Читать книгу "Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов"

Глава 2
Сумасшедший дом

Когда Мариэтта Лютце прибыла в Нью-Йорк из Германии в 1945 году, казалось, обстоятельства были против нее. Для этнических немцев в Соединенных Штатах это был, мягко говоря, не самый лучший период. Всего пару месяцев назад Гитлер застрелился в своем бункере, когда советские войска лавиной ворвались в Берлин. Мариэтте было 26 лет[93]93
  Мариэтте было 26 лет: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 65.


[Закрыть], когда она – высокая, стройная, аристократичная кудрявая блондинка с яркими веселыми глазами – приехала в Америку. Она уже успела стать врачом, получив диплом и докторскую степень в Германии во время войны, но по прибытии в Новый Свет узнала, что ей придется пройти две интернатуры[94]94
  две интернатуры: Там же, стр. 95–97.


[Закрыть], прежде чем она сможет сдать квалификационный экзамен. Поэтому она устроилась на работу в больнице в районе Фар-Рокуэй в Квинсе. Адаптироваться к новой жизни было нелегко. К недавней иммигрантке, говорившей с выраженным немецким акцентом, относились скептически. Еще больше сомнений вызывал сам вид женщины-врача. Когда Мариэтта начала стажироваться в Фар-Рокуэй, никто не воспринимал ее всерьез – ни пациенты, ни сотрудники отделения неотложной помощи, ни ее собственные коллеги. Во время обходов ей свистели вслед[95]95
  ей свистели вслед: Там же, стр. 98.


[Закрыть].

Она усердно трудилась, находя свою работу изматывающей, но интересной. И у нее даже появилась пара друзей – два молодых интерна из Бруклина[96]96
  два молодых интерна из Бруклина: Там же, стр. 99.


[Закрыть], которые оказались родными братьями. Их имена были Рэймонд и Мортимер Саклеры. Старший, Мортимер, был словоохотливым и жизнерадостным, с заговорщицкой улыбкой, вьющимися волосами и пронзительными темными глазами. У младшего, Рэймонда, глаза были зелеными, шевелюра – более светлой и уже начавшей редеть на темени, а черты лица и манеры – более мягкими.

Как и Мариэтта, братья начали учиться медицине за пределами Соединенных Штатов. По завершении подготовительного курса в Нью-Йоркском университете Мортимер, а вслед за ним и Рэймонд подали заявления в медицинскую школу. Но в 1930-е годы многие американские медицинские учебные заведения установили квоты на число студентов-евреев, которые могли в них поступить. К середине тридцатых более 60 % абитуриентов американских медицинских школ были евреями, и этот дисбаланс побудил власти ввести резкие ограничения[97]97
  видимый дисбаланс побудил власти ввести резкие ограничения: Leon Sokoloff, «The Rise and Decline of the Jewish Quota in Medical School Admissions», Bulletin of the New York Academy of Medicine 68, no. 4 (Nov. 1992).


[Закрыть]. В некоторых высших школах, например в Йеле, документы абитуриентов-евреев помечали буквой H[98]98
  помечали буквой H: «In a Time of Quotas, a Quiet Pose in Defiance», New York Times, May 25, 2009.


[Закрыть] – от Hebrew, «еврей». Мортимер, который первым предпринял попытку поступления, обнаружил, что фактически попал в черные списки в связи со своей национальностью. В Соединенных Штатах не нашлось медицинской школы, готовой принять его. Поэтому в 1937 году он поднялся на борт теплохода[99]99
  он поднялся на борт теплохода: «Biography of Mortimer Sackler», (биография Мортимера Саклера на веб-сайте университета Глазго). Подробность о самом дешевом билете взята из статьи «Dr. Mortimer Sackler», Telegraph, April 28, 2010.


[Закрыть], купив самый дешевый билет, и отправился в Шотландию, чтобы учиться в Медицинском колледже Андерсона в Глазго. Через год его путь повторил Рэймонд.

Многие американские евреи, лишившись доступа в университеты в собственной стране, получали медицинское образование за границей. Но в том, что Саклеры, покинувшие Европу всего парой десятков лет ранее, чтобы искать счастья в Соединенных Штатах, уже в следующем поколении были вынуждены вернуться в Старый Свет в поисках равного доступа к образованию, присутствовала некая извращенная ирония. Обучение и пребывание Рэймонда и Мортимера в Шотландии было оплачено их старшим братом. Жили они бедно, в съемной квартире, где было холодно, поскольку уголь для отопления распределялся по карточкам, и питались в основном консервированной фасолью. Но оба брата полюбили шотландцев за их человеческую теплоту[100]100
  полюбили шотландцев за их человеческую теплоту: «Raymond Sackler», Obituary, Herald (Glasgow), July 28, 2017.


[Закрыть] и остроумие. Правда, надолго они там не остались: после того как Германия в 1939 году вторглась в Польшу, братья были вынуждены прервать обучение в Шотландии, и в итоге для них нашлись места в Мидлсекском университете[101]101
  для них нашлись места в Мидлсекском университете: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 16.


[Закрыть] в Уолтеме, штат Массачусетс – неаккредитованной медицинской школе, которая отказалась вводить еврейские квоты и впоследствии стала составной частью Брандейского университета.

Вот так после войны Морти и Рэй вместе оказались на практике в больнице Фар-Рокуэя. Братья были умны и честолюбивы. Мариэтте они нравились. Пусть практика давалась интернам нелегко, но в Саклерах чувствовалась joie de vivre (радость жизни, жизнерадостность), которую молодая женщина не могла не оценить. Природа наделила братьев диаметрально разными характерами: Морти был горяч и вспыльчив, склонен к едкому сарказму, а Рэй отличался уравновешенностью и рассудительностью. «Рэймонд был миротворцем[102]102
  Рэймонд был миротворцем: Из беседы с Ричардом Лезером.


[Закрыть], – вспоминал их общий знакомый, Ричард Лезер. – А Мортимер – гранатометчиком». Несмотря на разницу в цвете глаз и волос, братья были очень похожи, так что иногда они подменяли друг друга в больнице[103]103
  подменяли друг друга в больнице: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 100.


[Закрыть]: один выдавал себя за другого, отрабатывая смену.

Однажды вечером после особенно напряженной смены интерны решили устроить небольшую вечеринку[104]104
  устроить небольшую вечеринку: Там же, стр. 206.


[Закрыть] в одной из незанятых палат больницы. Они принесли с собой выпивку и, сняв белые халаты, приоделись соответственно случаю. Мариэтта была в черном вязаном платье, и ее молочно-белая кожа просвечивала сквозь ажурную пряжу. Молодые люди пили и беседовали, а в какой-то момент начали петь. Мариэтте была свойственна стеснительность, но петь ей нравилось, поэтому, собрав всю свою уверенность, она встала лицом к присутствующим и завела песню, которую когда-то пела в Берлине. Это была французская песня Parlez-moi d’amour («Говори мне о любви») – и Мариэтта сама не заметила, как включилась в исполнение всей душой, негромко напевая грудным, сексуальным голосом в стиле кабаре.

Допевая куплет, она вдруг заметила среди присутствующих незнакомого мужчину, который сидел совершенно неподвижно и внимательно наблюдал за ней. Светлые, пепельного оттенка волосы и очки без оправы придавали его облику профессорскую строгость, и он смотрел на нее, не отводя глаз. Как только Мариэтта допела песню, мужчина подошел и признался, что ее пение доставило ему искреннее наслаждение. У него были ясные голубые глаза, мягкий голос и манеры очень уверенного в себе человека. Он сказал, что тоже врач, и представился. Его имя было Артур Саклер[105]105
  Его имя было Артур Саклер: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 168.


[Закрыть]. Старший брат Морти и Рэя. Все трое братьев выбрали медицинскую профессию; их родители, как любил шутить Артур[106]106
  любил шутить Артур: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 11.


[Закрыть], «выбили три из трех».

На следующий день Артур позвонил Мариэтте и пригласил ее на свидание[107]107
  пригласил ее на свидание: Там же, стр. 99.


[Закрыть]. Но она отказала[108]108
  она отказала: Там же, стр. 100.


[Закрыть]. Интернатура отнимала у молодой женщины все силы; у нее не было времени на романы.

Весь следующий год Артур не звонил и не появлялся. Мариэтта полностью сосредоточилась на работе. Но когда ее первая интернатура подошла к концу, она принялась за поиски второй. Ее заинтересовала больница Кридмур, государственная психиатрическая клиника в Квинсе, и когда она спросила Рэя Саклера, нет ли у него случайно связей в этом учреждении, Рэй ответил, что, как ни странно, есть: в Кридмуре работает его старший брат Артур, с которым она познакомилась на вечеринке. Тогда Мариэтта позвонила Артуру Саклеру[109]109
  Мариэтта позвонила Артуру Саклеру: Там же.


[Закрыть] и условилась о встрече с ним.

* * *

Основанный в 1912 году как колония-ферма при Бруклинской государственной больнице психиатрический центр Кридмур к 1940-м годам разросся в огромную психиатрическую лечебницу[110]110
  разросся в огромную психиатрическую лечебницу: «The Lost World of Creedmoor Hospital», New York Times, Nov. 12, 2009.


[Закрыть], в комплекс которой входили около семидесяти зданий, распределенных по территории в триста акров. На протяжении всей истории человеческие общества мучились вопросом, что делать с психически больными людьми. В одних культурах таких людей изгоняли или жгли заживо как ведьм. В других, напротив, считали блаженными, полагая, что им открыта некая особая мудрость. Но в Америке в XIX веке основным методом действия медицинских властей было содержание психически нездоровых людей в сети психиатрических лечебниц, которая постоянно расширялась. К середине XX века в таких учреждениях содержалось около полумиллиона американцев. И это были отнюдь не временные госпитализации: люди, попавшие в такие заведения, как Кридмур, обычно больше оттуда не выходили. В результате больница была чудовищно перенаселена[111]111
  больница была чудовищно перенаселена: Susan Sheehan, Is There No Place on Earth for Me? (New York: Vintage, 1982), стр. 9. К концу 1940-х годов в ней было чуть меньше шести тысяч пациентов, согласно ежегодному отчету государственной больницы Кридмур. О перенаселенности упоминается в ежегодном отчете государственной больницы Кридмур за 1950 год.


[Закрыть]: в клинике, которая была сертифицирована для содержания чуть больше четырех тысяч пациентов, теперь ютились шесть тысяч. Это был мрачное и пугающее заведение, настоящий «сумасшедший дом». Одни его пациенты были просто коматозными[112]112
  Одни его пациенты были просто коматозными: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 124.


[Закрыть]: безмолвными, не способными контролировать телесные функции, ни на что не реагирующими. С другими случались буйные припадки. Посетители больницы видели блуждавших по территории несчастных[113]113
  блуждавших по территории несчастных: Подробность о смирительных рубашках упоминается в книге Sheehan, Is There No Place on Earth for Me?, стр. 9.


[Закрыть], замотанных в смирительные рубашки, точно сошедших с гравюр Гойи.

Артур Саклер впервые приехал в Кридмур в 1944 году[114]114
  впервые приехал в Кридмур в 1944 году: «New Hope for the Insane», Pageant, Oct. 1951. Далее здесь речь идет о больнице Линкольна. Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15.


[Закрыть], получив медицинский диплом Нью-Йоркского университета и проработав пару лет интерном в одной из больниц Бронкса. Во время интернатуры он отрабатывал 36-часовые смены[115]115
  отрабатывал 36-часовые смены: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 15.


[Закрыть], принимал роды, ездил на вызовы с бригадой неотложной помощи – и постоянно учился, непрерывно стимулировал свой мозг, ежедневно сталкиваясь с новыми заболеваниями и методами лечения. В этот период Артур особенно увлекся психиатрией. Он учился у Йохана ван Опхейсена, седовласого нидерландского психоаналитика[116]116
  седовласого нидерландского психоаналитика: «New Hope for the Insane». См. также статьи «From Waltzing Mice to MBD», Medical Tribune, July 6, 1977, и «A Sentimental Journey», Medical Tribune, Aug. 9, 1978.


[Закрыть], который, как с удовольствием хвастал Артур, был «любимым учеником Фрейда»[117]117
  «любимым учеником Фрейда»: «Breaking Ground at the Site Where American Psychoanalysis and the Space Age Were Launched», Medical Tribune, July 13, 1983.


[Закрыть]. Ван-О, как называл его Артур[118]118
  Ван-О, как называл его Артур: Lopez, Arthur M. Sackler, стр.16.


[Закрыть], был таким же «человеком Ренессанса», как и его ученик: принимал пациентов, вел исследования, писал научные работы, говорил на многих языках, а на досуге занимался боксом и играл на органе. Артур относился к Ван-О с почтением, называя старика своим «наставником, другом и отцом»[119]119
  «наставником, другом и отцом»: H. P. J. Stroeken, «A Dutch Psychoanalyst in New York (1936–1950)», International Forum of Psychoanalysis 20, no. 3.


[Закрыть].

В те дни психиатрия не считалась ведущей отраслью медицины. Ее скорее можно было назвать «профессией-беспризорницей»[120]120
  «профессией-беспризорницей»: Этим современником был канадский психиатр Хайнц Леманн. Цитата из книги Andrea Tone, The Age of Anxiety: A History of America’s Turbulent Affair with Tranquilizers (New York: Basic Books, 2009), стр. 89.


[Закрыть]. Психиатры зарабатывали меньше[121]121
  Психиатры зарабатывали меньше: Там же.


[Закрыть], чем хирурги и врачи общей практики, и с точки зрения как широкой публики, так и научного сообщества, их статус был существенно ниже. Завершив ординатуру, Артур хотел продолжить исследования в области психиатрии, но у него не было ни малейшего желания открывать частную практику и принимать пациентов, к тому же необходимость зарабатывать, чтобы поддерживать семью, никуда не делась; в конце концов, ему еще надо было оплачивать образование братьев. Поэтому он нашел работу[122]122
  он нашел работу: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 16.


[Закрыть] в фармацевтической индустрии – в Schering, компании-производителе рецептурных средств, где еще в студенческие годы подвизался в качестве копирайтера-фрилансера. За зарплату в 8000 долларов в год[123]123
  За зарплату в 8000 долларов в год: For a salary of $8,000: Служебная записка ФБР о корпорации «Schering», 23 июня 1942 года, Federal Bureau of Investigation, 65-HQ-4851, v. 3 Serial 73: получена согласно Закону о свободе информации США.


[Закрыть] Артур стал членом коллектива медицинских исследований Schering и продолжил работать в рекламном отделе фирмы. Когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, плохое зрение защитило Артура от участия в боевых действиях. Но вместо военной службы он начал новую ординатуру[124]124
  он начал новую ординатуру: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 16.


[Закрыть] – уже в Кридмуре.

В то время как первая половина XX века была отмечена невероятным прогрессом в других областях медицины, к моменту прибытия Артура в Кридмур американские врачи все еще не до конца разгадали загадку нормального функционирования человеческого разума. Они умели распознавать такие заболевания, как шизофрения, но даже о причинах их возникновения могли лишь догадываться, не то что лечить. Как однажды заметила романистка Вирджиния Вулф[125]125
  романистка Вирджиния Вулф: Virginia Woolf, «On Being Ill», Criterion, Jan. 1926.


[Закрыть] (которая сама страдала психическим заболеванием), когда речь заходит об определенных недугах, наблюдается явная «бедность языка». «Когда самая обычная школьница влюбляется, к ее услугам Шекспир, Донн, Китс, готовые высказать ее мысли и чувства за нее; но попросите пациента описать головную боль своему врачу – и поток его красноречия мгновенно иссякнет».

К тому времени как Артур встретил свое «совершеннолетие» в медицинской профессии, существовали две противоположные теории о происхождении психических заболеваний. Многие врачи считали, что шизофрения – как и другие заболевания, например эпилепсия или интеллектуальная инвалидность, – является наследственным недугом. Пациенты с такими заболеваниями рождаются, а следовательно, эти недуги являются врожденными, неизменяемыми и неизлечимыми. Лучшее, что могут сделать медики, – это отделить «скорбных главою»[126]126
  отделить «скорбных главою»: Anne Harrington, Mind Fixers: Psychiatry’s Troubled Search for the Biology of Mental Illness (New York: Norton, 2019), стр. 48–50.


[Закрыть] от остального общества. А часто считали нужным и стерилизовать таких пациентов, чтобы помешать им передать свои несчастья будущим поколениям.

Другую сторону спектра представляли фрейдисты, которые полагали, что психические заболевания не являются внутренне присущими и врожденными, а развиваются в результате жизненного опыта пациента в начале жизни. Такие фрейдисты, как Ван-О, верили, что многие патологии поддаются лечению и психотерапией, и психоанализом. Но разговорная терапия была дорогостоящим и индивидуальным решением[127]127
  дорогостоящим и индивидуальным решением: Robert Whitaker, Mad in America: Bad Science, Bad Medicine, and the Enduring Mistreatment of the Mentally Ill (New York: Basic Books, 2002), стр. 84, 147.


[Закрыть], непрактичным для такого крупного учреждения, каким был Кридмур.

Исторически диагностика психических болезней часто выдавала отчетливый гендерный дисбаланс: в Кридмуре пациентки-женщины превосходили числом пациентов-мужчин[128]128
  пациентки-женщины превосходили числом пациентов-мужчин: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1952 год.


[Закрыть] почти вдвое. Когда Артур прибыл на новое место работы, ему дали назначение в «корпус Р»[129]129
  дали назначение в «корпус Р»: «New Hope for the Insane»; Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.


[Закрыть] – специальное отделение для «женщин, склонных к насилию». Это было место не для слабых духом. Порой Артуру приходилось применять силу, чтобы утихомирить пациенток. В других случаях они сами на него нападали. Одна женщина набросилась на него с металлической ложкой[130]130
  набросилась на него с металлической ложкой: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.


[Закрыть], заточенной до кинжальной остроты. Несмотря на это, Артур испытывал к своим пациенткам глубокое сострадание. Он задавался вопросом: если этих ранимых страдающих людей американское общество изолирует в обнесенных стенами учреждениях, заточая их, как он считал, в «чистилище для живых мертвецов»[131]131
  «чистилище для живых мертвецов»: Показания Артура М. Саклера на слушании в подкомиссии Комитета палаты представителей Соединенных Штатов по ассигнованиям, Сенат США, 15 марта 1950 г. (далее – «показания А. М. С. в 1950 г».).


[Закрыть], то что это говорит о самом обществе? Было глупостью полагать, что достаточно просто запереть этих людей в неволе – словно институционализация таких пациентов каким-то образом отменяет обязанность общества в целом (и врачей в частности) облегчать их страдания. «Кажется, будто общество обезболило или обмануло себя уверенностью в том, что столь сильные индивидуальные страдания и столь массовое уничтожение человеческих талантов и способностей более не существуют – поскольку мы спрятали их за больничными стенами», – рассуждал Артур в то время[132]132
  рассуждал Артур в то время: Там же.


[Закрыть]. Ван-О разделял[133]133
  Ван-О разделял: Там же.


[Закрыть] его отвращение к государственным «сумасшедшим домам». Соединенные Штаты страдают от эпидемии психических заболеваний, полагал Ван-О. Справляться с ней путем лишения пациентов свободы – «хоронить» их в психиатрической больнице – значило в некотором роде предавать их смерти[134]134
  в некотором роде предавать их смерти: Показания Йохана Г. ван Опхейсена на слушании в подкомиссии Комитета Палаты представителей Соединенных Штатов по ассигнованиям, Сенат США, 15 марта 1950 г.


[Закрыть].

Артур обладал неутомимым аналитическим умом и, оценивая положение вещей, пришел к выводу: практическая проблема в том, что число психических расстройств, похоже, растет быстрее[135]135
  растет быстрее: показания А. М. С. в 1950 г.


[Закрыть], чем власти успевают строить психиатрические лечебницы. Чтобы понять это, достаточно было пройтись по переполненным палатам Кридмура. Что хотел сделать Артур? Найти решение. Причем работоспособное. Главную трудность, когда речь шла о психических заболеваниях, представляла эффективность: проведите хирургическую операцию – и, как правило, вскоре сможете оценить, была ли эта процедура успешной. Но эффективность манипуляций с мозгом измерить намного труднее. А затруднительность измерений результатов приводила порой к отдельным экспериментам, поражавшим своей дикостью. Всего за пару десятков лет до описываемых событий главный врач государственной больницы в Нью-Джерси убедил себя в том, что самый верный способ излечить безумие – удалить пациенту зубы[136]136
  удалить пациенту зубы: Harrington, Mind Fixers, стр. 48–49.


[Закрыть]. Если некоторые его пациенты никак не отреагировали на такой курс «лечения», экспериментатор продолжал в том же духе, удаляя гланды, прямую кишку, мочевой пузырь, аппендикс, фаллопиевы трубы, матку, яичники, шейку матки… В итоге этими опытами он не излечил ни одного пациента, зато убил больше сотни[137]137
  убил больше сотни: Whitaker, Mad in America, стр. 80–82.


[Закрыть].

В тот период предпочитаемым способом лечения в Кридмуре была процедура не настолько инвазивная, но тем не менее вызвавшая у Артура негодование: электрошоковая терапия. Этот метод был изобретен[138]138
  метод был изобретен: Harrington, Mind Fixers, стр. 65–68; Whitaker, Mad in America, стр. 96–97; Edward Shorter, A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac (New York: Wiley, 1997), стр. 219.


[Закрыть] несколькими годами раньше итальянским психиатром, а идея пришла к нему после посещения скотобойни. Наблюдая, как обездвиживали разрядом электрического тока свиней перед забоем, он разработал процедуру, в ходе которой на виски пациента-человека прикреплялись электроды, чтобы можно было применить электрический ток к височной доле и другим областям мозга, ответственным за обработку воспоминаний. Разряд заставлял пациента биться в конвульсиях, а потом впадать в бессознательное состояние. Придя в себя, пациенты оказывались дезориентированы и ощущали тошноту. Одни теряли память. Другие после процедуры были глубоко потрясены[139]139
  были глубоко потрясены: Whitaker, Mad in America, стр. 99.


[Закрыть] и не понимали, кто они такие. Но, несмотря на всю ее грубую силу, электрошоковая терапия, похоже, действительно облегчала состояние многих пациентов[140]140
  облегчала состояние многих пациентов: Shorter, History of Psychiatry, стр. 207–208.


[Закрыть]. Казалось, она смягчала глубокие депрессивные состояния и успокаивала людей, переживавших психотические эпизоды; возможно, она не была лекарством от шизофрении, но часто уменьшала симптомы[141]141
  уменьшала симптомы: Там же, стр. 221.


[Закрыть].

Никто не мог точно сказать, почему помогает этот вид лечения. Просто было известно, что он помогает. А в таком учреждении, как Кридмур, этого было достаточно. Разумеется, не обходилось без побочных эффектов. Конвульсии, в которых бились пациенты, когда электрический разряд пропускали через их головы, были болезненными и устрашающими. Поэтесса Сильвия Плат, к которой в этот период применялось электрошоковое лечение в одной из больниц Массачусетса, писала, что оно ощущалось так, словно «сильнейший толчок сотрясал меня[142]142
  сильнейший толчок сотрясал меня: Sylvia Plath, The Bell Jar (New York: Harper, 2006), стр. 143.


[Закрыть], пока мне не начинало казаться, что мои кости переломятся, а жизненные соки вылетят из моего тела, как из расщепленного дерева». Певец Лу Рид[143]143
  Певец Лу Рид: Anthony DeCurtis, Lou Reed: A Life (New York: Little, Brown, 2017), стр. 32.


[Закрыть], который получал электрошоковое лечение в Кридмуре в 1959 году, на время стал инвалидом в результате этого бедствия, которое, по словам его сестры, ввело его в «состояние, подобное ступору» и лишило способности ходить.

У электрошока были свои сторонники, и даже сегодня он остается широко применяемым методом[144]144
  широко применяемым методом: Shorter, History of Psychiatry, стр. 208.


[Закрыть] лечения глубокой депрессии. Но Артур Саклер его ненавидел. В скором времени в Кридмуре все корпуса, в которых содержались пациенты[145]145
  все корпуса, в которых содержались пациенты: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1952 г.


[Закрыть], были оборудованы электрошоковыми аппаратами. Артур был вынужден снова и снова применять эту процедуру. Иногда пациентам становилось лучше, иногда – нет. Но само лечение казалось методом очень жестоким – пациентов надо было привязывать, чтобы они не навредили никому, пока будут биться в конвульсиях; врач должен был регулировать силу электрического тока, как какой-нибудь безумный ученый в голливудском фильме, – и часто это наносило пациентам глубокие травмы.

Артур всегда убеждал младших братьев идти по его стопам – в «Эразмусе», в разнообразных подработках, которыми он их обеспечивал, а в конечном итоге и в медицине. Теперь же он пригласил Мортимера и Рэймонда присоединиться к нему в Кридмуре, и вскоре они тоже стали применять шоковую терапию. Трое братьев провели эту процедуру в общей сложности несколько тысяч раз – и она ввергала их в уныние. Они питали отвращение[146]146
  Они питали отвращение: «New Hope for the Insane».


[Закрыть] и к ограниченности собственных медицинских знаний, и к мысли о том, что не существует более гуманной терапии.

Словно электрошоковой терапии было мало, в моду также начал входить куда более жестокий метод: лоботомия. Эта процедура, включавшая рассечение некоторых мозговых нервов пациента, похоже, облегчала состояние при психологической неуравновешенности. Но, по сути, она делала это, гася в мозгу свет. Для переполненных государственных больниц вроде Кридмура эта процедура обладала определенной привлекательностью, поскольку была быстрой и эффективной. «Делать нечего[147]147
  Делать нечего: Shorter, History of Psychiatry, стр. 228.


[Закрыть], – объяснял один врач, наглядно демонстрируя ее в 1952 году. – Я беру своего рода медицинский нож для колки льда, держу его вот так, ввожу его сквозь кости прямо над глазным яблоком, вталкиваю в мозг, покачиваю им туда-сюда, разрезаю вот таким образом мозговые ткани – и все. Пациент вообще ничего не чувствует». Процедура действительно была очень быстрой. Часто уже через пару часов пациенты отправлялись домой. Их можно было отличить от других в тот момент, когда они покидали больницу, по синякам под глазами[148]148
  по синякам под глазами: Whitaker, Mad in America, стр. 132.


[Закрыть]. Ко многим пациентам – значительная часть из них были женщинами – применяли лоботомию как лекарство не от шизофрении или психоза, а от депрессии[149]149
  от депрессии: Там же. Лоботомия была введена в Кридмуре в 1952 году. Sheehan, Is There No Place on Earth for Me?, стр. 9.


[Закрыть]. Процедура была необратимой и делала пациентов послушными, превращая их в зомби.

Столкнувшись с таким ассортиментом крайне неприятных методов, Артур Саклер и его братья пришли к убеждению, что должно существовать более гуманное решение проблемы психических заболеваний. Артур не верил, что безумие неизлечимо, как предполагали евгеники. Но ему также казалось, хоть он и прошел вполне фрейдистскую по духу подготовку, что жизненный опыт человека не может быть единственным ответственным за психическое заболевание[150]150
  не может быть единственным ответственным за психическое заболевание: Lopez, Arthur M. Sackler, стр. 18.


[Закрыть], что оно наверняка содержит некий биохимический компонент и что должен существовать более надежный вид лечения, чем психоанализ. Артур деятельно взялся искать ответ[151]151
  Артур деятельно взялся искать ответ: «New Hope for the Insane».


[Закрыть], ключ, которым можно отпереть тайну психических заболеваний и освободить тех, кто от них страдает.

Глава Кридмура, врач по имени Гарри Лаберт[152]152
  врач по имени Гарри Лаберт: Лаберт стал директором Кридмура в 1943 году и занимал этот пост до 1969 года. «Harry A. LaBurt, 91, Ex-chief of Creedmoor», New York Times, Oct. 6, 1989.


[Закрыть], был не из тех людей, про которых можно сказать, что они принимают новые идеи с распростертыми объятиями. Лаберт наслаждался той властью, которая досталась ему как главе психиатрической клиники. Он жил на территории больницы в помпезном особняке, который так и называли – директорским. Его кабинет в административном корпусе почти всегда был заперт[153]153
  почти всегда был заперт: Sheehan, Is There No Place on Earth for Me?, стр. 13.


[Закрыть]: если вы хотели встретиться с директором, надо было предварительно созвониться с ним. Лаберт порой производил впечатление не столько врача, сколько тюремщика. Один из докторов, работавших в Кридмуре в одно время с Артуром, называл больницу «тюрьмой на шесть тысяч коек»[154]154
  «тюрьмой на шесть тысяч коек»: Donald F. Klein, interview in An Oral History of Neuropsychopharmacology: The First Fifty Years, Peer Interviews, ed. Thomas A. Ban and Barry Blackwell (Brentwood, Tenn.: ACNP, 2011), 9:205.


[Закрыть]. Существующее положение вещей Лаберту нравилось, и он не спешил придумывать новые и креативные решения, которые могли бы выпустить людей из того обнесенного высокими стенами королевства, в котором он правил. «Совет с глубоким удовлетворением отметил благотворное воздействие телевидения на пациентов», – сообщалось в одном из ежегодных отчетов Кридмура[155]155
  в одном из ежегодных отчетов Кридмура: Ежегодный отчет государственной больницы Кридмур за 1953 г.


[Закрыть]. У такой беспокойной и амбициозной личности, как Артур Саклер, подобная самоуспокоенность могла вызывать лишь раздражение, и отношения между Артуром и Лабертом складывались не лучшим образом[156]156
  отношения между Артуром и Лабертом складывались не лучшим образом: Из беседы с Рейчел Кляйн.


[Закрыть].

Но в беседах с братьями Артур уже начинал продумывать проблему психических заболеваний. Что, если были неправы и евгеники, и фрейдисты? Что, если ответ кроется не в генах пациента и не в его жизненном опыте, а в расстройствах химии мозга[157]157
  в расстройствах химии мозга: col1_0 в 1950


[Закрыть]?

* * *

В итоге работа в Кридмуре Мариэтте не понадобилась: она нашла для себя интернатуру в другой больнице Квинса. Но когда она приехала на встречу с Артуром Саклером, чтобы расспросить его о Кридмуре, он воспользовался этой возможностью, чтобы вновь пригласить ее на свидание. На этот раз Мариэтта согласилась. Так случилось, что Артур должен был присутствовать на медицинской конференции в Чикаго, и он спросил, не пожелает ли она сопровождать его. Мариэтта была настолько сосредоточена на работе с тех пор, как приехала в Нью-Йорк, что не успела побывать ни в каком другом месте страны. Поэтому она ответила согласием. Так в один прекрасный день она надела черный костюм и шляпку с широкими полями и добралась до центра Манхэттена. Они с Артуром договорились встретиться на Центральном вокзале. Но в поезд они не сели. Мариэтта увидела, что Артур ждет ее[158]158
  Мариэтта увидела, что Артур ждет ее: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 100.


[Закрыть] на улице у вокзала рядом с огромным, красивого оттенка полуночного неба кабриолетом «Бьюик Роудмастер».

На долгом пути в Чикаго Мариэтта рассказывала Артуру о своей биографии. Она росла в обеспеченной семье, которая владела хорошо известной немецкой фармацевтической компанией под названием «Доктор Каде». Мариэтта делилась тем, что пережила[159]159
  Мариэтта делилась тем, что пережила: Там же.


[Закрыть] во время войны. Хотя она в то время училась медицине и жила в Берлине, по ее утверждениям, она слабо представляла себе ужасы[160]160
  она слабо представляла себе ужасы: Там же, стр. 72–73.


[Закрыть], творившиеся вокруг нее. Многие американцы, узнав, что она недавно эмигрировала из Германии, начинали относиться к ней враждебно[161]161
  начинали относиться к ней враждебно: Там же, стр. 97.


[Закрыть], требуя подробностей ее личной истории. Многие – но не Артур. Если у него и мелькали скептические мысли во время ее рассказа о военном времени, он их никак не выражал. Зато слушал, напротив, очень внимательно.

Мариэтта не то чтобы была отделена от войны каменной стеной. На самом деле она побывала замужем – за немецким морским офицером по имени Курт. Он был врачом-хирургом, намного старше нее; они познакомились и поженились во время войны, но прожили вместе лишь месяц, а потом Курт отбыл к месту службы. Он был захвачен в плен американскими войсками в Бресте и отправлен в лагерь для военнопленных. Некоторое время Курт писал жене письма или, скорее, записки, нацарапанные на папиросной бумаге, которые удавалось контрабандой переправить из лагеря на волю. Но он пробыл в плену так долго, что в итоге их брак распался[162]162
  их брак распался: Там же, стр. 79–81.


[Закрыть].

Могло показаться странным, что Артур – американский еврей, на себе испытавший «прелести» антисемитизма, во времена своего студенчества протестовавший против прихода к власти Гитлера, американец в первом поколении, чьи родители так же пламенно ненавидели немцев, как и сами американцы, – сидел и слушал историю Мариэтты. Но, с другой стороны, вплоть до недавнего времени Артур сотрудничал с компанией Schering, владельцем которой был этнический немец[163]163
  владельцем которой был этнический немец: В отчете ФБР по компании Schering имя Артура Саклера указано в числе руководящих работников компании. 18 июля 1941 г., Federal Bureau of Investigation, 65-HQ-4851 v. 1 Serial 21.


[Закрыть]. Кроме того, возможно, в Мариэтте, этой тевтонской красавице, которая была похожа на Ингрид Бергман в «Касабланке» и ко всему прочему была еще и врачом, он видел некую экзотику. Ксенофобия в послевоенной Америке нарастала, но одной из главных черт Артура Саклера было сильнейшее любопытство к непохожим на него людям и культурам, радикально отличавшимся от его собственной. На пути в Чикаго Артур мало говорил о себе, как заметила Мариэтта, предпочитая задавать ей вопросы своим уютным успокаивающим голосом. Это приятно контрастировало с ее прежним опытом общения с мужчинами-американцами: лишь единицы из них воспринимали ее как взрослого человека и уж совсем немногие были готовы видеть в ней настоящего врача. Но Артур просто впитывал ее рассказы, как губка. В тот момент этот дисбаланс в общении показался Мариэтте всего лишь проявлением бесстрастного любопытства. Лишь позднее она разглядела в сдержанности Артура склонность к скрытности[164]164
  склонность к скрытности: Lutze, Who Can Know the Other?, стр. 100.


[Закрыть].

Когда по возвращении из Чикаго Мариэтта снова стала работать в больнице общего профиля в Квинсе, ей прямо в отделение начали мешками приносить цветы. Это было цветочное изобилие, цветочное затруднение, от которого некуда было деваться: все новые и новые букеты прибывали каждый день. Артур, некогда работавший разносчиком цветов, присылал ей затейливые букетики на корсаж – вещицы из тех, которые Мариэтта никак не могла надевать, собираясь на обходы. И еще он начал звонить ей, чтобы выразить свои пламенные чувства[165]165
  чтобы выразить свои пламенные чувства: Там же, стр. 101.


[Закрыть], в любое время дня и ночи прямо в больницу, мешая работать.

– Мне необходимо тебя увидеть – сейчас же, – говорил он ей поздним вечером.

– Но я не могу, – отнекивалась Мариэтта. – У меня совершенно нет сил.

– Я должен с тобой увидеться, – не отступал он. – Когда?

Его целеустремленность ошеломляла[166]166
  сосредоточенность на цели ошеломляла: Там же, стр. 100.


[Закрыть]. И все же в Артуре Саклере что-то было – к примеру, его жизненная сила, его не терпящее слова «нет» упорство, его умение видеть перспективу. И Мариэтта начала понимать, что, когда она с Артуром, ей кажется, будто на свете нет ничего невозможного. Для него не существовало такой вещи, как непреодолимое препятствие. Более того, к тому времени как Мариэтта узнала, что у Артура Саклера, мужчины, с которым она встречалась, есть жена и двое детей, Артур описал это как малозначимую деталь, мелкую техническую подробность, которая ни в коем случае не должна стоять на пути у них двоих.

* * *

Однажды, работая в Кридмуре, братья Саклер скинулись по паре долларов, чтобы купить кролика. Если электрошок помогает, по крайней мере, в некоторых случаях, то братья хотели понять, почему это происходит. Что такого есть во встряске, которую получает мозг пациента, что приносит ему некоторое облегчение? Они подключили зверька к одному из электрошоковых аппаратов в Кридмуре, прикрепив электроды к уху зверька. Затем применили удар током. Наблюдая за кроликом, братья заметили, что кровеносные сосуды в его ухе тут же раздулись от прилива крови. Считаные секунды спустя они обратили внимание на то, что кровеносные сосуды и в другом ухе кролика – том, к которому удар током не применялся, – тоже начали набухать. Похоже, электрический ток способствовал выбросу некоего химического вещества, которое, попадая по кровотоку во второе ухо, расширяло сосуды. В этот момент братья вспомнили о гормоне под названием гистамин: им было известно, что это химическое вещество выделялось при повреждении тканей, вызывая расширение сосудов. Что, если причиной эффективности электрошокового лечения было то, что оно способствовало выбросу в кровеносную систему гистамина[167]167
  выбросу в кровеносную систему гистамина: «New Hope for the Insane».


[Закрыть], который заставлял сосуды расширяться и доставлять в мозг большее количество кислорода? А если причина именно в этом, то возможно ли просто вводить в организм сам гистамин и полностью отказаться от электрошока?

Саклеры начали проводить эксперименты[168]168
  Саклеры начали проводить эксперименты: «Recoveries Double in Mental Cases Using Histamine», Globe and Mail, May 12, 1949.


[Закрыть] на пациентах Кридмура. С клинической точки зрения «индустриальные» размеры Кридмура были недостатком: в этой больнице было слишком много пациентов, слишком мало обслуживающего персонала, и вечно приходилось разрешать ту или иную чрезвычайную ситуацию. Но если изучать психические заболевания, а не просто лечить их, то количество пациентов становилось преимуществом. Это была база данных. Артур был настолько увлечен перспективами этого исследования, что заманил своего старого наставника Ван-О в Кридмур, уговорив присоединиться к нему и его братьям.

Когда они стали вводить гистамин сорока пациентам, которым был поставлен диагноз «шизофрения», почти треть из них продемонстрировала улучшения[169]169
  почти треть из них продемонстрировала улучшения: «New Treatment with Hormones Aids Psychotics», New York Herald Tribune, May 15, 1950.


[Закрыть] настолько явные, что их можно было отправить по домам. Некоторые пациенты, никак не реагировавшие на любые другие курсы лечения, отреагировали на гистамин[170]170
  отреагировали на гистамин: «New Hope for the Insane».


[Закрыть]. Опираясь на это исследование, братья Саклеры опубликовали более ста медицинских статей. Целью, по их собственному выражению, было отследить «химические причины безумия»[171]171
  «химические причины безумия»: Там же.


[Закрыть]. Благодаря своему необычному профессиональному опыту редактора, директора по маркетингу и рекламщика Артур знал, как можно добиться восторженного освещения в прессе. «Врачи думают, что нашли[172]172
  Врачи думают, что нашли: «Biochemical for Emotional Ills», Philadelphia Inquirer Public Ledger, June 12, 1949.


[Закрыть] способы лечения психических недугов без госпитализации», – объявила газета «Филадельфия Инкуайрер». Братья предсказали, что их открытие способно удвоить число пациентов[173]173
  способно удвоить число пациентов: «If You Live to Be a Hundred», Maclean’s, Dec. 1, 1951.


[Закрыть], которых можно будет выпустить из клиник. Статья в журнале «Беттер хоумс энд гарденс» указывала, не скупясь на преувеличения, что «теория химической активности[174]174
  теория химической активности: «A Shot You Take to Help You ‘Take It’», Better Homes and Gardens, April 1950.


[Закрыть] Саклеров так же революционна и почти так же сложна, как теория относительности Эйнштейна».