Читать книгу "Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов"

«Валиум изменил способ[416]416
  Валиум изменил способ: «Looking Back, Looking Forward».


[Закрыть] нашей коммуникации с врачами», – говорил впоследствии заместитель Артура, Вин Герсон. Он продолжал гордиться этим препаратом. «Пусть некоторых людей он превращал в подобие наркоманов, – допускал он, – но лекарство работало[417]417
  это лекарство работало: Quinones, Dreamland, стр. 30.


[Закрыть]». Однако для Артура сложилась парадоксальная ситуация. Придавая лоск собственному имиджу, он опирался в основном на соблюдение внешних приличий и образ себя как праведного и здравомыслящего деятеля медицины. Однако источником его богатства служила безудержная торговля двумя транквилизаторами, вызывавшими зависимость. Конечно, у Артура было много деловых интересов: он основывал все новые компании и активно инвестировал в ряд видов промышленности. Но изначально «дом Саклера» был построен на Валиуме, и важным (и показательным) моментом представляется то, что до конца своих дней Артур преуменьшал собственную связь с этим препаратом, выпячивая достижения в других областях и намеренно замалчивая тот факт, что первые большие деньги он сделал на медицинской рекламе. Со временем он начал признавать свою роль в качестве издателя «Медикл трибюн», добавил свое имя в выходные данные газеты и стал вести в ней собственную колонку под заголовком «Человек и медицина», в которой рассуждал об актуальных медицинских вопросах. В этой колонке Артур часто обличал[418]418
  Артур часто обличал: См., например, «On a Deadly Hazard», Medical Tribune, Jan. 10, 1979.


[Закрыть] опасности сигарет, указывая не только на риски для здоровья, связанные с курением, но и на угрозу зависимости. Однако к собственной роли хорошо оплачиваемого зазывалы, расхваливавшего аддиктивный[419]419
  Вызывающий зависимость, от английского addiction – зависимость, привыкание. – Прим. научного ред.


[Закрыть] и опасный товар, он относился снисходительно. А поскольку ему хорошо удавалась реклама не только своих и чужих товаров, но и собственной непогрешимой маски, у него редко требовали объяснений этого диссонанса. В тех случаях, когда ему все же приходилось высказываться о разрушительных последствиях употребления Валиума, он повторял мнение клиентов из Roche и производителей других транквилизаторов: мол, это не таблетки делают людей зависимыми, это аддиктивные личности[420]420
  аддиктивные личности: «The Other Sackler», Washington Post, Nov. 27, 2019.


[Закрыть] злоупотребляют таблетками. Валиум – безопасное лекарство, утверждал он, и никакие новые доказательства обратного не вызывали у него ни сомнений, ни сожалений. Люди, которые столкнулись с проблемами в результате лечения Валиумом, по его словам, наверняка «сочетали его с алкоголем или кокаином».

Еще одним человеком, разделявшим этот взгляд, был Лео Стернбах. В то время как прозорливый Артур выговорил для себя прибыль от Либриума и Валиума пропорционально их продажам, Стернбах на них не разбогател. Вместо этого ему платили по одному доллару за каждый патент[421]421
  по одному доллару за каждый патент: «Adventurous Chemist and His Pill».


[Закрыть] – это была стандартная практика для штатного химика компании Roche. Когда его творения стали бестселлерами в мировой истории фармацевтических продуктов, Roche выплатила Стернбаху по 10 000 долларов премии[422]422
  10 000 долларов премии: Стернбах не озлобился. Он говорил, что не является «жертвой капиталистической эксплуатации. Если уж на то пошло, я – пример капиталистического просветления… Я был благодарен компании за то, что она привезла нас сюда из Европы, за то, что обеспечила моей семье определенную безопасность». Tone, Age of Anxiety, стр. 138.


[Закрыть] за каждый препарат. Однако это его не обидело. Он не мечтал о виллах или яхтах, у него не было никаких дорогостоящих хобби[423]423
  никаких дорогостоящих хобби: Там же, стр. 138–139.


[Закрыть]. Вместо этого он изо дня в день без малейших жалоб занимался любимой химией. Как и Артур Саклер, Стернбах противился любым попыткам воззвать к совести из-за побочных эффектов этих транквилизаторов. Он просто изобрел эти соединения, помог им появиться на свет. Он не чувствовал никакой моральной ответственности[424]424
  никакой моральной ответственности: «Adventurous Chemist and His Pill».


[Закрыть] за то, что люди стали ими злоупотреблять. «Злоупотреблять можно чем угодно», – пояснял Стернбах.

Глава 5
Китайская лихорадка

Когда Артур и Мариэтта переехали в голландский фермерский дом на Лонг-Айленде, они поняли, что им не хватает мебели. Артур договорился о покупке стола-конторки и спального гарнитура у бывших хозяев, а Мариэтта привезла из Германии антикварный комод, фамильное сокровище. Но этого было мало, чтобы заполнить просторные помещения, и когда супруги приглашали гостей на ужин, им приходилось импровизировать, перенося стулья из столовой в гостиную, чтобы всех рассадить.

Поскольку Мариэтте предстояло сидеть дома, она решила заказать книжные стеллажи и шкафы. Так случилось, что поблизости жил мастер-краснодеревщик – тоже немец, родом из Баварии. Однажды в субботу, потратив некоторое время на уговоры, Мариэтта убедила Артура вместе посетить мастерскую краснодеревщика[425]425
  посетить мастерскую краснодеревщика: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 149.


[Закрыть]. Пока они разглядывали выставленную на продажу готовую мебель, взгляд Артура упал на необычный стол из розового дерева[426]426
  необычный стол из розового дерева: Там же, стр. 150. По собственным словам Саклера, он начал коллекционировать произведения искусства после того, как окончил медицинскую школу, в 1940-х годах. Поначалу «он сосредоточился на эпохе проторенессанса и раннего Ренессанса, а также импрессионистской и постимпрессионистской живописи. В то время он также активно поддерживал современных американских художников. Потом, в 1950-х годах, он начал коллекционировать китайское искусство». Из биографии Артура Саклера, переданной Джиллиан Саклер Гарри Хендерсону, 1 октября 1986 г., архив Гарри Хендерсона, Пенсильванский университет.


[Закрыть]. Когда он стал расспрашивать о нем хозяина мастерской, краснодеревщик объяснил, что этот стол принадлежит местному жителю, который коллекционирует старинную китайскую мебель и иногда привозит вещи на реставрацию. Заинтригованный, Артур спросил:

– А вы не знаете, он захочет продать что-нибудь из своей коллекции?

Когда Артуру Саклеру попадалось на глаза что-то такое, что он хотел заполучить, остановить его было невозможно: так он в свое время добился Мариэтты. Поэтому на следующий же день он договорился о встрече с владельцем стола. Его звали Билл Драммонд[427]427
  Его звали Биллом Драммондом: «East Meets West in LI Ranch House», Newsday, July 17, 1963.


[Закрыть], и он жил неподалеку, в одноэтажном ранчерском доме на Рослин-Хайтс. Драммонд был родом из Чикаго, но на протяжении тридцати лет часто наезжал в Китай, где у него был свой антикварный бизнес. Его родной брат до сих пор жил в этой стране, хоть и был вынужден перебраться[428]428
  был вынужден перебраться: Этим братом был Роберт Драммонд. «Ex-Oak Parker Heads Chinese Furniture Shop», Chicago Daily Tribune, Feb. 24, 1957.


[Закрыть] в Гонконг после того, как в Китае в 1949 году победили коммунисты. Китайская мебель «имеет два лица», любил повторять Драммонд, «в знак уважения к тому, что остается невысказанным». Двуликим был и сам Драммонд: поначалу мебельный бизнес был лишь прикрытием для его настоящей работы в качестве американского шпиона в Китае[429]429
  американского шпиона в Китае: «The Smithsonian’s Mystery Building», Washington Post, Aug. 30, 1987.


[Закрыть]. Он работал в Управлении стратегических служб, предшественнике ЦРУ. Но сама идея «того, что остается невысказанным», пришлась Артуру Саклеру по душе. Многие из этих предметов на самом деле были недавно изготовленными репродукциями вещей, чей возраст исчислялся столетиями. Но они были долговечными и отличались надежным, неподвластным времени качеством, которое восхищало Артура. При взгляде на них возникало ощущение, будто они были всегда и всегда будут.

В 1950-е годы старинная китайская мебель не была в моде в пригородах Лонг-Айленда. А после захвата коммунистами власти в Китае Соединенные Штаты наложили эмбарго[430]430
  наложили эмбарго: «East Meets West in LI Ranch House».


[Закрыть] на все товары из этой страны, так что поставки были ограничены. Но, как отмечал давний друг Артура, Гарри Хендерсон, Артур «гордился умением подмечать[431]431
  «гордился умением подмечать»: Из черновика воспоминаний Гарри Хендерсона об Артуре Саклере, архив Хендерсона.


[Закрыть] то, что ускользало от других, – хоть в изобразительном искусстве, хоть в редакторской правке, хоть в логике». А те предметы, которые Драммонд был готов продать – особенно мебель времен династии Мин, – пленили воображение Артура. Он, повинуясь наитию, решил купить их[432]432
  повинуясь наитию, решил купить их: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 150.


[Закрыть] – причем не одну-две вещи, а достаточно большую часть коллекции Драммонда, так что Мариэтта забеспокоилась, не зная, смогут ли они себе это позволить.

Помимо мебели Артур приобрел у Драммонда керамику эпохи Хань и другие древности. Казалось, китайская эстетика, которую он внезапно открыл для себя, что-то пробудила в нем[433]433
  что-то пробудила в нем: Там же.


[Закрыть]. Мариэтта разделяла восхищение мужа красотой китайского искусства и дизайна, но Артур бросился в это новообретенное увлечение со страстью, граничившей с одержимостью. У него никогда не было хобби: он, дитя Великой депрессии, обычно сосредоточивал всю свою энергию на старании добиться профессионального успеха. Но теперь у Артура водились деньги, и в охоте за древними артефактами было нечто такое, что его завораживало. «Именно в это время[434]434
  Именно в это время: Из черновика воспоминаний Хендерсона о Саклере.


[Закрыть] Артур подхватил китайскую лихорадку, – говорил Хендерсон, – и так от нее и не оправился».

В каком-то смысле Артур всегда был ценителем искусства[435]435
  всегда был ценителем искусства: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 154.


[Закрыть]. В его детстве и юности были и посещения Бруклинского музея, и вечерние курсы скульптуры в «Купер-Юнион». Мариэтте казалось, что ее муж – творческий человек, который мог бы сделать художественную карьеру, если бы не Великая депрессия и потребность обеспечивать родителей и братьев. Но стоит заметить, что люди, достигающие определенного уровня состоятельности и профессиональной известности, часто в какой-то момент своей жизни начинают покупать произведения искусства. Вероятно, для них это способ заглушить внутренние сомнения по поводу собственного места в культуре. А может быть, они просто открывают для себя новое королевство, которое хочется завоевать. Как бы там ни было, еще задолго до рождения Артура Саклера богатые и успешные люди имели обыкновение находить удовольствие в собирательстве живописи, скульптуры и древностей. Дж. П. Морган, который умер в тот год, когда родился Артур, сделал себе второе имя как коллекционер. И в итоге потратил на искусство половину своего состояния[436]436
  потратил на искусство половину своего состояния: Jean Strouse, Morgan: American Financier (New York: Random House, 1999), стр. xii.


[Закрыть].

Вскоре Артур стал завсегдатаем аукционных домов и вовсю штудировал музейные каталоги и тома по китайской истории и археологии. К коллекционированию он подходил со строгостью ученого, задавшись целью, по его собственному выражению, собрать обширный «корпус материалов»[437]437
  обширный «корпус материалов»: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 154.


[Закрыть], а затем изучить их. Возвращаясь по вечерам на Лонг-Айленд после долгого дня в городе, он ложился в постель с Мариэттой, потом подтягивал к себе стопку научной литературы[438]438
  стопку научной литературы: Там же, стр. 153.


[Закрыть] и принимался за чтение. Саклеры начали всем семейством систематически посещать музеи, уделяя особое внимание китайским галереям[439]439
  особое внимание китайским галереям: Там же, стр. 160.


[Закрыть], быстро просматривая коллекции, причем Артур выбирал для пристального рассмотрения конкретные экспонаты и пускался в пространные рассуждения перед робевшими детьми, сравнивая выставленные в экспозициях работы с принадлежавшими ему предметами.

Погрузившись в новый мир, Артур вступил в маленькое братство таких же одержимых коллекционеров. Однажды в 1957 году он купил тридцать бронзовых предметов в «Парк-Беннет», аукционном доме в Манхэттене. А после этого обнаружил, что все они выставлены одним человеком – врачом из Нью-Джерси по имени Пол Сингер[440]440
  врачом из Нью-Джерси по имени Пол Сингер: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 151.


[Закрыть]. Разыскав Сингера, Артур почуял в нем родственную душу: новый знакомец оказался психиатром, эмигрантом, бежавшим из Австрии в 1938 году. Сингер был экспертом-самоучкой[441]441
  экспертом-самоучкой: «Trove of Asian Art Is Left to the Smithsonian», New York Times, Sept. 9, 1999.


[Закрыть], знатоком с безупречным чутьем, приобретшим свой первый образчик азиатского искусства, бронзовую статуэтку бодхисаттвы Манджушри, когда ему было всего семнадцать лет.

– Я купил все[442]442
  Я купил все: «In Memoriam», Studio International 200, supplement 1 (1987).


[Закрыть], что вы выставили на аукцион, – сказал Артур Сингеру, связавшись с ним по телефону. – Когда в следующий раз надумаете что-то продавать, давайте обойдемся без посредника[443]443
  давайте обойдемся без посредника: «The Temple of Sackler», Vanity Fair, Sept. 1987.


[Закрыть].

Артур узнал, что Сингер живет в Саммите, штат Нью-Джерси, в скромной квартире с двумя спальнями, от пола до потолка загроможденной драгоценными китайскими артефактами[444]444
  драгоценными китайскими артефактами: Karl Meyer and Shareen Blair Brysac, The China Collectors: America’s Century-Long Hunt for Asian Art Treasures (New York: Palgrave, 2015), стр. 339–340.


[Закрыть]. Это был человек, полностью разделявший одержимость Артура, но получивший в коллекционировании существенную временную фору. Сингер впоследствии вспоминал, что, когда Артур начал общаться с ним, он «нашел в нем очень прилежного ученика»[445]445
  «нашел в нем очень прилежного ученика»: «In Memoriam», Studio International 200, supplement 1 (1987).


[Закрыть]. Артур забрасывал доктора вопросами по истории китайского искусства и тонкостям коллекционирования, а Сингер был только рад, видя искреннее наслаждение, которое дарили новому посвященному предметы искусства. Он показал Артуру свою коллекцию китайского нефрита, и когда Артур взял в руки первую статуэтку, «это было как электрический разряд»[446]446
  «это было как электрический разряд»: «Temple of Sackler».


[Закрыть], вспоминал Сингер. По-настоящему серьезное коллекционирование, как считал Сингер, движимо откровенно эротическим паттерном возбуждения и разрядки[447]447
  возбуждения и разрядки: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 152.


[Закрыть]: «Пульс учащается, смотрящий видит красоту, которой хочет обладать. Он готов отдать все, только бы владеть ею».

Мариэтта тоже замечала эту черту в своем муже[448]448
  замечала эту черту в своем муже: Там же, стр. 153.


[Закрыть]. Она понимала, что именно «охота» была фактором, возбуждавшим Артура, что обнаружение какого-нибудь драгоценного артефакта, а потом поиск способа присвоить его были «тайным, чувственным» процессом. Когда Артур упрочил свое положение, зарекомендовав себя уже не как дилетант-любитель, а как серьезный коллекционер, ему начали показывать самые редкие сокровища[449]449
  самые редкие сокровища: Там же, стр. 151.


[Закрыть]. Он сводил знакомство с антикварами, и один из них, Дай Фубао[450]450
  Дай Фубао: Там же, стр. 153.


[Закрыть], которого все называли просто «мистер Тай», владел магазином на Мэдисон-авеню, где была лестница, спускавшаяся в особое помещение в подвальном этаже, где покупатель мог «пообщаться» с избранным предметом, прежде чем дать согласие за него заплатить. Однажды Сингер позвонил Артуру и сообщил, что мистеру Таю попал в руки писанный на шелке документ, известный под названием «рукописи Чу»[451]451
  «рукописи Чу»: Li Ling, The Chu Silk Manuscripts from Zidanku, Changsha (Hunan Province), vol. 1, Discovery and Transmission (Hong Kong: Chinese University of Hong Kong, 2020), стр. 167.


[Закрыть] и датированный 600 годом до нашей эры. «Если бы вы выбросили всю свою нынешнюю коллекцию в Гудзон, то ничего не потеряли бы – при условии, что стали бы владельцем этого куска шелка», – сказал Артуру Сингер.

Когда Артур приехал в магазин мистера Тая, торговец не отрицал, что действительно владеет этой рукописью, но сказал, что не имеет никакого желания ее продавать.

Артур не желал слышать отказа[452]452
  не желал слышать отказа: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 160.


[Закрыть].

– Вы либо торговец, либо коллекционер, – возразил он. – Если вы коллекционер, то я больше не смогу вести с вами дела, поскольку вы – мой конкурент. А если вы торговец, то назначьте уже цену и продайте мне эту бесценную рукопись.

Мистер Тай назначил цену в полмиллиона долларов. Артур ее уплатил[453]453
  Артур ее уплатил: Ling, Chu Silk Manuscripts from Zidanku, т. 1, стр. 167.


[Закрыть].

Тайная закулисная природа этих сделок импонировала Артуру с его природной склонностью к секретности[454]454
  природной склонностью к секретности: «Art Collector Honored Guest at Philbrook Opening», Tulsa World, Dec. 8, 1975.


[Закрыть]. «У меня есть пунктик насчет важности конфиденциальности», – любил говорить он. Наиболее комфортно он себя чувствовал, ведя дела неофициально и без шумихи в прессе. Его сын Артур-младший впоследствии вспоминал, как был свидетелем подобных сделок отца, и отмечал: «Это были сделки под честное слово»[455]455
  «Это были сделки под честное слово»: Из протокола встречи распорядителей 22 июля 1987 г., цитируемого в письменных показаниях Джиллиан Т. Саклер, Index No. 249220, Matter of Sackler, June 13, 1990.


[Закрыть]. Для своих новых знакомых в мире искусства Артур был фигурой таинственной. Властный, целеустремленный, решительный, он при любой возможности старался сохранить анонимность. Порой он договаривался о встречах с представителями аукционных домов в гостиницах, где регистрировался под вымышленными именами[456]456
  регистрировался под вымышленными именами: «Temple of Sackler».


[Закрыть]. Казалось, никто не мог сказать с абсолютной уверенностью, на чем Артур Саклер зарабатывает деньги (похоже, никто не знал о его связях с Валиумом), но все знали, что они у Артура водятся[457]457
  они у Артура водятся: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 93.


[Закрыть], и в немалом количестве. Иногда он звонил в какой-нибудь аукционный дом с распоряжением отменить объявленный аукцион, потому что он намерен купить все выставленные на торги предметы[458]458
  купить все выставленные на торги предметы: «Temple of Sackler».


[Закрыть]. Он снискал репутацию человека, который тратит, не считая, – а как полагали некоторые, еще и без разбору: по словам Томаса Ховинга, одного из директоров музея «Метрополитен», Артур приобретал «целые коллекции с одного взгляда»[459]459
  «целые коллекции с одного взгляда»: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 94.


[Закрыть].

Но при всей своей расточительности он рьяно торговался[460]460
  он рьяно торговался: Там же.


[Закрыть]. «После достижения предварительной договоренности о сделке, – вспоминал Томас Ховинг, – Саклер неизменно начинал торговаться». Мариэтта считала, что обширные знания Артура в самых разных областях, начиная с налогового законодательства и заканчивая психологией людей, с которыми он вел дела, делали его крепким орешком в переговорах. У него была привычка «выжимать из каждой сделки[461]461
  выжимать из каждой сделки: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 164.


[Закрыть], контракта или соглашения все до последней капли в свою пользу».

В дом на Лонг-Айленде прибывали все новые и новые ящики[462]462
  прибывали все новые и новые ящики: Там же, стр. 155.


[Закрыть], полные изысканных предметов искусства. Дети помогали их вскрывать. По таким особым случаям иногда заглядывали в гости другие знатоки. Вскрытие ящиков приобретало духовный привкус спиритического сеанса, когда Артур вынимал из них ритуальные бронзовые сосуды и старинное оружие, зеркала и керамику, гравированную кость и архаичный нефрит. Зрители испускали благоговейные ахи и охи, пока Артур и его семейство передавали из рук в руки эти мистические предметы, словно общаясь с призраками, прикасаясь к истории.

Поскольку в доме было столько драгоценных артефактов, детям не дозволялось свободно бегать по комнатам. Однажды после званого ужина один из гостей спросил дочь Артура, Денизу, чего она хочет больше всего на свете. «Большую собаку!» – выпалила девочка, но тут же осеклась и добавила, что у больших собак – и хвосты большие, и они могут махнуть хвостом и сбить старинную бронзу. (В итоге семья купила йоркширского терьера[463]463
  купила йоркширского терьера: Там же, стр. 164.


[Закрыть] с коротким хвостом. Песику дали кличку Джейд – «нефрит».)

К своим сорока годам, когда Артур заделался коллекционером, он успел многого достичь. Но, по замечанию Мариэтты, именно искусство «вывело его на мировую сцену»[464]464
  «вывело его на мировую сцену»: Там же, стр. 156–157.


[Закрыть]. Всего за десять лет он собрал одну из самых обширных коллекций китайского искусства[465]465
  одну из самых обширных коллекций китайского искусства: Hoving, Making the Mummies Dance, стр. 93–94.


[Закрыть] в истории. Опись принадлежавшей ему бронзы сделала бы честь любому музею. Собрание лаковых изделий было лучшим из всех, находившихся в частных руках. Что бы ни двигало этой его страстью к коллекционированию, она, как считала Мариэтта, выполняла важную гражданскую функцию. В конце концов, разве мог бы случиться Ренессанс без щедрости рода Медичи? Разве стала бы Флоренция обладательницей той коллекции архитектуры, живописи и скульптуры, которой она располагает сегодня? Приобретения Артура принесли ему общественное признание, какого не дали реклама и медицина. Но, как полагала Мариэтта, собирание древних шедевров, рождение коллекции, которая будет носить имя Артура и станет настолько значительной, что надолго переживает его самого, дарило ему еще кое-что: мысль о «возможности бессмертия»[466]466
  «возможности бессмертия»: Lutze, Who Can Know the Other?, 156–157.


[Закрыть].

* * *

Вероятно, имея в виду эту мысль, Артур настойчиво утверждал, что он – не просто какой-то там плутократ, собирающий безделушки: он создает долговечное общественное благо. Это научное предприятие, утверждал он, так что произведения, которые он собирает, не должны просто украшать его дом или лежать в запасниках. Они должны выставляться, их должны изучать историки и обсуждать специалисты на открытых симпозиумах. В конце 1950-х Артур начал мало-помалу проникать и в еще одну сферу, которая хорошо сочеталась с его страстью к коллекционированию: это была филантропия. Он начал давать деньги Колумбийскому университету – не своей собственной альма-матер, Нью-Йоркскому, а более престижной высшей школе из Лиги плюща, в которой не учился никто из Саклеров. В 1959 году он договорился о так называемом «даре Саклера»[467]467
  «даре Саклера»: Из письма Грейсона Керка Артуру Саклеру от 8 января 1960 г., CUCF.


[Закрыть], взносе для поддержки университетских исследований Дальнего Востока. Он также выразил заинтересованность в учреждении «Саклеровского фонда»[468]468
  «Саклеровского фонда»: Из письма Артура Саклера Стенли Салмену от 10 декабря 1959 г., CUCF.


[Закрыть] – счета, с которого можно было бы субсидировать и научные исследования, и приобретение предметов, которым предстояло стать частью «Саклеровской коллекции».

Артура Саклера впоследствии прославляли за выдающуюся щедрость, но для него филантропия с самого начала была еще и упражнением в создании семейного бренда. Он вырос в городе, который обогащался и преображался благодаря пожертвованиям богатых людей, воздвигавших общественные памятники, носившие их собственные имена. Он еще учился в медицинской школе, когда в 1935 году бывший особняк промышленника Генри Клэя Фрика был превращен в «Коллекцию Фрика»[469]469
  «Коллекцию Фрика»: «700 See Treasures of Frick Gallery», New York Times, Dec. 12, 1935.


[Закрыть]. Джей-Пи Морган и Эндрю Карнеги, Рокфеллеры и Меллоны оставили в этом городе не только свой след, но и свои имена. Так с чего бы Саклерам действовать по-другому?

Однако перед Артуром возникла одна трудность. Как примирить его пламенное стремление добиться признания для фамилии Саклер со столь же сильной склонностью к личной анонимности? Артур не стеснялся присовокуплять к своим дарам определенные условия: он стал известен тем, что рассылал многостраничные, обязывающие, юридически продуманные договора, управлявшие его благодеяниями. А его собственное двойственное отношение к публичности читается в посланиях Артура администрации Колумбийского университета. В одном письме он требовал, чтобы «никакая персональная публичность[470]470
  никакая персональная публичность: Из письма Артура Саклера Стенли Салмену от 10 декабря 1959 г.


[Закрыть] в отношении общих пресс-релизов, фотографий или иных форм не была связана с этим грантом». Как объяснил один университетский чиновник другому, «доктор Саклер весьма щепетильно[471]471
  доктор Саклер весьма щепетильно: Из письма Роберта Харрона Дэвидсону Тейлору от 26 февраля 1964 г., CUCF.


[Закрыть] относится к использованию своего имени», добавив, что Артур не должен упоминаться ни в каких рекламных объявлениях. Однако в то же время он хотел, чтобы все материалы, приобретаемые с помощью его фонда, определялись как часть «Саклеровской коллекции[472]472
  как часть Саклеровской коллекции: Из письма Артура Саклера Стенли Салмену от 10 декабря 1959 г.


[Закрыть] в Колумбийском университете». Он желал признания потомков, а не публичности. Последнее, чего хотел Артур, это привлечь внимание к своему богатству и материальной собственности, да еще и таким способом, который мог вызвать вопросы о его пересекавшихся сферах деятельности. Эту дилемму он разрешил, создав образ фамильного состояния, которое просто взяло и появилось полностью сформированным, словно Саклеры были не тремя братьями-выскочками из Бруклина, а потомками некой давно утвердившейся династии, такой же почтенной и старинной, как и мебель эпохи Мин. Артур был образцом «человека, который сам себя сделал», но он ненавидел это выражение[473]473
  ненавидел это выражение: «Art Collector Honored Guest at Philbrook Opening».


[Закрыть]. Поэтому Саклеровская коллекция в Колумбийском университете как будто просто явилась в этот мир путем этакого непорочного зачатия, почти не имея видимых связей с мужчиной, который ее создал.

Это должно было быть семейное – во многих смыслах – предприятие: Артур указал администрации университета, что после учреждения фонда он будет пополняться не только его средствами, но и за счет «членов моей семьи»[474]474
  «членов моей семьи»: Из письма Артура Саклера Стенли Салмену от 10 декабря 1959 г.


[Закрыть]. Артур всегда привлекал братьев и жен к своим начинаниям, хотя иногда трудно было понять, для чего он это делает: чтобы подарить им реальную долю в том или ином предприятии – или всего лишь использовать их как внешнее прикрытие для своей личной собственности. Саклеровский фонд в этом плане ничем не отличался от всего остального. Начался он с суммы примерно в 70 000 долларов[475]475
  примерно в 70 000 долларов: «Meeting with Professor Mahler and Professor Baughman», Memorandum, Oct. 5, 1960, CUCF.


[Закрыть]. Но внес ее не Артур[476]476
  внес ее не Артур: из писем Рэймонда Саклера Уильяму О’Донохью от 14 декабря 1959 г., Мариэтты Лютце Стенли Салмену от 17 декабря 1959 г., Элси Саклер Стенли Салмену от 18 декабря 1959 г., CUCF.


[Закрыть], а Рэймонд, Мариэтта и первая жена Артура, Элси Саклер, совместными усилиями. Их вклады поступали в Колумбийский университет с промежутком в четыре дня[477]477
  с промежутком в четыре дня: «Arthur M. Sackler», Memorandum, Dec. 1, 1961, CUCF.


[Закрыть], из-за чего возникал вопрос: действительно ли эти средства исходят от Рэймонда, Мариэтты и Элси – или это деньги, которые дал им Артур, чтобы они пожертвовали их университету? Трудно было разобраться, где заканчивается один банковский счет и начинается другой. А чтобы все упростить (или усложнить, тут уж как посмотреть), всех Саклеров представлял один и тот же бухгалтер[478]478
  представлял один и тот же бухгалтер: Фамилия Голдберта неоднократно упоминается в переписке, хранящейся в Колумбийском университете. Он долгое время был бухгалтером всех троих братьев Саклер. Из беседы с Ричардом Лезером.


[Закрыть] – близкий друг и конфидент братьев, по имени Луи Голдберт.

В 1962 году Колумбийский университет устроил первый показ Саклеровской коллекции. Поскольку Артур никогда прежде не занимался ничем подобным, он тревожился[479]479
  он тревожился: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 158.


[Закрыть] из-за предстоящего шоу и надеялся, что оно станет оглушительно успешным. Университет согласился предоставить для мероприятия ротонду Нижней мемориальной библиотеки, красивое здание с колоннами, спроектированное знаменитым архитектором Чарльзом Фолленом Маккимом, которое было задумано как реминисценция древнего храма и оформлено наподобие римского Пантеона. Но Артур беспокоился о том, как будут смотреться предметы коллекции в сумрачном, лишенном окон интерьере ротонды. Тогда он позвонил в «Тиффани», потому что восхищался тем, как эта компания выставляла ювелирные украшения в витринах своего магазина на Пятой авеню. Это была фирменная артуровская инновация: заимствовать новейшие методы из глянцевого мира коммерции, чтобы придать блеска затхлой атмосфере Колумбийского университета. Кто-то из сотрудников «Тиффани» порекомендовал Артуру одного из их экспертов по оформлению витрин, и тот разместил и осветил каждый предмет настолько красиво, что впоследствии Артур и Мариэтта уговорили его помочь в оформлении их дома[480]480
  помочь в оформлении их дома: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 158.


[Закрыть]. Выставка открылась 20 ноября 1962 года, и Артур лично написал введение[481]481
  Артур лично написал введение: Программка выставки The Ceramic Arts and Sculpture of China: From Prehistoric Times Through the Tenth Century A. D., CUCF.


[Закрыть] для каталога, выразив надежду, что показ подарит гостям «трепет открытия» и усилит «наше восхищение и уважение к человеку – к его умениям, художественному таланту, изобретательности и гению».

И все же администраторы Колумбийского университета сохраняли скептическое отношение к Саклерам, подозревая, что их благодеяния могут скрывать некий тайный мотив. В какой-то момент Луи Голдберт проинформировал университет, что Мортимер и Рэймонд хотели бы сделать пожертвование в виде «земельного владения в Саратога-Спрингс». Это оказался небольшой участок земли, никак не связанный ни с университетом, ни с какой-либо иной предположительно академической деятельностью, зато одно время на нем размещалась фабрика, принадлежавшая фармацевтической компании, которую купили братья. «Кажется, тут какая-то подтасовка с налогами»[482]482
  какая-то подтасовка с налогами: File Memorandum, April 25, 1961; Confidential Memorandum, March 1, 1965, CUCF.


[Закрыть] – такую пометку оставил в папке один из администраторов.

Но неприятная реальность заключалась в том, что Колумбийский университет не мог себе позволить перебирать перспективными благотворителями. Учебное заведение было стеснено в средствах, и в его отношениях с братьями-богачами установилась четкая динамика: Колумбия брала все, что ей давали. В 1960 году в письме к Артуру один университетский чиновник упоминал, что прочел в газете о внушительной новой штаб-квартире Pfizer, которую тогда достраивали на Сорок Второй улице. «Надеюсь, вы сможете расспросить[483]483
  Надеюсь, вы сможете расспросить: Из письма Стенли Салмена Артуру Саклеру от 23 августа 1960 г., CUCF.


[Закрыть] их насчет старой мебели», – писал он, униженно поясняя, что Артуру, возможно, удастся договориться о передаче университету подержанных столов и стульев.

Со временем Артур занял несгибаемую позицию в отношении использования своего родового имени. По откровенной оценке его личного поверенного, Майкла Сонненрайха, «если ты ставишь на чем-то свое имя[484]484
  если ты ставишь на чем-то свое имя: Posner, Pharma, стр. 280.


[Закрыть], это уже не благотворительность, это филантропия. Ты что-то за это получаешь. Если ты хочешь, чтобы на этом значилось твое имя, то это коммерческая сделка». Артур предложил Колумбийскому университету разместить вывеску для библиотеки Лоу[485]485
  вывеску для библиотеки Лоу: Grayson Kirk to Trustees Committee on Honors, memorandum, Feb. 19, 1964, CUCF.


[Закрыть], посвящавшую Саклеровские коллекции «памяти» его отца, Исаака Саклера. Он указывал в письме к администрации университета, что «все фотографии Саклеровских предметов[486]486
  все фотографии Саклеровских предметов: Из письма Артура Саклера Стенли Салмену от 17 декабря 1965 г., CUCF.


[Закрыть] должны снабжаться пояснениями, указывающими на принадлежность либо к Саклеровской коллекции, либо к Саклеровской галерее, либо к Саклеровскому институту». Люди, которые работали в университете, между собой судачили об Артуре, называя его человеком трудным[487]487
  называя его человеком трудным: «Sackler Funds», Confidential Memo, March 1, 1965, CUCF.


[Закрыть] и эксцентричным. «Доктор Саклер – крайне необычная личность», – отмечал один чиновник в служебной записке, добавляя, что позиция университета проста: пока продолжают поступать деньги, нечего об этом беспокоиться.

Но у Артура был готов план для Колумбийского университета, который он в одном из писем к ее президенту назвал «мечтой»: он хотел создать Саклеровский музей[488]488
  он хотел создать Саклеровский музей: Из письма Артура Саклера Грейсону Керку от 12 декабря 1967 г., CUCF.


[Закрыть]. С одной стороны, для университета это было соблазнительное предложение: целый новый корпус, посвященный истории искусств и исследованиям Дальнего Востока, оплаченный богатым благотворителем и укомплектованный собственной художественной коллекцией мирового уровня. Но Рэймонд и Мортимер Саклеры завели с университетом отдельный диалог о финансировании строительства научного центра, который будет носить их родовую фамилию, чем ввергли президента университета в растерянность. Артур всегда называл младших братьев «маленькими братишками», даже когда все они уже давно были взрослыми. Он так часто выступал от их лица (указывал им, что делать в профессиональном плане, кому следует жертвовать деньги), что легко было счесть это семейство единым монолитом: насколько было известно окружающим, все Саклеры советовались с одним бухгалтером и пользовались одним общим банковским счетом. Однако этот эпизод был показателем – пусть и малозаметным – наличия разногласий.

Артур о них позаботился. «У меня нет сомнений[489]489
  У меня нет сомнений: Из письма Артура Саклера Грейсону Керку от 12 декабря 1967 г., CUCF.


[Закрыть] в том, что заинтересованность моих братьев в финансировании Института биологических наук должна создавать некоторый интеллектуальный конфликт, – писал он президенту Колумбии. – Однако историческая перспектива указывает, что уникальная возможность, в настоящее время существующая в области искусства, вероятно, больше уже никогда не повторится, и этот аспект отличается от ситуации с науками». На этом вопрос был решен. Больше никаких разговоров о здании для изучения биологических наук, финансируемом Рэймондом и Мортимером, не шло.

* * *

У голландского дома на Лонг-Айленде был на прилегающем участке красивый пруд, и Артур засадил его берега бамбуком, надеясь создать на собственном заднем дворе эффект китайского ландшафта. Но бамбук – одно из самых инвазивных растений, и, однажды дав ему разрастись, контролировать его распространение трудно. Побеги продолжали разрастаться и вверх, и вширь, пока не возникла угроза поглощения всего участка. «Им приходилось постоянно вырубать его, – вспоминал друг семьи, который часто бывал у Саклеров в гостях. – Бамбук одерживал победу».

Внутри дома громоздились коробки и ящики. Теперь Артур скупал китайское искусство с такой скоростью, что новые приобретения прибывали быстрее, чем семья успевала их распаковывать. На втором этаже, на первом, на чердаке: коробки громоздились повсюду. Но Артур, не сбиваясь с темпа, организовал доставку вновь поступавших предметов в разные частные хранилища. Не прошло много времени, как уже сам объем принадлежавших старшему Саклеру художественных материалов достиг того порога, за которым уже было не в человеческих силах по-настоящему понять или охватить его; он превратился в особый мир товарных накладных[490]490
  в особый мир товарных накладных: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 155.


[Закрыть], описей, бесконечных пачек документов, испещренных бисерными строчками пометок, дат, цен, номеров лотов, каталожных описаний. Но Артур не останавливался. Он коллекционировал неустанно[491]491
  Он коллекционировал неустанно: Там же, стр. 148.


[Закрыть], ненасытно. Вскоре начали копиться и кипы счетов, поскольку тратил он невероятные суммы. Казалось, с какой скоростью на его счета поступали «транквилизаторные» деньги, с такой же и утекали с них, создавая у Артура ощущение, что ему нужно еще усерднее работать, чтобы угнаться за собственным коллекционированием[492]492
  угнаться за собственным коллекционированием: Там же, стр. 162.


[Закрыть]. Даже его друг Пол Сингер, такой же страстный коллекционер, пусть и не обладавший такими же ресурсами для удовлетворения своей страсти, отмечал, что «искра»[493]493
  «искра»: «In Memoriam», Studio International 200, supplement 1 (1987).


[Закрыть], которую он увидел в глазах Артура, когда он держал в руках свою первую нефритовую статуэтку, теперь разрослась в «большой пожар».

«Каждое новое приобретение затмевало предыдущее»[494]494
  «Каждое новое приобретение затмевало предыдущее»: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 156.


[Закрыть], – вспоминала Мариэтта. Стоило заключить очередную сделку – и все очарование, которое, казалось, имел для ее мужа вожделенный предмет, перекрывала жажда следующего завоевания. Ей казалось, что в его маниакальном коллекционировании проявляется страх перед старением, разочарованием, смертью. «В этой сфере он мог быть повелителем, обладать властью, которую не мог получить в медицине, бизнесе или личной жизни, – писала она. – В предметах Артур обретал безопасность и утешение; они не могли причинить ему боль, не могли ничего от него требовать».