Читать книгу "Погоня по Средней Азии. Побег от ленинской тайной полиции"

Главная сила организации была в бывших офицерах старой армии, молодом поколении местных жителей и части красного гарнизона под командованием молодого красного командира по фамилии Осипов.

3-его января наша секретная почта принесла хорошие новости о том, что дата восстания была назначена в канун Крещения, важного праздника в России. Люди верят, что эта ночь полна мистического предназначения; в эту ночь в деревнях все двери, ворота и окна помечаются крестами, а девушки занимаются гаданием, пытаясь узнать свою судьбу и имя будущего супруга.

Нам обещали, что шестого1616
  Даты здесь у автора указаны по старому стилю (Примечание переводчика).


[Закрыть] утром, в воскресенье, наша тюрьма будет взята штурмом, а нас освободят.

Теперь приближался не только час освобождения, но и победа белых, свободы, порядка христианских идей над тёмными силами большевизма.

Я полностью осознавал, что мы все наслаждались ожиданием того сладкого часа, когда мы сможем дать выход чувству мести по отношению к детям ада за все то зло, что они принесли в нашу страну, нашим близким и нам.

Можно хорошо представить напряжённое беспокойство, с которым мы сидели и ждали; что-то могло пойти неправильно, в одиннадцать часов могли возникнуть какие-то непредвиденные обстоятельства. Но в то же время ни на мгновение не возникало сомнение в том, что белые смогут разбить большевиков, и наша уверенность в победе была абсолютной.

Наконец вечером мы провели встречу и разработали план наших действий, определив обязанности каждого на тот случай, если нам неожиданно придется принять участие в борьбе.

Утро шестого выдалось чудесным и ясным, с небольшим морозцем. Во время нашей утренней прогулки в тюремном дворе мы получили через лавочку нашу обычную «почту» с новостями о том, что ночью наша тюрьма была окружена специальным подразделением белых в качестве меры предосторожности против возможных репрессий против заключенных со стороны части красных охранников и что штурм назначен на десять часов.

Тюрёмный комиссар, как будто предчувствуя, что что-то назревает, ходил тревожно среди заключённых. Наконец он остановился, собрал вокруг себя что-то вроде митинга и начал говорить длинную, бессвязную и крайне глупую речь. Он нам сказал, что в тюрьме вспыхнул грипп – Испанка, и что вчера в отделении уголовников двое умерло, и что поэтому с сегодняшнего дня все коммуникации с внешним миром запрещены. Приносить еду из дома больше не разрешается, и мы должны будем довольствоваться только тюремным питанием. Это ко всему прочему обрекало нас на голодание.

«Вы не должны винить Рабоче-крестьянское правительство», – сказал он вкрадчиво, – «во всех неудачах и лишениях, постигших нашу страну. Виновата только история».

«Только послушайте его! Кого он винит во всех грехах своих приятелей-бандитов»? – подумал я про себя.

«Ничего, через пару часов ты, негодяй, будешь болтаться на ближайшем тополе».

С этими мыслями в голове я с трудом мог скрыть свою улыбку.

«Над чем вы смеетесь?» – резко спросил он меня.

«Я так счастлив», ответил я: «Такое чудесное утро, солнечное, голубое небо», ответил я, еще больше улыбаясь.

«Марш в свою камеру!» – закричал комиссар в диком раздражении: «Раз вы не хотите слушать науку».

Мы не смогли сдержать себя при этом, и все, заливаясь смехом, разошлись по своим углам. Дверь громко загромыхала за нами, и ключ заскрежетал в замке.

«Последний раз», – пробормотал я про себя.

Затем я улёгся в свой гамак и начал читать книгу Жюль Верна «Путешествие на Луну» из тюрёмной библиотеки.

Время тянулось страшно медленно. Некоторые стали волноваться и постоянно глядели на часы. Стрелки показали десять часов. Затем прошло еще четверть часа.

«Должно быть что-то случилось, какая-то непредвиденная случайность, все так тихо», – сказал кто-то нервно.

«Терпение, господа, терпение», – сказал другой.

Конечно, стояла совершено неожиданная для этого утреннего времени тишина. Ни звука не доносилось с улицы.

Протянулось еще десять минут.

Внезапно мертвая тишина разорвалась резким залпом сотен винтовок, и пули заскрежетали по крыше здания.

«Все прочь от окон!» – закричал я. «Будет обидно погибнуть от дружеской пули».

Громкие вопли последовали за залпом, затем стон, странные шумы, топот бегущих людей – спасавших свои драгоценные шкуры красных охранников… Затем взрыв ….

«Идут к воротом внутреннего двора», – подумали мы.

С грохотом распахнулись ворота внутреннего двора, и раздались энергичные приказы нескольких всадников.

«Открыть камеру №22! Живо!»

Мы услышали грохот тяжелых ключей в дрожащих руках тюремного надзирателя, пытавшегося попасть ключом в замочную скважину. Наконец дверь открылась, и на пороге стоял мой старый друг, капитан В. в парадной форме императорской армии с эполетами и шпорами.

«Прошу, господа», – сказал он, отдавая честь. – «Город в наших руках. Все комиссары, за исключением одного, расстреляны этим утром, а ЧК со всем своим содержимым сожжено».

Мы приветствовали его радостными возгласами. Наконец свободны!

Однако, мы не торопились покидать нашу камеру. Как было решено накануне, мы должны были еще решить, кого освобождать из тюрьмы, чтобы случайно не освободить настоящих преступников. Нам быстро принесли из конторы документы, и мы уселись за работу.

Тем временем оба тюремных двора наполнились белыми солдатами и посетителями из города.

Но наша работа быстро была прервана появлением двух офицеров в сопровождении одного или двух гражданских лиц, которые настаивали, чтобы мы прервали нашу работу и вышли на улицу. «Люди волнуются, что не видят вас», – сказали они. «Они боятся, что вы снова захвачены красными. Выйдите и покажитесь. Они так беспокоились о вас, что хотят видеть вас живым и невредимым». Мы оставили книги и вышли.

Во внутреннем дворе, среди толпы, приветствовавшей меня неистовыми криками, я наблюдал забавную сценку.

Прямо напротив массивной тюремной стены стояла дрожащая фигура. Это был человек отталкивающего вида, более походящий на обезьяну чем на человека. Он был среднего роста, крепкого телосложения, с ненормально длинными руками, грубой тяжёлой фигурой, прямыми черными волосами, очень низким лбом и маленькими голубыми бегающими глазками.

Позади него чуть поодаль на ступенях тюрьмы стоял молодой князь С., целясь из винтовки в этого питекантропа. Князь повернул вопрошающий взгляд на меня, будто спрашивая, нажимать ему на курок или нет.

«Простите! Простите! Пощадите меня! Пощадите меня!» – питекантроп тихо бормотал в ужасе. «Я всегда был против жестокости… Я всегда был против расстрелов… Я всегда защищал буржуазию… Я помогу вам …Пощадите меня ….»

Я улыбнулся, и смех пробежал по толпе стоящих здесь людей, ибо этот питекантроп, дрожащий сейчас от ужаса при виде винтовки, был печально известен своей жестокостью. Это был военный комиссар Пашко1717
  В. А. Пашко – бывший помощник военкома Туркреспублики, расстрелянный во время Осиповского мятежа в Ташкенте в январе 1919 года. Скорее всего, это реально существовавшее лицо, однако, по-видимому, в силу его одиозности и проявленного садизма имеется чрезвычайно мало информации о нём в открытых советских источниках, относящихся к описываемому периоду времени. (Примечание переводчика).


[Закрыть]. На его совести было тысячи смертей, некоторых он убил собственноручно, сотни людей он сам пытал. Еще до своего прибытия в Ташкент это существо приобрело дурную славу своей дикой жестокостью в Севастополе, где он изобрёл свою знаменитую фразу «Митинг на дне моря», когда он бросил на съедение акулам несколько сот офицеров старого флота.

Пашко на самом деле был дегенератом, получеловеком-полускотиной, которому люди с таким лёгким сердцем вручили бразды правления во время революции.

«Оставьте его на время», – предложил я князю, – «Мы должны сначала допросить его; он может сообщить нам немало полезных вещей».

Его быстро связали и увезли в грузовике.

Эта удивительная трусость, низость и отсутствие чувства собственного достоинства была характерна для всех этих активных революционеров и их вожаков. Они были презренными мерзавцами, и даже не представляли себе, как умирать с честью.

Когда я вышел, наконец, на улицы, я нашел их переполненными людьми, как русскими, так и местными, смеющимися от радости. Они окружили меня, поздравляли меня, трясли мне руки и обнимали меня.

Внезапно возникло молчание. По толпе пробежал тревожный шёпот. Вдали на улице появился отряд всадников, скачущий к нам. Что это могло значить? Кем они были? Красные или белые? Друзья или враги? Толпа замерла как вкопанная.

Люди, которые так измучились, люди, которые только что ощутили вкус радости свободы, ждали с тревогой возвращения этого кошмара.

Неожиданно из тысяч глоток вырвался крик: «Ура!!»

Это был скачущий к нам отряд белых кавалеристов, посланный нам на помощь генералом Л.К., так как он думал, что тюрьма все еще не взята.

Медленно я побрел домой. По пути меня останавливали и приветствовали со всех сторон. Я был переполнен добротой и вниманием; знакомые и незнакомые мне люди хлопали меня по плечу, пожимали мне руки, обнимали и целовали меня. Улицы были полны людей, вздохнувших свободно, после четырнадцати месяцев под ярмом большевиков.

Звонящие церковные колокола возносили хвалу Небесам за освобождение от рук сил зла. День был чудесный и солнечный, голубое небо и лёгкий морозец в воздухе, как будто сама Природа разделяла человеческую радость. Это был момент триумфа, когда, как мы тогда наивно думали, земля наконец очищена от бандитов. Простая тридцатичасовая поездка на поезде отделяла нас от британских сил, находящихся в Чарджоу, которые не встретили бы реального сопротивления.

А в моем доме меня с радостью ожидала моя жена, а с нею и Ромашка ….

Глава III. Дни гнева

Рано утром следующего дня были слышны винтовочные выстрелы и раскаты орудийных выстрелов. Рабочие, которые присоединились к белым, поменяли свою окраску и перешли к Советам. На третий день город был опять в руках черни, ведомой коммунистами. Шёл невиданный грабеж и необузданные убийства. У меня не было лошади, и я не мог последовать за отступающей горсткой белых. Я собственными глазами видел, как убили главу шведского красного креста и сестру милосердия. Большевики забрали несчастную девушку, которую я хорошо знал, вместе с её матерью в железнодорожные мастерские, откуда никто не вернулся живым. Были арестованы более пяти тысяч образованных людей. Им приказали вырыть братскую могилу, раздели догола и всех расстреляли. Их едва присыпали сверху землёй. Многие погребённые всё ещё дышали. Молодой князь С., совсем еще мальчишка, раненный не смертельно, упал поверх кучи трупов; он пролежал без сознания многие часы на этой ужасной кровати и ночью сумел выползти и добраться домой. Его отец уже был убит, а его мать, увидев стоящего перед ней сына голого и забрызганного кровью, тут же на месте сошла с ума. Его сестра обмыла и перевязала его раны, уложила в постель и ухаживала за ним; но на следующий день по доносу соседей, пришли большевики и расстреляли обоих. Установилась холодная снежная зима, и лужи застывшей крови долго оставались на улицах и тротуарах.

Я нашёл убежище в доме, где ранее прятался британский офицер1818
  Это был Фредерик Маршман Бейли, и этот случай был им подробно описан в его книге Mission to Tashkent, изданной впервые в Великобритании в 1946 году. На русском языке в России эта книга – Миссия в Ташкент была впервые издана в 2013 году в переводе Анатолия Михайлова. М.: «Языки славянской культуры», 2013. – С. 384, ил.. – ISBN 978-5-9551-0620-5. (Примечание переводчика).


[Закрыть]. Рядом с кроватью был передвижной шкаф и люк, через который можно было спуститься вниз в подвал и переждать пока длится обыск. Однажды случилось не менее семнадцати визитов в дом по месту моего жительства. Особенно отличались австрийские военнопленные. Правительство «рабочих масс», конечно, было интернациональным.

Вскоре пришло известие, что советские власти узнали о месте моего укрытия, и я вынужден был искать другое безопасное место. К вечеру 12 января, когда солнце скрылось за проспектом с высокими тополями, замерзший снег хрустел резко под моими шагами и здания скрывались в туманном мраке, я вышел из города. Я загримировался, имел в кармане фальшивое удостоверение личности и успешно миновал красные патрули на окраине.

Я совсем не представлял себе, что отправляюсь в долгую и далекую одиссею, которая приведёт меня прямо через Среднюю Азию в таинственную землю Тибета, через Гималаи на равнины Индостана. Напротив, я думал, что скоро вернусь домой; разве не стояли британские силы на Амударье, в то время как на севере атаман Дутов действовал со своими казаками?

Я укрывался неделю у друга, чей дом стоял на дороге, вдоль которой шёл постоянный поток большевистских автомобилей, грузовиков и красной кавалерии. Каждый день был временем постоянной тревоги. В любую минуту в дом могли прийти с обыском, который означал бы немедленный расстрел для меня и моего хозяина. Но долгие холодные ночи приносили некоторое облегчение и отдых. По ночам никто сюда не приходил, и, вне всякого сомнения, никакой радости мне не доставляли первые признаки наступления следующего дня с его неуверенностью и беспокойством. Пока я там находился, произошел один случай, проливающий яркий свет на отношение среднего класса к Советской власти и дающий ответы на многие загадки.

Мой хозяин спросил моего разрешения пригласить в гости своего родственника с женой, чтобы повидаться со мной.

«Конечно он не большевик, фактически совсем наоборот; он против советской власти, хотя и служит у них, поскольку его мобилизовали», – добавил он.

Я согласился. Я хорошо знал его отца, типичный буржуй, как тогда именовали представителей среднего класса. Следующим вечером они пришли и остались на ночь у нас, так как никому не разрешалось передвигаться по дороге после наступления темноты. Это была приятная молодая пара; он служил в Красной армии. После скудного ужина он рассказал нам об интересном происшествии, произошедшем пару месяцев назад, когда он был по службе в Чарджоу. Одной ночью случилось ужасное волнение. Со станции Аккум1919
  В книге Давида Львовича Голинкова «Крушение антисоветского подполья в СССР (1917—1925)», том 1. Москва, Политиздат, 1975 г., с. 281. (http://www.tinlib.ru/istorija/krushenie_antisovetskogo_podpolja_v_sssr_tom_1/p6.php#metkadoc10) приводится другое название этой железнодорожной станции – «Караул-Кую». (Примечание переводчика).


[Закрыть] пришла срочная телеграмма, что вооружённые силы красных на фронте, окружённые британскими и индийскими солдатами, сдались. Затем по телеграфу пришел ультиматум, приказывающий немедленно выбрать комитет беспартийных представителей от жителей и передать им управление городом со всем оружием на местах; сопротивление бесполезно; англичане двигаются на город, и в случае отказа от выполнения условий все коммунисты и комиссары будут повещены. Большевики были в панике, и большинство комиссаров согласилось подчиниться, но меньшинство было склонно попросить отсрочку до полудня следующего дня для выяснения обстоятельств дела, и в течение это срока послать воинский контингент с бронепоездом для рекогносцировки. Эта партия настояла на своем предложении, и рано утром мой знакомый с подразделением красноармейцев в бронепоезде отправился в опасную разведку. Как он сказал, они все были в страшном испуге. Впереди их поджидали жуткие враги, бьющие без промаха индийские снайперы, и на некотором расстоянии находились английские артиллеристы, которые никогда не промахивались. Когда этот отряд достиг станции, они совсем упали духом и собирались повернуть назад. Показалась станция, был отдан приказ остановить паровоз, покинуть поезд и осторожно двигаться вперед пешим порядком. На станции не было видно ни души. Очевидно – это была ловушка. Они позволят им спокойно войти, спокойно окружат их, а потом с шумом и грохотом расстреляют. Красноармейцам, привыкшим убивать безнаказанно безоружных буржуев и туземцев, очень не понравилась ситуация. Только под угрозой пулемётов в их тылу командиры могли заставить этих людей идти вперед. Они подошли почти вплотную. Стояла зловещая тишина. Раздайся в тот момент хоть один выстрел, и весь отряд бежал бы в панике. Но всё было тихо. На станции не было и намека на врагов. Красные, немного осмелев, отправились обследовать станционные здания. Затем в одной из комнат они нашли начальника станции и его помощника, а в караульном помещении обнаружили сорок запертых там красноармейцев и железнодорожников, которые были обезоружены. Никто не мог толком объяснить, что же произошло. Им рассказали, что ночью на станцию прибыла делегация от белых и британских военных, которая заявила, что станция окружена, и во избежание напрасного кровопролития они призвали их сложить свое оружие. Это было сделано, а арестованных заперли. Что случилось потом с «делегацией» никто не знал2020
  В книге Д. Л. Голенкова «Крушение антисоветского подполья в СССР». том 1, этот эпизод описывается следующим образом: «Однажды в январе 1919 г. в помещение отряда красноармейцев, охранявших железнодорожную станцию Караул-Кую, ворвались двое вооружённых, которые, скомандовав „руки вверх“, объявили, что станция окружена ашхабадскими антисоветскими войсками, и предложили красноармейцам сдаться. Захваченные врасплох красноармейцы (их было несколько человек) сдались; неизвестные обезоружили их. Затем нападавшие прошли в кабинет дежурного по станции и, воспользовавшись имевшимся там телеграфом, передали телеграмму, в которой, объявив, что войска ашхабадцев находятся на станции Караул-Кую, предложили советскому командованию сложить оружие». (Примечание переводчика).


[Закрыть].

Мой собеседник потом рассказал мне, как он взобрался на водонапорную башню, чтобы найти разгадку. Всё, что он мог увидеть, было две человеческие фигурки вдалеке в ложбине между двумя барханами и маленькую собачку с ними. Немедленно была организована погоня, и скоро привели одного задержанного. Это был студент по фамилии Мошков; другим был офицер по фамилии Бомбчинский2121
  Д. Л. Голинков в своей книге «Крушение антисоветского подполья в СССР» сообщает, что это был штабс-капитан царской армии Борщинский. (Примечание переводчика).


[Закрыть], который был смертельно ранен и брошен умирать в пустыне. Выяснилось, что эти двое Белых переоделись в форму красноармейцев, приехали на поезде из Ташкента, вышли незаметно на станции Аккум, перерезали телеграфные провода, арестовали и заперли начальника станции и его помощника и разоружили и заперли охрану. Затем они починили телеграфную линию и послали одну телеграмму в Чарджоу, а другую красному командованию, в которых они сообщали, что станция Аккум захвачена, что британские солдаты находятся у них в тылу и призвали их разоружиться. Командиры на фронте с трудом удержали своих подчиненных от того, чтобы они в панике не побросали своё оружие. Они хотели расстрелять Мошкова на месте, но его блеф был настолько смелым и оригинальным, что даже Красные стали защищать его, и было решено отправить его в Ташкент, чтобы в ЧК могли выяснить имена его сообщников.

«Но почему вы оказали большевикам такую услугу?» – спросил я своего знакомого. «Почему вы не сделали вид, что не видите тех двух людей вдали? Вы не большевик, но теперь вы убили двух Белых».

«Когда они мобилизуют вас в Красную армию, одевают на вас форму и требуют от вас подчиняться дисциплине, тогда вы делаете всё, что вам говорят, и забываете все ваши старые симпатии», – ответил он.

Этот ответ характерен для той беспринципной массы русских, разрушивших свою страну, будучи один день Белыми, и Красными на следующий день, уничтоживших её свободу и сделавших народ рабами Третьего интернационала.

Так случилось, что этот Мошков был заключен в тюрьму как раз тогда, когда я сам там еще находился, и он рассказал мне целую историю. Я также хорошо знал Бомбчинского, находчивого, опытного и храброго офицера. Живя в Ташкенте, ему удалось приобрести телеграфный аппарат, который он захватил с собой, уезжая из города, и с помощью которого он посылал телеграммы в Совет Народных комиссаров, повергавшие их в панику. Когда однажды понадобилось послать человека в Кашгар с очень важной миссией, мой выбор пал на него. Хотя он не ездил верхом, он взобрался на лошадь впервые в жизни и отправился в длинное и опасное путешествие по горным тропам, чтобы объезжать города и патрули. Он успешно сделал это и благополучно вернулся назад, но к тому моменту я был уже в тюрьме. Немного позже, когда Американская миссия хотела послать важную депешу в Персию для передачи её своему правительству, а Советские власти не разрешили посылать телеграммы по своим каналам, задача была поручена Бомбчинскому. Он заручился поддержкой Мошкова в качестве помощника, и они отправились в путь с воинским эшелоном; добравшись до Аккума, они осуществили свой блеф; устав после ночных похождений, они отправились в пустыню отдохнуть, и там были захвачены врасплох. Бомбчинский был ранен в живот и почти сразу убит, поэтому Мошков сдался. Коммунистические солдаты застрелили маленькую собачку.

Через несколько дней я узнал, что Белые отступали по Чимкентскому тракту и ушли в горы по долине Чаткала. Я ухитрился приобрести лошадь и уехал в том же направлении, чтобы присоединиться к ним. Стояли сильные холода, и лежал глубокий снег. Болота замерзли и ирригационные каналы тоже, таким образом, я без особого труда добрался до поселка Никольское, где были большевики и имелись проходы через болота. Моя лошадь была жалкой старой клячей, которая с трудом тащилась, и у меня не было ни малейшей надежды уйти от Красных при встрече. И я думал с тоской о том, сколько раз я ездил верхом по этой дороге на моих собственных хороших лошадях, с которыми мог и настигнуть, и оставить позади любого. Теперь здесь было пустынно и тихо, словно какой-то гибельный мор прошёл по земле. На лицах случайных прохожих я мог видеть только уныние и страх. Диктатура пролетариата оставила следы на всём.

На закате дня я добрался до дома знакомого, богатого киргиза по имени Якши Бай. Он был рад и удивлен, увидев меня, так как думал, что меня давно расстреляли.

«Куда вы направляетесь, тахир2222
  Тахир – у джагатайских татар это термин, означающий уважение, соответствует обращению «господин». (Примечание автора).


[Закрыть]?» – спросил он.

«Я еду поохотиться в горы», – ответил я.

«Хорошо, но вы должны остаться на ночь здесь», – ответил он.

Когда мы вошли в дом и остались одни, он сказал —

«Тахир, скажите мне правду; вы не собираетесь теперь охотиться; с вами нет ни ружья, ни собаки, и вы один».

«Да, я собираюсь в горы, чтобы присоединиться к отряду белых, который направляется в Чимкент; вы знаете что-нибудь про них?»

«Если вы хотите, я дам вам в провожатые своего племянника; он проведет вас ночью прямо через степь в горы. Но вы должны переночевать здесь; ваша лошадь устала. Завтра утром я порасспрошу на базаре о ваших друзьях у киргизов, которые приедут с гор».

Я с радостью согласился на предложение. После небольшого чая и великолепного плова я лег спать в удобной постели, устроенной на полу из стопки мягких ковров, а укрыли меня теплой шубой из волчьей шкуры. В течение ночи жена Якши бая вставала несколько раз к своему ребенку, и она тщательно поправляла меховую накидку на мне, беспокоясь, чтобы я не замерз.

Утром Якши Бай надел меховой полушубок и большую шапку из лисьего меха, оседлал свою лучшую лошадь и отправился на базар собрать сведения для меня. Он не возвращался до позднего вечера; вернулся он пешком, без полушубка, без шапки и даже без кнута.

«Вся дорога запружена красноармейцами, выступающими против белых», с горечью сказал он. «Они забирают лошадей, одежду и всё, что им понравится. Они реквизировали мою лошадь, мой полушубок и шапку», – продолжил он, вздыхая. «Аллах отвернулся от нас и обрушил на нас бедствия, о которых мы даже прежде и не слыхали. Тахир, вы никак не сможете проехать в горы. Оставайтесь у нас, а завтра мы обсудим всё с мудрыми и опытными людьми и решим, что делать дальше».

На следующий день пришло полдюжины киргизов и сартов и долгое время обсуждали что делать, и наконец решили, что по крайней мере сейчас мне невозможно было ехать в горы: Белые укрылись в отдаленной долине реки Пскем, единственный выход контролировался Красными; на всех дорогах вокруг была масса красных солдат, как пехоты, так и кавалерии, и единственным выходом для меня было оставаться поблизости.

«Вы не можете прятаться у киргизов», – сказали они, – «у них слишком открытая жизнь; у них никогда не запираются двери; их дома открыты в любое время, так что любой желающий всегда может войти. В кишлаках они продолжают жить так, как они живут в степи. Вы должны спрятаться у сартов. Они бдительно охраняют свои семьи и дома; их двери всегда закрыты и никто без спроса не может войти. Сарты живут закрыто, и вы сможете легко спрятаться среди них.

Мы сейчас пошлём за Акбар Беком. Он старый солдат Худояр Хана2323
  Худояр-хан – Саид Мухаммад Худояр (1812 – 1881) – одиннадцатый правитель из узбекской династии Мингов в Кокандском ханстве, правивший в период 1845 – 1875 г.г. (Примечание переводчика).


[Закрыть], надёжный и опытный человек. Он отправил немало людей в мир иной, и вы можете положиться на него».

Через час в комнату вошел сарт крепкого телосложения и огромного роста с чёрной бородой, настороженными серыми глазами и умным энергичным лицом. После традиционных приветствий они объяснили ему ситуацию. Он просто кивнул головой в знак согласия и сказал —

«Хорошо. Я спрячу вас, тахир, у себя дома. Я привык давать кров гонимым. Я ненавижу большевиков, сыновей дьявола! И я рад услужить людям царских дней. Переезжайте сегодня ночью в мой дом. Я много слышал про вас и ряд вам помочь».

Поздно ночью один киргиз проводил меня. Была полная луна, но шёл сильный снег, который укрывал меня от любопытных глаз. Через полчаса мы подошли к калитке сельского сартского домика, стоящего одиноко в поле. Мой провожатый постучал условным стуком, и дверь отворилась. Наш хозяин встретил нас в маленьком внутреннем дворике и открыл дверь, ведущую в комнату с глиняным полом, слабо освещенную с помощью чирака – примитивной маленькой масляной лампы, конструктивно подобной античным древнегреческим или египетским масляным лампам. Недалеко от двери вокруг мерцающего очага сидели на корточках пара женщин, юноша, сын Акбар Бека, и маленький мальчик лет двенадцати. Они вежливо поприветствовали меня и пригласили сесть с ними. Одна из женщин была молодой, с большими карими глазами и задумчивым выражением на своем бледном лице; другая была значительно старше с бесхитростным, но не лишённым благородства, выражением лица. Они не проявляли ни тени смущения в моём присутствии, хотя мусульманские законы запрещают женщинам показывать лица чужим мужчинам, так как я был не просто гость, а гонимый странник, и пришел в их дом жить с ними той же жизнью, что и они сами. Никто из них не задал мне ни одного вопроса. Они очень хорошо знали, кого они пригласили к себе в дом, и какая опасность грозила всей семье за это.

Вскоре они начали готовиться ко сну. Они приготовили мне постель, и молодая женщина достала из сундука ковёр для меня, её приданное, как она сама мне объяснила. Покидая комнату, Акбар сказал мне —

«Тахир, тебе не надо ничего бояться. Никакой плохой человек не сможет прийти сюда ночью. Я порву ему горло».

Я остался в этой комнате вместе с маленьким мальчиком и молодой сартской женщиной с ребенком.

Стены комнаты были просто оштукатурены глиной, а крыша была камышовой; несколько грязных кусков войлока лежало на полу, и они с парой больших сундуков у одной из стен составляли всю обстановку этого жалкого жилища, которое должно было стать моим домом на неопределенное время. Дверь была прикрыта очень неплотно; сквозняки дули со всех сторон; в окнах не было стекол, и земляной пол был очень холодным. Я лежал без сна часами на своей постели, не раздеваясь, размышляя о том, что готовит мне судьба в будущем. Вот так началась моя жизнь среди сартов.

Редко, если не сказать никогда, европейцам в Туркестане выпадал случай жить в бедном мусульманском доме и видеть интимную жизнь сартской семьи, поэтому я с большим интересом осматривался по сторонам в моём новом доме на следующее утро. Он состоял из очень маленького внутреннего двора, одна сторона которого была занята комнатой, в которой я спал; с другой стороны было две ещё меньших комнаты и остатки кирпичного сарая, в котором хранился корм для лошади. Две другие стороны были заняты сараем и ломовой лошадью. Ворота открывались прямо на большую проезжую дорогу, обсаженную по краям тополями, с полуразрушенной стеной на другой стороне, позади которой пробегал большой арык или ирригационный канал. Весь день дорога гудела от звуков непрерывно двигавшихся по ней грузовиков, везущих красноармейцев в горы, шума пьяных ругательств и звона кавалерии. Неподалеку от двора находился примитивный маслобойный пресс, принадлежащий Акбару и являющийся источником дохода его семьи. Он был очень простой, просто большая деревянная ступа с деревянным пестом, установленным наискось, в дальний конец которого была впряжена лошадь. Животное ходило по кругу, и по кругу ходил и пест, выдавливая из семян хлопчатника черное масло с неприятным запахом; но в те времена всеобщей нужды и дефицита всего это приносило Акбару вполне неплохой доход. Лошадь была очень старой, худой, больной и покрытой гноящимися ранами. Вся жизнь этой семьи зависела от работы этой бедной старой клячи.

Семья Акбара состояла из его старшей жены Гульбиби, тихой скромной женщины с благородными манерами – по сути, культурной дамой; и второй, малосимпатичной женщины с грубым лицом типичной сартской женщины; было также две маленькие девочки семи и девяти лет соответственно, и маленький мальчик, о котором уже упоминалось. Старший сын Юлдаш, здоровый молодой сарт, также имел двух жён. Его первая жена – Тахтаджан2424
  Это имя значит «Останься с нами», пожелание, чтобы ребенок не умер. (Примечание автора).


[Закрыть], была женщина с печальным выражением лица, которую я видел предыдущим вечером; его вторая жена по имени Камарджан была рыжая, мускулистая, хорошо сложенная женщина с грубым румяным лицом, которое не было красивым, но было всегда приветливым. Камарджан была родом из Ферганы из долины Алмаз, которая слывёт, по моему мнению совершенно не заслуженно, красотой своих женщин.

В течение дня совершенно невозможно было выйти во двор, так как я был достаточно высоким, чтобы быть легко увиденным через невысокую стену двора, и таким образом я только ночью мог размять снаружи свои ноги. Весь день я вынужден был сидеть тихо в маленькой комнате. Мы начинали свой день с чашки чая и небольшой лепёшки, приготовленной иногда из кукурузной муки; они неплохие пока свежие, но мне они казались ужасными, так как сарты неизменно примешивали к ним лук. Затем я садился и читал, к счастью я захватил с собой пару томов специальных работ по геологии, которые обладали тем преимуществом перед беллетристикой, что я мог читать их несколько раз без скуки. Таким образом, я проводил время до часу или двух часов дня, когда наступало время обеда, который состоял из овощного супа с другой лепёшкой и чая.

Юлдаш работал на маслобойном прессе, а Акбар на базаре, где продавал свое масло и проводил время, собирая новости и информацию для меня о передвижении красных войск. Вечером все встречались дома и готовили вечерний ош; так называется обед. Этим словом местные жители называют плов. Он был не восхитительным блюдом нормального времени, а приготовленным на хлопковом масле из крошечного кусочка сушёного мяса, и был скорее наоборот плохим; мы вынуждены были его есть просто, чтобы утолить наш голод. Семья ела в другой комнате, но Акбар составлял мне компанию. Посередине комнаты расстилалась скатерть, маленькая и не очень чистая, на которую мы ставили ош. Что портило мне аппетит, так это вид того, как Акбар ел руками, как делают все сарты. Он набирал полную горсть горячего риса своими пальцами, отжимал влагу, формировал из него твердый комок и отправлял его в свой рот. Сначала я делил блюдо на две равные части, и каждый из нас ел свою порцию, но позже мне удалось получить отдельное блюдо для себя. Чтобы не ранить чувства Акбара, я объяснил, что законы нашей религии дозволяют нам есть только из своей собственной посуды и пить только из своей собственной чашки. По сути дела это был обычай староверов, к которым принадлежали мои предки. К моему удовлетворению это спасло меня от необходимости есть и пить из одной посуды с людьми, которые её не моют, и позволило мне иметь свои собственную тарелку и кружку, не раздражая никого – мудрое и гигиеничное правило, которому особенно необходимо следовать в Средней Азии.

Иногда, когда Акбар хотел показать свое особое расположение к кому-нибудь из домашних женщин, он приглашал её в комнату. Скромно сняв свои тапочки у порога, она проходила босой, опускалась на колени и широко открывала свой рот, затем Акбар своей собственной рукой вкладывал туда горсть плова. Наиболее часто этой чести удостаивалась молодая Тахтаджан. Если на блюде были кости, тщательно соскоблив мясо с них своим ножом и съев его, Акбар предлагал их своей даме, которая, обгрызя их, относила их детям. В другой раз он мог дать их собаке, жалкому созданию, доведённому до изнеможения, постоянной жертве гонений, пинков и любых предметов, попадавшихся людям под руку. Сарты не любят собак, веря, что близость к ним отгоняет Ангела-хранителя. Кошки напротив, пользуются популярностью; но однажды это не помешало Камарджан схватить кошку, которую она держала у себя на коленях и нежно поглаживала, и швырнуть ее в своего мужа во время ссоры. Он поймал животное на полпути в воздухе и использовал её как дубинку для битья ею жены по лицу. Кошка обиделась, будучи использованной таким образом в ссоре людьми, и сбежала из дома, не возвращаясь назад в течение нескольких дней.