Читать книгу "Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов"

Глава 7
Дерби за Дендур

На берегах Нила стоял маленький храм[597]597
  маленький храм: Dieter Arnold, Temples of the Last Pharaohs (New York: Oxford University Press, 1999), стр. 244.


[Закрыть]. Построен он был местным римским проконсулом за одно-два десятилетия до рождения Христа, чтобы увековечить память двух братьев, которые, по слухам, утонули в этой реке. Храм был сложен из песчаника, а его стены были украшены резными изображениями[598]598
  украшены резными изображениями: Dieter Arnold and Adela Oppenheim, «The Temple of Dendur: Architecture and Ritual», статью можно найти на веб-сайте музея «Метрополитен».


[Закрыть] братьев, Педеси и Пихора, поклоняющихся богу Осирису и его супруге Исиде. Иисус Христос родился и умер, и через некоторое время языческий храм был превращен в христианскую церковь[599]599
  превращен в христианскую церковь: «642 Stones Will Soon Regain Form as an Egyptian Temple», New York Times, Nov. 29, 1974.


[Закрыть]. Проходили столетия, расцветали новые религии, рождались новые языки, возникали и распадались империи. И все это время храм стоял. Разумеется, не обошлось без мародерства: из великих храмов Египта любое сокровище, не прибитое гвоздями, в итоге умыкали расхитители гробниц, сначала нищие и в лохмотьях, а позднее и более элегантные, носившие льняные костюмы и называвшие себя египтологами. Помимо оригинальных резных изображений, стены храма были украшены надписями, выбитыми в камне демотическим письмом, и язык, на котором они были написаны, умер, а надписи его пережили, и не осталось на свете никого, способного его прочесть, кроме ученых. В 1921 году американский юрист и ветеран войны по имени Лютер Брэдиш посетил храм[600]600
  Лютер Брэдиш посетил храм: «The Boomerang Graffito (or Bad, Bad, Luther B!)», NPR, June 7, 2013.


[Закрыть] и вырезал на стене свое имя: «Л. Брэдиш из Нью-Йорка США 1821». Французский фотограф по имени Феликс Бонфис[601]601
  Феликс Бонфис: «642 Stones Will Soon Regain Form as an Egyptian Templ».


[Закрыть] приехал сюда в конце XIX века и краской вывел на стене свою фамилию. На фотографиях, сделанных сорок лет спустя, когда француз уже умер, все еще можно разглядеть его надпись – «БОНФИС». Но со временем краска вылиняла, и Бонфис был забыт.

Желание осквернить древний храм, нацарапав на нем свое имя, можно рассматривать как вандализм. Но это также акт дерзости – вызова морали, вызова самому времени. Сегодня мы знаем имена братьев, в честь которых он был возведен, через две тысячи лет после того, как они утонули в Ниле. Но знаем мы и имена вандалов, потому что можем прочесть их на храмовой стене. Человек мертв. Его имя продолжает жить.

К 1960-м годам Египет стал стремительно развивавшимся государством, и для того чтобы сдерживать ежегодные разливы Нила, страна принялась строить плотину[602]602
  строить плотину: «Imperiled Heritage», Hartford Courant, March 13, 1960.


[Закрыть]. Асуанская плотина позволила бы управлять ирригацией региона. Она превратила бы миллионы акров пустыни в плодородные земли, а турбинные комплексы, утопленные под землю, производили бы гидроэлектроэнергию. Плотину превозносили как техническое чудо, «новую пирамиду»[603]603
  «новую пирамиду»: Там же.


[Закрыть]. Оставалась только одна проблема: перераспределяя огромную массу воды, дамба создала бы трехсотмильное озеро[604]604
  трехсотмильное озеро: «Floating Laboratories on the Nile», Unesco Courier, Oct. 1961; «Metropolitan Due to Get Temple of Dendur», New York Times, April 25, 1967.


[Закрыть], затопив окружающие области и поглотив пять древних храмов. Тысячи лет эти архитектурные чудеса противостояли атакам времени. Но теперь Египет был вынужден делать выбор между своим будущим и прошлым. Храм Дендур был одним из этих сооружений, которым грозило уничтожение. Он шел под снос.

Началась международная кампания по спасению «нубийских памятников». Организация Объединенных Наций согласилась помочь Египту в переносе древних храмов, которые строительство плотины обрекало на гибель. Однако это предприятие стоило денег, которых у Египта не было. Поэтому Соединенные Штаты обязались выплатить 16 миллионов долларов, чтобы помочь. Египетский чиновник Абдель эль Сави был растроган таким актом щедрости и в 1965 году предложил подарить храм Дендур[605]605
  подарить храм Дендур: «Cairo Offers U. S. a Temple Saved from Aswan Flooding», New York Times, March 27, 1965.


[Закрыть] Соединенным Штатам в знак благодарности. Красивый жест. Но как преподнести в подарок восьмисоттонный храм[606]606
  восьмисоттонный храм: «Metropolitan Due to Get Temple of Dendur».


[Закрыть]? И где в такой молодой стране уместно будет «поселить» такой древний артефакт?

* * *

Музей искусств «Метрополитен», расположившийся между Пятой авеню и Центральным парком с заходом на его территорию, был основан после окончания Гражданской войны, когда группа именитых граждан Нью-Йорка решила, что Соединенным Штатам необходим музей искусств, способный соперничать с художественными сокровищницами Европы. Его история началась с частной коллекции искусства[607]607
  началась с частной коллекции искусства: Calvin Tomkins, Merchants and Masterpieces: The Story of the Metropolitan Museum of Art (New York: Dutton, 1970), глава 3.


[Закрыть], состоявшей в основном из европейской живописи, подаренной Джоном Тейлором Джонстоном, железнодорожным магнатом, и пожертвований его приятелей, «баронов-разбойников». Но музей стал сценой увлекательного конфликта между прихотями горстки богатых спонсоров и его миссией, эгалитарной и радеющей об общественном благе. «Метрополитен» был задуман как бесплатное[608]608
  «Метрополитен» был задуман как бесплатное: Закон штата, определявший способы поддержки «Метрополитена», постановлял, что музей «должен оставаться открытым и доступным для публики без всякой платы». «The Met Files a Formal Proposal to Charge Admission to Out-of-State Visitors», New York Times, May 5, 2017.


[Закрыть] и открытое для публики учреждение культуры, но субсидировался за счет богачей. В 1880 году на торжественном открытии музея один из его попечителей, адвокат Джозеф Чоут, произнес речь перед собравшимися промышленниками «позолоченного века» и, прося их о финансовой поддержке, поделился заманчивой мыслью о том, что филантропией можно купить бессмертие: «Задумайтесь, о вы, миллионеры[609]609
  Задумайтесь, о вы, миллионеры: Winifred Eva Howe, A History of the Metropolitan Museum of Art (New York: Metropolitan Museum of Art, 1913), стр. 200.


[Закрыть] множества рынков, какая слава еще может осенить вас, если только вы прислушаетесь к нашему совету – превратить свинину в фарфор, зерно и муку в керамику, грубую руду коммерции в скульптурный мрамор». Акции железных дорог и горнодобывающей промышленности можно преобразовать в долговечное наследие, указал Чоут, в «прославленные холсты всемирно признанных мастеров, которые будут украшать эти стены столетиями». Путем такого преобразования, уверял он, гигантские состояния могли бы превратиться в долговечные гражданские институты. Со временем неприглядное происхождение богатства любого семейного клана забудется, и вместо него грядущие поколения будут помнить только о филантропическом наследии, побуждаемые к тому родовым именем, значащимся на музейной галерее или крыле, а может быть, даже на самом здании.

К началу 1960-х годов «Метрополитен» стал одним из крупнейших художественных музеев мира. Но жизнь его была нелегкой. С одной стороны, администрация активно приобретала великие произведения искусства. В 1961 году «Метрополитен» заплатил рекордные 2,3 миллиона долларов[610]610
  рекордные 2,3 миллиона долларов: «Museum Gets Rembrandt for $2.3 Million», New York Times, Nov. 16, 1961.


[Закрыть] за полотно Рембрандта «Аристотель, созерцающий бюст Гомера». Но в то же время он едва мог себе позволить[611]611
  он едва мог себе позволить: «To Keep the Museums Open», New York Times, Jan. 9, 1961.


[Закрыть] прием посетителей и оплату сотрудников, завися от скудных средств, выделяемых и без того стесненным бюджетом Нью-Йорка, и едва сводя концы с концами. В гостях недостатка не было: после приобретения нового Рембрандта 68 тысяч людей прошли перед ним за пару часов, чтобы, как предполагала одна заметка в прессе, оценить, действительно ли «эта картина стоит столько же[612]612
  эта картина стоит столько же: «Attendance Soars at Museums Here», New York Times, Nov. 27, 1961.


[Закрыть], сколько космическая ракета». Каждый год залы музея принимали три миллиона посетителей. Проблема была в том, что ни один из них не платил за вход[613]613
  ни один из них не платил за вход: Там же.


[Закрыть].

Количество посетителей создавало еще одну проблему: в здании не было системы кондиционирования воздуха. В разгар лета – на пике туристического сезона – в галереях было душно и жарко. Поэтому музей нуждался в фондах для реновации, которая включала установку систем охлаждения. Директором «Метрополитена»[614]614
  Директором «Метрополитена»: «James Rorimer of Metropolitan, Duncan Phillips, Collector, Die», New York Times, May 12, 1966.


[Закрыть] в то время был Джеймс Роример. В 1961 году он заявил, что поставил целью[615]615
  заявил, что поставил целью: «Museum Sets 1964 as Building Date», New York Times, Oct. 22, 1961.


[Закрыть] заказать установку систем кондиционирования в музее к 1964 году, когда в Нью-Йорке должна была открыться Всемирная выставка. Ему лишь нужно было найти способ за нее заплатить. И поэтому он обратился за помощью к Артуру Саклеру[616]616
  он обратился за помощью к Артуру Саклеру: «James Rorimer of Metropolitan, Duncan Phillips, Collector, Die»; Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 95.


[Закрыть].

Роример удачно выбрал момент. Братья Саклер только начинали заниматься филантропией, а страсть Артура к коллекционированию уже расцвела пышным цветом. Братья вышли из расследования Кифовера без единого пятна на репутации, что придало им энергии и отваги. По словам Ричарда Лезера, который в тот период был юристом всех троих братьев, «они гордились тем, что вышли сухими из воды»[617]617
  «они гордились тем, что вышли сухими из воды»: Из беседы с Лезером.


[Закрыть]. А у Роримера было то, чего хотели братья. Еще во времена Джозефа Чоута и его собратьев-меценатов в 1880-х годах «Метрополитен» был высшим закрытым клубом в Нью-Йорке. Саклеры выделяли деньги самым разным общественным институтам и часто направляли свои вклады в такие учреждения, с которыми у них прежде не было никаких личных связей. Артур не учился в Колумбийском университете: он был студентом Нью-Йоркского. Мортимер и Рэймонд не смогли даже поступить в медицинскую школу Нью-Йоркского университета из-за антисемитских квот. Однако братья снабжали деньгами сперва Колумбийский, потом Нью-Йоркский университет, а после и самую элитную высшую школу из всех – Гарвард. Их щедрость имела явный привкус честолюбивых чаяний.

Но «Метрополитен» был епархией особой. Кредо этого учреждения – свободный доступ для публики – компенсировалось невероятной избирательностью в подходе к состоятельным благотворителям, поддерживавшим музей и добившимся вожделенного места в совете попечителей. Стать одним из них было невероятно заманчиво. И несомненно, «Метрополитен» был близок Артуру Саклеру по духу. Все его мраморные коридоры, вестибюли и галереи были набиты сокровищами. Пусть Рембрандт был значимым приобретением, но на самом деле у музея уже были работы Рембрандта. Целых тридцать![618]618
  Целых тридцать: «James Rorimer of Metropolitan, Duncan Phillips, Collector, Die».


[Закрыть]

Когда Роример обратился к Артуру, тот согласился внести значительное пожертвование – 150 000 долларов[619]619
  в 150 000 долларов: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 95.


[Закрыть] – на реновацию второго этажа музея, с тем условием, что это помещение будет переименовано в Саклеровскую галерею.

В этом требовании не было ничего сверхъестественного. Давая деньги, филантропы любили видеть свое имя на стене. Но Артур выдвинул более экзотическое предложение. Он был готов выкупить у музея все экспонаты, наполнявшие новое помещение, – ряд шедевров азиатского искусства, которые «Метрополитен» приобрел в 1920-е годы. Артур предложил выплатить за них сумму, которую изначально заплатил музей по ценам 1920-х, а потом вновь пожертвовать эти произведения музею, с условием, что каждый из этих предметов отныне будет называться «даром Артура Саклера», несмотря на то что с самого начала они были музейной собственностью. Для «Метрополитена» это был удобный способ получить дополнительный доход, а для Артура – возможность присвоить свою фамилию большему числу объектов. От внимания Артура также не укрылись преимущества игр с налоговым законодательством[620]620
  игр с налоговым законодательством: Там же.


[Закрыть], поэтому ради снижения налогов он декларировал каждое из пожертвований не по той цене, которую уплатил за него, а по текущей рыночной стоимости. Это был классический ход Артура Саклера: новаторский, показной, самую малость теневой. Благотворительный жест, на котором, учитывая налоговые преимущества, он на самом деле заработал бы деньги[621]621
  заработал бы деньги: Там же; Gross, Rogues’ Gallery, стр. 344.


[Закрыть]. Но музею нужны были наличные[622]622
  музею нужны были наличные: Gross, Rogues’ Gallery, стр. 344.


[Закрыть], поэтому сделка состоялась.

Роример был своеобразным персонажем. Во время войны он работал над возвращением произведений искусства, украденных нацистами, а став директором «Метрополитена», расхаживал по музею, как полицейский на обходе, в своем фланелевом костюме, которому придавали эксцентричную изюминку армейские ботинки. Его чувство ответственности за сокровища коллекции было столь велико, что он то и дело останавливался, чтобы собственноручно смахнуть пыль с витрин. Каждый день в музей приводили на экскурсии тысячи школьников, и когда Роример замечал, как какой-нибудь юный посетитель украдкой щупает какую-нибудь скульптуру, он грозно рычал на нарушителя: «Этой статуе четыре тысячи лет!»[623]623
  «Этой статуе четыре тысячи лет!»: «James Rorimer of Metropolitan, Duncan Phillips, Collector, Die».


[Закрыть] Притом он был всецело предан концепции музея как гуманизирующей общественной силы. «Знакомство с красотой может порождать лишь еще бо́льшую красоту», – говаривал он.

Это кредо Роримера было созвучно чувствам Артура, который до сих пор хранил яркие воспоминания о том, как сам в детстве посещал Бруклинский музей. Артуру нравился Роример[624]624
  Артуру нравился Роример: «The Met’s Sackler Enclave: Public Boon or Private Preserve?», ARTnews, Sept. 1978.


[Закрыть], он видел в директоре «Метрополитена» не только бизнесмена, но и собрата-эстета. Впоследствии он тепло вспоминал «чудесные» времена, когда встречался с Роримером в музее: «Мы беседовали часами[625]625
  Мы беседовали часами: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 95.


[Закрыть], как двое ученых и знатоков, как два древнекитайских джентльмена-мудреца». Когда его отношения с «Метрополитеном» окрепли, Артур также обнаружил, что может с выгодой для себя пользоваться ситуацией так же, как в договоренностях с Колумбийским университетом. Богатый покровитель может пользоваться благосклонностью администрации учреждения, находящегося в затруднительном финансовом положении, и оказывать влияние, которое намного превосходит все его реальные дары, поскольку учится умело махать перед носом администрации возможностью будущих даров, а ее музей или университет никак не может позволить себе упустить. И получатель даров готов исполнить почти любое желание, только бы спонсор (действительный или даже возможный) был счастлив и доволен.

Желания у Артура были. Например, он хотел получить собственное помещение внутри музея, где мог бы хранить свою стремительно растущую личную коллекцию искусства. И голландский дом на Лонг-Айленде, и его городской дом в Нью-Йорке были забиты мебелью, старинной керамикой, картинами и скульптурами. Художественная коллекция Артура выживала его семью из дома, не оставляя ей места. Поэтому ему нужно было пространство. Зачем арендовать склад, когда можно получить свое собственное именное помещение в «Метрополитене»? Это было намного престижнее, а вопросы климат-контроля и безопасности просто стали бы частью общего пакетного соглашения. Поэтому дирекция дала Артуру возможность получить пространство, которое он со свойственной ему высокопарностью именовал своим частным «анклавом» в музее[626]626
  частным «анклавом» в музее: «The Temple of Sackler», Vanity Fair, Sept. 1987.


[Закрыть]. После этого Артур принялся перевозить несколько тысяч предметов из своей коллекции в это помещение – а заодно и водворил туда своего личного куратора, которому предстояло там работать. Артур также договорился с администрацией, чтобы его другу Полу Сингеру, венскому психиатру и знатоку искусства, который был его наставником в азиатской культуре, выделили кабинет внутри этого анклава. Артур распорядился врезать в дверь новый замок, чтобы у него самого и его людей был доступ в это помещение, а у сотрудников «Метрополитена» не было. Роример подписал[627]627
  Роример подписал: Gross, Rogues’ Gallery, стр. 344.


[Закрыть] договор в надежде, что Артур, получив желаемое, когда-нибудь пожертвует музею ту грандиозную сокровищницу шедевров, которую он собирал.

Согласно пожеланиям Артура, договоренность держалась в тайне[628]628
  договоренность держалась в тайне: «The Temple of Sackler».


[Закрыть]. Рядовые сотрудники музея не знали, что происходит в этом таинственном помещении. Много позднее Артур указывал[629]629
  Артур указывал: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 95.


[Закрыть], что создание анклава не было его идеей, что Роример сам предложил это условие, потому что содержание коллекции под крышей собственного дома связывало Артура по рукам и ногам, «затрудняя переезд в другое место». Но в эту версию трудно поверить, в том числе потому, что Артур параллельно договорился о предоставлении ему еще одного анклава в другом учреждении[630]630
  еще одного анклава в другом учреждении: Из письма Фредерика Дукстейдера Артуру Саклеру от 31 мая 1996 г., Смитсоновский музей/Национальный музей американских индейцев, архив.


[Закрыть] – Национальном музее американских индейцев.

Однажды весной 1966 года Джеймс Роример весь день проработал в «Метрополитене», потом вернулся домой, в свою квартиру на Парк-авеню, лег в постель, и у него случился сердечный приступ[631]631
  случился сердечный приступ: «James Rorimer of Metropolitan, Duncan Phillips, Collector, Die».


[Закрыть]. Эта смерть была огромной потерей для Артура и музея. Но вскоре на его место пришел еще более колоритный преемник. Томас Ховинг – молодой, безудержно честолюбивый и энергичный – был «политическим животным». До «Метрополитена» он занимал должность директора его филиала, музея «Клойстерс» в районе Вашингтон-Хайтс, а также был комиссаром по паркам Нью-Йорка – этот пост до него несколько десятков лет принадлежал Роберту Мозесу. Ховинг откровенно гнался за публичностью[632]632
  Ховинг откровенно гнался за публичностью: 101 Hoving was a publicity hound: «A Happening Called Hoving», New York Times Magazine, July 10, 1966.


[Закрыть] и был бесстыдным популистом, гарцевавшим по зеленым насаждениям города в пробковом шлеме, организуя всевозможные «хэппенинги», чтобы заманить ньюйоркцев в парки. Он был прирожденным импресарио, который считал, что «Метрополитен» должен быть большим, эффектным, популярным учреждением, местом, открытым не только для ученых и интеллектуалов, но и для широкой публики. Особенно восхищала Ховинга культура древних египтян, и он решил, что поставит себе целью завладеть храмом Дендур.

* * *

Храм теперь представлял собой груду из 642 песчаниковых блоков[633]633
  груду из 642 песчаниковых блоков: «Metropolitan Due to Get Temple of Dendur».


[Закрыть]: египетское правительство приказало разобрать его по камушку, и теперь он дожидался переезда на новое место жительства. После того как Египет объявил о намерении преподнести это сооружение в дар Соединенным Штатам, Ховинг выразил твердую уверенность в том, что единственным приемлемым постоянным домом для храма будет музей «Метрополитен» в Нью-Йорке. Но, как выяснилось, его желал заполучить и Смитсоновский музей в Вашингтоне. Если Ховинг был типичным хватким дельцом, энергичным и пробивным, то С. Диллон Рипли, глава Смитсоновского музея, выбрал себе патрицианский образ человека «в своем праве». «Мы его не добивались[634]634
  Мы его не добивались: «Feud over a Temple Boils into a Tempest», New York Times, Sept. 29, 1966.


[Закрыть], – заявил Рипли, а потом добавил, словно мимоходом: – Мы его хотели».

Однако «Метрополитен» и Смитсоновский музей были не единственными претендентами. Заявки подали одновременно двадцать городов[635]635
  Заявки подали одновременно двадцать городов: «A Panel of 5 Will Choose Site in U.S. for Temple of Dendur», New York Times, Jan. 23, 1967.


[Закрыть]. Мемфис! Финикс! Филадельфия! Майами! Сенаторы США обращались в Госдепартамент. Общественные организации вступали в бой. А как же город Каир в штате Иллинойс?[636]636
  А как же город Каир в штате Иллинойс: «Suggested for Art Museum», Chicago Tribune, April 25, 1967.


[Закрыть] Может ли быть лучший дом для египетского храма в Америке, чем крохотный городок на Среднем Западе под названием Каир? Состязание за этот грандиозный приз становилось все более напряженным и ожесточенным. Пресса метко окрестила его «дерби за Дендур»[637]637
  «дерби за Дендур»: «Metropolitan Due to Get Temple of Dendur».


[Закрыть].

Будущее местонахождение храма рассматривалось как вопрос достаточно серьезного национального значения, чтобы оставить окончательное решение за таким весомым авторитетом, как бывший президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр. В помощь себе Эйзенхауэр назначил совет экспертов. Смитсоновский музей и «Метрополитен» быстро вырвались вперед из общей массы как два ведущих претендента. Но они предъявили два совершенно разных предложения относительно того, что делать с храмом. Смитсоновский музей полагал, что его следует разместить под открытым небом, в окружении природы, как и было на протяжении двух тысячелетий. Рипли объяснял, что предпочел бы видеть храм «в как можно более естественной среде»[638]638
  «в как можно более естественной среде»: «Feud over a Temple Boils into a Tempest».


[Закрыть]. Но у Ховинга из «Метрополитена» были более масштабные идеи: он хотел построить целое новое крыло музея, в которое поместился бы храм. С его точки зрения, предложение Смитсоновского музея оставить храм на улице, да еще где – в Вашингтоне, ради всего святого! – было просто смехотворным. Пусть он выдерживал натиск египетских стихий все две тысячи лет, но морозные зимы и дождливые лета столицы Соединенных Штатов не оставили бы ему ни единого шанса. «У нас есть доказательства», зловеще предрекал один из руководителей «Метрополитена»[639]639
  один из руководителей «Метрополитена»: «Metropolitan Due to Get Temple of Dendur»; «Feud over a Temple Boils into a Tempest».


[Закрыть], что, если храм разместить под открытым небом в округе Колумбия, он вскоре превратится «в кучу песка».

Этот аргумент оказался решающим, и в апреле 1967 года Эйзенхауэр объявил, что храм Дендур будет передан «Метрополитену». Томас Ховинг вышел из гонки победителем. «Право, я так рада, что теперь у вас есть этот храм!» – ворковала его подруга, бывшая первая леди Джеки Кеннеди, добавляя, что «Джон-Джон», ее сын, обожал бегать по египетским залам «Метрополитена». Ховинг планировал возвести новое крыло для храма на Восемьдесят Четвертой улице, рядом с Пятой авеню, «по чистой случайности» точно напротив квартиры Кеннеди. «Я сделаю храму подсветку[640]640
  Я сделаю храму подсветку: «Charity Fund-Raisers Know the Value of Art», New York Times, May 21, 1967.


[Закрыть], – обещал он, – так что у вас будет хороший вид на него из окна».

Но это было легче сказать, чем сделать. Амбициозный план Ховинга включал серьезное расширение и модернизацию музея. Должен был появиться целый ряд новых помещений: Рокфеллеровское крыло, в котором должна была размещаться коллекция Нельсона Рокфеллера, губернатора Нью-Йорка и внука миллиардера Джона Рокфеллера, и галерея Лемана, в которой предстояло разместить коллекцию Роберта Лемана, внука одного из основателей «Леман Бразерс», который теперь сам руководил этим банком. План заключался в том, чтобы поместить храм Дендур в собственное крыло с отражающим бассейном и огромной стеклянной стеной, чтобы его видели прохожие. Но поскольку Ховинг был намерен еще глубже продвинуть музейный комплекс в зеленые насаждения Центрального парка, бывший нью-йоркский комиссар по паркам встретил шквал сопротивления со стороны борцов за охрану природы[641]641
  сопротивления со стороны борцов за охрану природы: «Museum Wing Will Cost $15 Million», New York Times, Jan. 23, 1973.


[Закрыть]. Критики окрестили предложение Ховинга «изнасилованием Центрального парка». Были поданы судебные иски. Под стенами «Метрополитена» проводились скандальные манифестации.

И кроме того, кто будет за все это платить? Примерно через месяц после того, как Эйзенхауэр присудил «Метрополитену» приз в виде древнеегипетского храма, современный Египет вступил в войну с Израилем. Ховинг прежде намеревался собрать нужную сумму с богатых ньюйоркцев, но тут вдруг Египет и все египетское резко вышли из моды. Детали храма доставлялись частями на морских судах, укутанные в защитную пластиковую пузырьковую пленку, в то время как Ховинг пытался собрать деньги для строительства нового дома для древнего сокровища. Но ни один филантроп не выражал желания, чтобы его имя красовалось на храме из Египта. Ховингом овладевал все больший фатализм. Он мрачно шутил, что на его голову пало «проклятие мумии». Но он был неутомим в своих стараниях, и однажды его осенило[642]642
  однажды его осенило: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 240–242.


[Закрыть], что есть один человек, к которому он еще не обращался: Артур Саклер.

Когда Ховинг занял пост директора «Метрополитена», он узнал о Саклеровском анклаве и счел всю историю с этим соглашением несколько странной. Он недоумевал: разве Саклер когда-нибудь говорил без обиняков, что «Метрополитен» со временем получит те произведения искусства, которые хранятся в его анклаве? Никто не мог утверждать, что да, говорил[643]643
  Никто не мог утверждать, что да, говорил: Там же, стр. 95.


[Закрыть]. Ховинг даже не вполне понимал источник Артурова богатства. Знал только, что Артур богат, что он давал деньги «Метрополитену» и, похоже, хочет дать еще. Поэтому Ховинг позвонил доктору Саклеру с целью поинтересоваться, существует ли какая-то возможность, что его собеседник пожелает подумать о перспективе денежного взноса. Вызвонить Артура Саклера было нелегко: поскольку он был крайне занятым человеком и постоянно перемещался с одного рабочего места на другое, даже те люди, которые были к нему близки, порой затруднялись его отследить[644]644
  затруднялись его отследить: В своей переписке с Феликсом Марти-Ибаньесом Артур всегда извиняется за то, что не пишет чаще или не поддерживает с другом более тесный контакт. Этот же мотив повторяется в воспоминаниях Мариэтты Лютце.


[Закрыть]. Но не прошло и тридцати минут[645]645
  Но не прошло и тридцати минут: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 241.


[Закрыть] после того, как Ховинг положил трубку, как Артур – собственной персоной и слегка запыхавшийся – явился в его кабинет в музее.

Ховинг сразу же начал заранее заготовленную речь. Артур – единственный человек в городе, у которого хватит «духу», чтобы сделать это пожертвование, говорил он. Обычно именно в этот момент другие потенциальные спонсоры начинали выдвигать принципиальные возражения: мол, не хотим становиться гарантами нового дома для «усыновленного» египетского храма. Но Артур продолжал слушать. И тогда Ховинг решился. Мне нужно, сказал он, три с половиной миллиона долларов.

Для 1967 года это была эпическая сумма – многократно превосходившая все предыдущие пожертвования Артура Саклера.

– Сделаю[646]646
  Сделаю: Там же, стр. 240–242.


[Закрыть], – ответил Артур.

Разумеется, на определенных условиях. Артур специально оговорил, что деньги будут выплачены им самим и его братьями, Мортимером и Рэймондом, причем не одной крупной суммой, а поэтапно. Новое крыло, которому предстояло занять площадку вдоль Рокфеллеровского крыла и Коллекции Лемана, будет называться Саклеровским крылом. Помещение, в котором расположится храм, станет Саклеровскими галереями азиатского искусства. На всех табличках, вывесках и указателях, связанных с этими новыми помещениями, каждого из трех братьев – Артура, Мортимера и Рэймонда – будут упоминать отдельно, обязательно со средним инициалом, обязательно с буквами M. D. (доктор медицины) после указания имени. Все это было изложено в четких формулировках как обязательные условия контракта. Один из администраторов «Метрополитена» шутил, что единственное, чего не хватало на этих тщательно обговоренных табличках и указателях, это указания «их приемных часов»[647]647
  «их приемных часов»: Gross, Rogues’ Gallery, стр. 345.


[Закрыть].

Весной 1974 года, после того как Ховинг наконец получил все необходимые одобрения, грохот дрелей и отбойных молотков разнесся по всему Центральному парку: строительство началось[648]648
  строительство началось: «Drills Sing in Park as Museum Flexes Wings», New York Times, March 28, 1974.


[Закрыть]. «Нью-Йорк таймс» объявила, что строительство нового крыла стало возможным «в основном благодаря недавнему дару[649]649
  в основном благодаря недавнему дару: «642 Stones Will Soon Regain Form as an Egyptian Temple».


[Закрыть] на сумму 3,5 миллиона долларов от докторов Артура М. Саклера, Мортимера Д. Саклера и Рэймонда Р. Саклера». Но правда заключалась в том, что, поскольку Саклеры договорились выплачивать свое пожертвование поэтапно на протяжении двадцати лет, когда приблизился момент начала строительства, у «Метрополитена» не оказалось достаточного количества денег для его финансирования, и он был вынужден привлекать дополнительные средства[650]650
  был вынужден привлекать дополнительные средства: Gross, Rogues’ Gallery, стр. 345.


[Закрыть]. (В итоге город Нью-Йорк отстегнул из казны 1,4 миллиона[651]651
  1,4 миллиона: «Drills Sing in Park as Museum Flexes Wings».


[Закрыть].)

На северной стороне «Метрополитена» команда мастеров начала избавлять от упаковки огромные песчаниковые блоки и располагать их на широкой бетонной платформе. Эти глыбы пролежали в разобранном состоянии одиннадцать лет[652]652
  одиннадцать лет: «642 Stones Will Soon Regain Form as an Egyptian Temple».


[Закрыть]. Каждый блок был пронумерован, и строители-реставраторы в «Метрополитене» сверялись с масштабным планом и фотографиями, вновь складывая их в одно целое. Это напоминало гигантский конструктор. Пока храм рос, рабочие с интересом разглядывали не только древнюю резьбу, которой были покрыты стены с момента первоначального строительства, но и более поздние иероглифические надписи, а заодно и имя нью-йоркского адвоката XIX века, Л. Брэдиша, который съездил в Египет и не поленился вырезать свое имя на боковой стене здания, не зная, что в один прекрасный день оно окажется в Нью-Йорке.

Происходящее носило все признаки триумфа братьев Саклер. Но если Артур полагал, что все, что нужно, чтобы быть принятым в нью-йоркское высшее общество, – это крыло в музее «Метрополитен», носящее его имя, то он ошибался. Он с головой окунулся в жизнь музея, отправившись в профинансированную музеем поездку в Индию. (Когда один из участников поездки, филантроп Эдвард Уорбург, внезапно занемог, Артур открыл свой чемодан, и в нем обнаружился такой запас лекарств, что Уорбург пошутил – мол, он напоминает «аптекарскую лавку»[653]653
  «аптекарскую лавку»: «Temple of Sackler».


[Закрыть].) И Ховингу искренне нравился Артур – настолько, насколько профессиональному соблазнителю может нравиться объект его чар. «Он был излишне чувствительным, эксцентричным[654]654
  Он был излишне чувствительным, эксцентричным: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 95.


[Закрыть], деспотичным – и уязвимым, что делало игру еще более увлекательной», – отмечал впоследствии директор музея.

Но другие администраторы «Метрополитена» возмущались[655]655
  другие администраторы «Метрополитена» возмущались: «An Art Collector Sows Largesse and Controversy», New York Times, June 5, 1983.


[Закрыть] множеством ограничительных условий, наложенных Артуром на его дары. А что касается бюргеров от мира искусства старой школы[656]656
  бюргеров от мира искусства старой школы: «Temple of Sackler».


[Закрыть], то они снисходительно, если не откровенно пренебрежительно смотрели на этого чересчур прыткого выскочку с бездонными карманами. Артур Саклер обладал тем же очарованием, что и «долларовый значок», сказал репортеру «Вэнити Фэйр» директор одного аукционного дома. Один из гостей битком набитого произведениями искусства «Занаду»[657]657
  Аллюзия на кинофильм «Гражданин Кейн». Занаду – вымышленное поместье главного героя, построенное для его второй жены. Однако она Занаду возненавидела и говорила, что это «сорок девять тысяч акров, на которых нет ничего, кроме пейзажей и статуй».


[Закрыть], где обитал Артур, уподобил его дом «пристройке гробовщика». Артур страстно желал получить место в престижном совете попечителей музея и не без причины полагал, что заслужил его. «Я дал «Метрополитену» ровно столько[658]658
  Я дал «Метрополитену» ровно столько: Там же.


[Закрыть], сколько Рокфеллеры заплатили за свое крыло», – жаловался он.

Но музей все никак не назначал его в совет. У его руководства сложилось смутное ощущение, что в Артуре Саклере есть что-то не вполне приличное. И Артур это чувствовал: он достаточно чутко улавливал тонкую скрытую динамику социального допуска в элитные круги, чтобы понять, что что-то происходит, и для него это «что-то» имело знакомый привкус. «Метрополитен», сделал Артур вывод, просто был «антисемитским гнездом»[659]659
  «антисемитским гнездом»: Там же.


[Закрыть].

Но, возможно, действительное положение вещей было более сложным. С одной стороны, в совет музея входили и другие евреи. Один из высокопоставленных представителей «Метрополитена», Артур Розенблатт, шутил, что у администрации музея не было иного выхода, кроме как начать брать деньги у спонсоров-евреев, поскольку в какой-то момент у них закончились старые богатые белые христиане[660]660
  закончились старые богатые белые христиане: Gross, Rogues’ Gallery, стр. 345–346.


[Закрыть]. Но некоторые люди также подозревали, что в самом Артуре и его братьях есть нечто сомнительное с точки зрения законности. Один из администраторов «Метрополитена» отметил, что братья выторговали себе поэтапную выплату 3,5 миллиона долларов пожертвований в течение двадцати лет, чтобы все это время получать налоговые вычеты, – и поэтому, разумеется, «Саклеровское крыло – это щедрый дар[661]661
  Саклеровское крыло – это щедрый дар: «Art Collector Sows Largesse and Controversy».


[Закрыть], но при том великолепная сделка для Саклеров». Другой администратор, Джозеф Нобл, называл Артура «скользким»[662]662
  называл Артура «скользким»: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 94.


[Закрыть] и нашептывал коллегам, что анклав, который отдал ему Роример, был «самым большим бесплатным сувениром» в истории музея. «Вышвырните его вон[663]663
  Вышвырните его вон: Эта реплика содержится в машинописной рукописи книги Making the Mummies Dance, хранящейся в архиве Ховинга в Принстоне, но не в печатном издании.


[Закрыть], – увещевал Нобл Тома Ховинга, – пока не разразился скандал».

* * *

К концу 1978 года строительство было завершено, и Ховинг разрезал ленточку Саклеровского крыла[664]664
  разрезал ленточку Саклеровского крыла: «King’s Treasures Open at Museum», Asbury Park Press, Dec. 12, 1978.


[Закрыть] одновременно с открытием новой экспозиции, получившей название «Сокровища короля Тута». Это был ловкий ход. Экспозиция включала 55 ослепительно прекрасных похоронных предметов, обнаруженных в гробнице мальчика-императора Тутанхамона. Вечером перед открытием выставки для широкой публики «Метрополитен» устроил торжественный прием в новом крыле, чтобы отпраздновать это событие. Гостей встречал заново построенный храм, прекрасно отреставрированный и театрально освещенный. А еще их встречали имена: имена тех двух братьев, которые некогда утонули в Ниле, выбитые в песчанике стен, и имена тех, кто побывал в нем за минувшие столетия, а теперь еще и имена Артура, Мортимера и Рэймонда Саклеров[665]665
  имена Артура, Мортимера и Рэймонда Саклеров: «Treasures of Tut Glitter in Daylight», New York Times, Dec. 12, 1978.


[Закрыть], выгравированные на здании самого «Метрополитена».

В честь этого события Саклеры заказали новую постановку прославленному хореографу Марте Грэм, которую Артур называл «богиней современного танца»[666]666
  «богиней современного танца»: «King’s Treasures Open at Museum»; «Weekend Notes», Newsday, Oct. 4, 1985; «Dance: Miss Graham ‘Frescoes’», New York Times, April 23, 1980.


[Закрыть]. Точно стайка менад, танцовщицы из балета Грэм исполняли свои па прямо в самом храме[667]667
  исполняли свои па прямо в самом храме: «King’s Treasures Open at Museum».


[Закрыть]. На приеме присутствовал мэр города, Эд Кох: они с Артуром были дружны[668]668
  они с Артуром были дружны: «The Mayor’s ‘Stroke Diary’», Newsday, Aug. 13, 1987.


[Закрыть]. Так сошлись звезды, что президент США Джимми Картер только что председательствовал на саммите при заключении Кэмп-Дэвидских соглашений, завершив тем самым конфликт между Израилем и Египтом. Кох, который сам был евреем, указал в своей речи на то, как это символично, что троица докторов-евреев проспонсировала переезд египетского храма в Нью-Йорк, и какое эхо геополитических событий в этом символизме ощущается. «И есть ли лучший способ отметить это [событие][669]669
  есть ли лучший способ отметить это [событие]: «Exhibit of King Tut Expected to Draw 1.3 Million Visitors», AP, Sept. 19, 1978.


[Закрыть], – сказал он, – чем открытие Саклеровского крыла и храма Дендур».

Вечер продолжился коктейлями и танцами под аккомпанемент оркестра[670]670
  коктейлями и танцами под аккомпанемент оркестра: «Martha Graham Opens New Dance Work», AP, Dec. 11, 1978.


[Закрыть]. Присутствовали все братья Саклер, сияя улыбками: происходящее ощущалось как главная веха в истории их семьи. Они смогли, они достигли! Если и был в тот вечер у Артура несколько рассеянный вид, то никто об этом не упомянул. Но администраторы «Метрополитена» были не так уж неправы, опасаясь скандала. Как раз тогда, когда братья праздновали победу[671]671
  когда братья праздновали победу: «Sackler Brothers», служебная записка Джона Блэра Полу Рэнду Диксону от 16 марта 1960 г., архив Кифовера.


[Закрыть], генеральный прокурор Нью-Йорка прознал о Саклеровском крыле и инициировал расследование. А в жизни Артура назревал еще более близкий и личный скандал. В тот вечер за его локоть держалась элегантная длинноногая молодая женщина. Почти на тридцать лет моложе Артура, британка и не его жена.