, сверху надела черно-серый кашемировый свитер, скрывавший большинство изъянов ее фигуры. Бренда купила его на распродаже задолго до развода.
– Ну-у, дорогая, ты выглядишь как Лиз Тейлор, если только сбросить несколько фунтов, но и так неплохо, – заявил Дуарто, входя в квартиру.
В такси Бренде снова стало страшно. Дуарто делал пометки на газетных вырезках. Ехать пришлось долго, через весь центр, в такси невыносимо воняло потом, и Дуарто открыл окна.
– Дуарто, я не знаю, как я буду расплачиваться, – вздохнула Бренда. – Морти задолжал мне за три месяца, а я сама должна всем, кому только можно, в том числе и его брату.
Дуарто порылся в своем дипломате.
– Мне помнится, – сказал он, – ты ведь работаешь. – Он вытащил чек, добавив: – Это твой первый заработок.
Бренда взглянула на чек в руке Дуарто и посмотрела ему прямо в глаза.
– Возьми, дорогая.
– Но, Дуарто, я ведь не работаю на тебя.
– Теперь работаешь. Мне нужен ассистент. Выполнять отделочные работы становится все труднее. Я пропадаю без Ричарда. И мне нужно поторопиться и обойти, опередить этих двух богатых сучек.
Бренда знала, что он говорит о Мелани Кемп и Сьюзен Кастерс.
– Итак, ты – мой ассистент.
Бренда взяла чек, свернула его и убрала в сумочку.
– Спасибо, Дуарто, ты всегда был очень добр ко мне. Она низко наклонила голову, чтобы Дуарто не видел ее слез.
– Нет, нет, дорогая, это ты всегда была очень добра со мной. И с Ричардом. Он говорил мне в больнице: «Дуарто, помоги, ради всего святого, этой женщине, найди ей работу, вытащи ее из домашнего заточения».
Бренда перегнулась через сиденье и поцеловала Дуарто в щеку.
– Спасибо, что поехал со мной.
– Не за что, мне очень приятно.
Бренда вздохнула: «Лучше бы мне не затевать этого. К тому же я ненавижу эту часть города. Ненавижу».
– Ты обязана подать в суд, – произнес Дуарто. – Так, как он поступает с тобой, – это омерзительно. Нельзя быть такой глупенькой.
– Я все знаю, но ненавижу суды, адвокатов и все такое. Я только хочу, чтобы все поскорее закончилось.
Даже Дуарто Бренда ни за что не объяснила бы, почему это происходит. Она не могла рассказать ему о делишках своего отца. И хотя тот давно в могиле, дела о его «наследстве» буквально терроризировали суды. Морти знал об этом, умело использовал эти факты против Бренды.
– Деньги не имеют для меня значения, – добавила она, пытаясь убедить сама себя.
– Разумеется, даже если они у тебя всегда есть. Но знаешь ли, стареть невесело, а стареть без денег – ужасно. Взгляни на это такси. У тебя должна быть персональная машина с шофером, дорогая.
Бренда посмотрела в окно. Приехали. Дуарто расплатился с водителем, несмотря на протесты Бренды, и они вошли в дом номер сто двадцать пять по Бродвею. Адресная книга была объемистой, и Бренда с трудом отыскала указатель. Офис находился на 14-м этаже, то есть на 13-м. Прекрасно. Начало просто блестящее.
– А она действительно хороший адвокат? – спросила Бренда у Дуарто в лифте. Ей казалось, что двери никогда не закроются. В кабине пахло сардинами и какой-то кислятиной. Когда-то давно стены лифта отделали красным деревом, но сейчас каждый сантиметр панелей был покрыт царапинами, неприличными надписями и инициалами.
– Дуарто, она и вправду хороший специалист?
– Разумеется, дорогая, она просто прекрасна.
– А чьи дела она ведет?
Бренда вдруг почувствовала потребность в сильном, напористом мужчине. Она искренне доверяла Дуарто. У него был разумный подход к финансовым вопросам, пожалуй, он даже был искушен в них.
– Ты вряд ли знаешь этих людей, но поверь мне, я видел, как она работает. Она вела дело против Рауля Фелдера и Мелвина Белли и обоих посадила в лужу. Она то, что надо.
Они вышли из лифта на 14-м этаже и оказались в узком коридоре, по обеим сторонам которого тянулись десятки дверей.
– Я не помню номер комнаты, – жалобно произнесла Бренда.
Еще раз ехать на лифте, вниз, – нет, это невыносимо.
– Четырнадцать-двенадцать, – подсказал ей Дуарто.
Коридор был извилистый, в нескольких местах разветвлялся, и немногие двери; только самые старые, металлические, выкрашенные коричневой краской, имели таблички с номерами. Воздух был спертый, пахло пылью. На дверях выбоины, словно по ним стучали увесистым молотком. Бренда чувствовала себя все хуже и хуже. Она вспомнила единственный мудрый совет своей матери-еврейки: «Выбирай только самое лучшее. Иначе потом пожалеешь». «Плохо только, что она никогда не учила меня, где найти это «самое лучшее» или хотя бы как его узнать», – подумала Бренда и захлопнула сумочку. Она знала точно: в этом месте «самого лучшего» не найти.
– Здесь! – провозгласил Дуарто, когда они подошли к одной из бесчисленных дверей со стеклянной табличкой: «Диана Ла Гравенессе, юридические услуги». Надпись была выполнена черными с позолотой буквами. Дуарто открыл дверь, и Бренда вошла в комнату. Окон в ней не было, около стен, выкрашенных в грязно-желтый цвет, стояло несколько старых кожаных кресел, столик с потрепанными журналами. За застекленной перегородкой сидел рыжий секретарь.
– Садись. Я сам поговорю с ним.
Бренда наблюдала, как Дуарто говорил что-то секретарю. Потом подошел к ней и процедил сквозь зубы:
– Мне не нравятся такие вот типчики. Слишком много о себе думает… Диана скоро придет, дорогая.
Когда дверь открылась и вошла Диана Ла Гравенессе, Бренда была очень удивлена, увидев ее. Диана была высокой, больше шести футов, широкоплечей и длинноногой. Она казалась почти пародией на банкиров с Уолл-стрит: такая же короткая стрижка, зачесанные назад неопределенного цвета волосы – нечто среднее между белокурыми и русыми. Костюм, чулки, туфли, шелковая блуза – все было подобрано в серо-коричневых тонах, под цвет ее глаз. Очки без оправы с золотыми дужками. Классический строгий стиль. Да, выглядела Диана Ла Гравенессе великолепно.
– Дуарто! Не ожидала тебя увидеть.
Ее голос звучал низко, но не грубо. Диана улыбнулась, обнажив великолепные зубы. Таких Бренда никогда не видела. Хотелось бы ей узнать имя и адрес ее дантиста, если зубы были искусственные. Анжеле нужно сделать несколько коронок.
– Вы – Бренда Кушман?
Эти слова прозвучали вопросительно, но Диана не дожидалась ответа. Она протянула Бренде свою крепкую широкую ладонь с длинными пальцами, и та пожала ее. За весь день это была первая минута, когда волнение Бренды слегка улеглось.
– Пройдемте в мой кабинет, – предложила Диана Бренде. Потея от волнения, Бренда рассказала ей о своем деле. Сначала она даже слегка заикалась, но потом постепенно пришла в себя. Может, это было и глупо, но Бренда начинала доверять этой женщине. Доверять настолько, что объяснила ей «дело» своего отца, его связи с «семейкой».
– Я не хочу, чтобы мне задавали разные вопросы на эту тему. Я просто боюсь, и муж знает об этом.
Диана утешила Бренду:
– Я понимаю. Но он использует ваш страх. И уж конечно, постарался скрыть часть вашего совместного имущества. У нас достаточно оснований добиваться пересмотра дела. – Тут Диана немного помолчала, потом спросила: – Скажите, миссис Кушман, вы когда-нибудь помогали мужу в его делах?
– Помогала?! Да я управляла всем бизнесом. А что, это важно?
– Очень. Расскажите обо всем.
«Что за ничтожество этот Морти!» – подумала Бренда. За две недели до свадьбы он потерял работу – третью за год, – но Бренда не придала значения этому событию из-за переживаний по поводу предстоящей новой жизни. Ее отец с матерью выделили им деньги – первый взнос на покупку дома в кредит.
Каждая из ее тетушек купила для молодоженов мебель, и благодаря стараниям ее семьи они въехали в полностью обставленную квартиру. А Морти принес в дом лишь свой гонор, амбиции великого коммерсанта и обещания лучшей жизни. Для Бренды осталась в прошлом тяжелая атмосфера ее семьи. Больше не было жуликов, телефонных звонков от неких Пиви и Лефти, не было ночных визитеров, приезжавших в лимузинах.
Но семейная жизнь не складывалась. Морти не мог удержаться ни на одной работе – он всегда хамил начальству. Деньги, когда они бывали, – а это случалось довольно редко, – тоже не задерживались. Тогда Бренда подавила свое разочарование и, смирив гордость, обратилась к отцу, чтобы тот помог Морти найти работу. Бренда поняла, что ей придется самой строить их жизнь и направлять Морти. Хотя такая перспектива пугала ее. Бренда воспитывалась отцом-итальянцем и матерью-еврейкой, и они внушили дочери, что нужно удачно выйти замуж, сидеть дома и целиком и полностью зависеть от мужа. Но так у нее не получалось, если она собирается обходиться без родительской помощи.
Отец Бренды прекрасно понимал ситуацию. Он видел, что, если не поможет дочери, та будет обречена на жизнь с неудачником. И он открыл для Морти магазин электротоваров на Фордхэм-Роуд в Бронксе. Бренда взяла на себя должность бухгалтера, так как Морти нельзя было доверять деньги. Дело процветало, но не из-за исключительных коммерческих способностей Морти, как он пытался всех убедить. Отец Бренды обеспечивал их аппаратурой из сомнительных источников. Каждый день в магазин доставляли товары, «упавшие с грузовика при транспортировке», и распродавались на следующий же день по бросовым ценам.
Бренда ни с кем не могла поговорить о своем «деле», лишь с младшим братом Нейлом. Но тот был комиком-неудачником, жил на Вест-Кост и давно уже не поддерживал связь с семьей.
Сидя в мягком кожаном кресле в кабинете Дианы Ла Гравенессе, Бренда открыла ей всю правду. Ей претили воспоминания об этой грязи, но нужно было признать, что дело процветало и им даже пришлось оформить его в соответствии с законодательством. Но запустил весь этот механизм отец Бренды, а она поддерживала его работу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?