Читать книгу "Послание сверчку. Стихи и поэмы"

 
Во время чумы – чума есть банальность —
такова обыденности реальность,
в которой мается естество,
но дух зато прозревает победно:
чума не появляется из ничего
и не исчезает бесследно.
 
 
Помех всевозможных сбивают шумы
с пути на голгофы и биеннале,
и если бы не было в мире чумы,
то мы бы о ней ничего не узнали —
и было бы знание наше бедней
во веки веков до скончания дней.
 

 
Ругать ли евреев за смерть Иисуса —
это, граждане, дело вкуса,
зато попрекать их блокадой Газы —
это благости метастазы,
 
 
то есть светло и ничуть не мутно
и посильнее, чем «Фауст» Гёте,
а если что непонятно кому-то,
то сразу ясно, кто этот кто-то.
 

 
Мы собой играем
не всегда от дури:
например, Кураев
ненавидит Пурим.
 
 
Управляя раем,
Бог, конечно, видит,
почему Кураев
Пурим ненавидит.
 

 
Из двух миллиардов лет
прошло уже пару десятков,
оставивших письменный след
и массу других отпечатков,
 
 
пастух подключает плеть
во славу амбиций стада —
конечно, всего не успеть,
но, в сущности, и не надо.
 

 
Кто его знает, что значит духовная рента,
правильно что и неправильно,
но разве Антихрист может быть кем-то,
кроме анти-Израиля?
 
 
Как бы то ни было, странно и то,
что в милой реальности сей,
имени Бога не знает никто,
а имя Христа знают все.
 

 
Конечно, начальство всегда виновато,
но если ты впрямь демократ,
то за диктатуру пролетариата
люстрируй пролетариат,
причину всех наших горчайших обид,
а то он стоял у станка и стоит,
как будто никто не в ответе
за всё, что творилось на свете, —
 
 
неужто, товарищи, в мороке дней
мы так и не стали начальства умней?
 

 
Камень я в него не брошу,
потому что он хороший,
а что было между нами —
во Втором осталось Храме,
во вселенской катастрофе
и, конечно, на Голгофе.
 

 
Так не бывает, но было бы дельно —
кесарь отдельно, котлеты отдельно,
чтоб за обед у себя на столе
тенью живой не болтаться в петле.
 
 
Мало ли что не умеет смотрящий —
космос и этак и так настоящий —
кто, господа, на какой из планет
любит котлеты, а кесаря нет?
 
 
Время хорошее или плохое,
разве нельзя обозначиться в хоре,
где, опасаясь за голоса медь,
можно в конце концов вовсе не петь?
 
 
Наши дела обязательно глухи —
кажутся данностью кесарь и мухи,
что пробиваются в частную жизнь,
как за неё иногда ни держись.
 
 
Нам не понять, как не канули в леты
кухни, где мамы готовят котлеты.
 

 
От эры к эре
канва сквозная —
народы верят,
евреи знают,
что хоть и сложно,
но благородно,
ведь верить можно
во что угодно.
 

 
Германия – гибрид,
и ничего не значит,
что Геббельс говорит —
нельзя ему иначе.
 

 
Стихи, конечно, это сумасшествие
поболее, чем первое пришествие, —
ещё, пожалуй, несколько сырое
в деталях всяческих… а то и чем второе.
 

 
За столом у нас не лишний
и, пожалуй, даже пуще
Вездесущий и Всевышний,
да ещё и Всемогущий.
 

 
Космонацисты и космополиты
кровушкой, а не водою разлиты,
хоть их водою и не разольёшь:
нация – правда и космос не ложь.
 
 
И на войне, и в тюрьме, и в столовой
нет ничего, кроме честного слова,
и хоть до Лондона вырежь Париж,
только себя одного и казнишь,
 
 
будучи крайним в любой нумерации, —
но до чего хороши декорации,
смена которых не кажется сном,
ночь или всё ещё день за окном.
 

 
При фюрере всё будет, как в аптеке,
аптекарскими взвешено весами,
поскольку немцы – недочеловеки
и толком ничего не могут сами.
 

 
Пускай никто не забывает
ни до, ни после Заратустры —
религий мирных не бывает,
причём ни письменно, ни устно,
чему примером служит Сирия,
что освещают свитки Торы —
зато бывают перемирия
и мирные переговоры.
 

 
Жизнь настолько непроста,
что не знаешь, как не скурвиться:
есть евреи за Христа,
есть евреи против Гурвица.
 
 
Там, где шкаф, ищи скелет —
будут в той ли, в этой вере
через пару тысяч лет
и за Гурвица евреи.
 
 
И смешон мне твой вопрос:
«Что за Гурвиц, интересно?»,
словно кто такой Христос
всем давно уже известно.
 

 
Если фонд называется «Справедливая помощь»,
значит, в святость его не поверит лишь овощ,
за что дурака презирает элита —
этот стих посвящаю я Хиллари Клинтон,
а не тем, кто в чекистов стрелял из обреза,
что весьма осудила бы матерь Тереза.
 

 
Я фарисей, я фарисей,
я лучше вашей правды всей —
мирской, житейской и святой, —
которая всегда ацтой.
 

 
Известный автор Лев Толстой
бежал из клетки золотой,
в которой прожил весь свой век, —
какой Толстой, таков побег.
 
 
И отойдя от прочих дел,
весь мир за беженца болел,
но как писателя ни жаль,
он далеко не убежал —
от силы километров сто —
и это сам граф Лев Толстой.
 
 
И спросит лев, и спросит мышь:
«От жизни разве убежишь,
на грани сущего скользя?»,
но ведь и не бежать нельзя.
 
 
Нет, оклемался – и в бега,
где тут родные берега?
 

 
От завтрака до ужина
в былые времена
ругались из-за суржика —
така була вийна,
а зараз, маты ридная,
идёт война гибридная,
в которой, что ни кат,
то языковый факт;
какая на фиг мистика —
обычная лингвистика.
 

 
– Ну вот и к нам пришла зима, —
увидев снег, сказал имам,
и отозвался муэдзин:
– А то мы не видали зим!
 

 
Допустим, глуп земных богатств делёж —
а языки с собой туда возьмёшь?
 

 
Моя бессмертная душа,
в мирах неведомых кружа,
где всяк дурак меня умней,
не вспоминает обо мне,
 
 
зато мой разум видит сон —
простых астральных VIP-персон,
что никакая не болезнь, —
о плоть, обратно в душу влезь!
 

 
Счёт дням потерян окончательно,
что, безусловно, замечательно,
жизнь улыбнулась мне, даря
свободу от календаря,
пусть ангелы идут в охранники
небесной всяческой механики,
в ту бездну, где за всё плати,
пока ещё ты во плоти,
в каком бы ни крутился ранге —
пускай идут, а я – не ангел.
 

 
Маргинал и маргиналка —
жалко их или не жалко?
И, конечно же, мейнстрим
важен, словно Древний Рим,
 
 
данный смертным во спасенье —
вникни в суть сопоставленья.
 

 
Прошу лишить меня гражданства
за разным гадам подражанство,
порвать связующую нить
и за границу отпустить,
чтоб, нахлебавшись невезенья,
я испытал бы угрызенья
и чуждый невзлюбил народ,
как настоящий патриот.
 
 
Всем честным людям в назиданье
прошу мне дать свалить в изгнанье,
где, воплощая муки ада,
права качает старожил,
а миловать меня не надо —
я это счастье заслужил!
 

 
Тут дело не в капризах моды,
но и не в прихоти расклада —
свобода лучше несвободы,
ну а гадёныш лучше гада.
 

 
И ты, дружище Брут,
не соблюдал кашрут
и жаждал мужней бабы?
 
 
Так не убий хотя бы,
не превращайся в гоя,
да что ж это такое!
 

 
Богатство – Бог,
бедняк – беда,
и что ни слог,
то навсегда,
без шансов на перезагрузки
и обновления оков,
но ведь не всё везде по-русски
на радость не для дураков.
 

 
Херню государство пороло,
пороло, пороло,
херню государство пороло,
одну за другою подряд,
стоит над горой Моторола,
представь себе, Карл, – Моторола,
а может быть, не Моторола,
в Болгарии русский солдат.
 

 
Кто б с кем ни дрался за идею —
хоть с православным гугенот, —
вернёт Израиль Иудею
себе, а как же не вернёт!
 

 
Агитаторов когортами
задолбаем, счастье множа, —
до чего борьба с абортами
на борьбу за мир похожа.
 

 
1.
В порту Одесском, ещё том,
при атеизме развитом
я лично видел, как в Пирей
отплывал архиерей —
 
 
вот он плывёт, а мы глядим:
то был владыка Никодим.
 

 
2.
Через десятки тысяч дней
при жизни все ещё моей
на пароходе небольшом
я лично сам в Пирей пришёл —
 
 
и тут какая на фиг злость,
раз невозможное сбылось.
 

 
1.
Помазанник, конечно, не профессия,
и это знает каждая конфессия.
 
 
2.
Помазанник, конечно же – профессия,
и это знает каждая конфессия.
 

 
Говорят, что мир един,
отчего же, дорогой,
скажем, в Гугле я один,
а на Яндексе другой?
 
 
Объяснит любой мосье —
или как назвать его —
всё зависит от досье,
а досье – ни от чего.
 
 
Что такого, если явь —
плод сизифовой работы?
Как подлунный текст ни правь,
не изменишь даже йоты.
 
 
Доживаешь до седин,
не всегда бывая в духе, —
говорят, что мир един?
А ещё какие слухи?
 

 
Земля – летающий объект,
в каком-то смысле – астероид,
и тот же, кто открыл проект,
когда-нибудь его закроет,
куды тады деваться нам,
в другой проект податься, что ли,
а ты талдычишь про Вьетнам,
и стиш твой будут в средней школе
учить детишки наизусть,
что им не в радость и не в грусть,
но хоть узнают про Вьетнам,
за что спасибо нашим дням.
 

 
Подавилась щука карасём —
каждый атом – это обо всём.
 

 
В математической природе
почти что всё понятно вроде,
а от физических природ
почти что оторопь берёт —
 
 
короче, дух яснее плоти,
что в саддукее, что в зелоте.
 

 
Нет, не по-королевски
однажды как-то раз
скончался Достоевский,
чем мира не потряс,
а вот его коллега —
прозаик Лев Толстой —
как Альфа и Омега,
как князь одной шестой
не худшей части суши,
однако не нахал,
так умирал, что уши
имеющий слыхал —
давай без рассуждений,
коль данный выпал фант,
кто в смерти, скажем, гений,
а кто большой талант.
 

 
Главы церквей и Писания главы,
честных мирян в лучшем виде экстазы,
 
 
вот русский батюшка православный,
борец беззаветный с блокадой Газы,
 
 
в золоте дня небеса офигенны,
кстати, жиды тут – аборигены.
 

 
О, люди, люди… Небеса,
пересчитайте голоса!
 

 
Не разверзлись небеса,
тут рябина, там береза,
пополудни два часа,
и не спьяну, а тверёзо
помирает человек,
напрягается трясина,
осень, двадцать первый век
от рожденья Бога Сына.
 

 
С процедурной медсестрой
я готов пройти сквозь строй,
 
 
а на гордости парад
не пойду с тобою, брат,
 
 
бить духовности рекорды,
потому что я не гордый.
 

Еврейское слово «машиах»

на греческий переводится «христос».

Строго научный факт

 
1.
У древних евреев: «И познал Адам Еву»,
у древних греков: «Познай самого себя»,
с тех пор хоть направо свернёшь, хоть налево,
не сможешь больше без этих ребят
ни в русском городе, ни в нерусской деревне
в качестве пана или слуги —
без евреев и греков довольно древних,
хотя они не древнее других —
повторяю: направо пойдёшь или мимо,
но встретишь и выучишь наизусть
человека с греческим псевдонимом
и еврейским именем Иисус.
 
 
2.
Будут и ретро– и контркультура,
и Холокост перманентно и в рост —
главное, выйти из города Ура,
всё остальное вообще не вопрос.
 

 
Как на вождей, приятель, ни гони,
парадами командуют они,
 
 
а мы, какую жвачку ни жуём,
у них, прошу прощенья, под ружьем
 
 
и этак или так идём в тираж,
когда звучит команда: «Шагом марш!».
 

 
с чем ни вчера, ни сегодня не спорю я,
время течёт от настоящего к прошлому,
а заодно сочиняет историю,
 
 
впрочем, неважно, кто будет спасён,
а чьи не запишутся имена,
главное – даром не нужно всё,
что не власть, не искусство и не криминал,
 
 
поэтому тупо ложись на диван
и жди – не скучай – сокровенной даты,
хотя, конечно же, мир и вам,
крестьяне, рабочие и солдаты.
 

 
По логике Господа,
ради одного праведника можно пощадить город.
Следовательно, по логике дьявола,
из-за одного праведника можно уничтожить город.
Вот я и думаю, а зачем нашему городу праведники?
 

 
Бедный Пётр!
Когда тебе омывают ноги или чистят туфли,
какое удовольствие сказать, например:
«Будьте так любезны, тут потщательнее, пожалуйста».
А в данном случае?
 

 
Пусть кто-нибудь избавит от
сужденья слишком резкого:
Антихрист – это идиот —
читайте Достоевского.
 

 
Дьявол к рукам прибирает астрал,
землю, похоже, прибрав окончательно,
но стратегически он проиграл,
что, безусловно, весьма замечательно.
 

 
Пополудни половина третьего —
неужели это Шереметьево
и свободны, будто в поле вороны,
выходы на все четыре стороны,
и, конечно, каждому по вере
воздаёт испытанный конвейер,
и я сам, хвала билетной кассе,
лично убираюсь восвояси,
и, как второгоднику зубрёжка,
предстоит мне скатертью дорожка?
 
 
Пополудни половина третьего —
канул в бездну миг, а не стереть его
 

 
Кто в гробе спит, а кто не в гробе —
есть разные на свете хобби,
но если ты великий шут,
то родословную пришьют.
 

 
Шли два героя – Тезей с Ахиллесом —
может быть, полем, а может быть, лесом,
не разбирая особо стезей:
– Что это было? – не понял Тезей.
– Как не понять, – отвечал Ахиллес, —
может быть, поле, а может быть – лес.
 

 
С моря, из лесу и с гор
может объявиться вор,
с неба и из-под земли, —
веруй, бойся и моли,
чтоб не слишком жали цепи
и в себя пришли святыни —
хуже могут быть лишь степи,
если не считать пустыни.
 

 
Не печальтесь, вся земля
не всегда проект Кремля —
это я вам говорю,
Mezhuritsky.ru.
 

 
На этой площади вечно праздник,
и тут ничем уже не помочь —
ещё не вечер стрелецкой казни,
хотя давно наступила ночь
 
 
для безусловно достойных граждан,
не отвечающих за отцов, —
я тоже жизни хорошей жаждал
на этой площади мертвецов.
 

 
Как будто не до разговорцев,
и что тут спорить – дело дрянь:
орда заезжих миротворцев
намеренно сожгла Рязань.
 
 
И хоть и впрямь сложна интрига,
брось уповать на суицид,
ведь это, слава богу – иго,
а не дай Боже геноцид.
 

 
«В каждой из эпох и эр
есть модерн и постмодерн», —
говорил Овидий
при царе Давиде,
сидя в кабинете,
гимназисту Пете.
 
 
И был прав он, например,
есть модерн и постмодерн
и в моей эпохе
при царе Горохе,
хоть и нет на свете
гимназиста Пети.
 
 
Пети нет, а мы живём,
значит истина не в нём.
 

***

Скажи, пастух пасёт коров

и впрямь во множестве миров

или в одном, где тьмы галактик,

что тоже не из слабых практик?

Весна, глаз радуют левкои, —

как мы решились на такое?

 
Особо организованный смысловой универсум —
его не поймёшь, не будучи персом,
точащим свой ум и качающим пресс,
но кто во вселенной сегодня не перс?
 

 
Если при Большом взрыве
взорвалось что-то хорошее,
то хорошо ли это?
 
 
А если при Большом взрыве
взорвалось что-то плохое,
то что же в этом хорошего?
 
 
И какая наука отвечает на эти вопросы,
кроме, конечно, психиатрии,
которой известно всё?
 

 
Строки в столбик, буквы в ряд —
клинописи не горят,
чему порукой, например,
каждый грамотный шумер,
доверявший по привычке
мысли глиняной табличке,
хоть и нету для примера
ни таблички, ни шумера —
не идут учёным в руки,
что загадка для науки.
 

 
Приезжают и старый и малый
поклониться Христу из Рамаллы,
 
 
и отнюдь не скупятся на фразы,
славословя Иисусу из Газы
 
 
иногда не без шарма и блеска,
и не Бог им судья, а UNESCO.
 

 
Приятель мой, лакей в ливрее,
увы, натянут как струна,
и дворники у нас – евреи,
Израиль – чистая страна.
 

 
Раз попал на этот бал с корабля ты,
то на вещи свысока не смотри ты:
либералы на Москве – русопяты,
патриоты на Москве – сибариты.
 
 
Ни откуда ты неважно, ни кто ты,
ни в какие завтра канешь астралы:
либералы на Москве – патриоты,
патриоты на Москве – либералы.
 

 
Именем соседа
названа звезда:
вот она победа
над забвеньем – да.
 
 
И когда отечества
пропадёт и след,
вспомнит человечество,
чей я был сосед.
 

Уберите Ленина с денег.

Андрей Вознесенский

 
Всех времен пережитых подельник,
я надеяться не перестал —
уберите Ленина с денег,
а Христа уберите с креста.
 
 
Впрочем, наций и ведомств не лидер,
укажу на реальнейший штрих:
я и деньги без Ленина видел
и кресты без распятых на них.
 
 
Мой успех был достаточно редок,
оказалась по молодцу кладь,
остаётся душе напоследок
личной жизни себе пожелать.
 

 
Пускай у нас довольно сиро,
и что ни жизнь, то под откос,
зато есть сцена микромира
и существует макрокосм.
 
 
Они не то чтоб так уж возле
в нас окружающей среде,
но дело ведь не только в пользе
или, допустим, во вреде.
 
 
Какая странная причуда
здесь ждать посмертного суда,
когда душа твоя оттуда
и, разумеется, туда.
 

 
Кто пьёт из черепа отца,
тот поступает смело,
а пить из черепа мальца —
совсем другое дело.
 
 
Вверх путь-дорога или вниз
ведёт нас неуклонно,
но, прямо скажем, гуманизм
присущ душе исконно.
 

 
1.
Миллион миновало лун
или более – суть не в том —
птица вещая Гамаюн
отличается не умом
от начал и до наших дней,
так что можешь поверить ей.
 
 
2.
И поэзия – птица вещая:
так примерно смотрю на вещи я.
 

 
Антисемита в мире роль
вполне понятна – это тролль,
что, как всё прочее, от Бога —
но до чего же троллей много.
 

 
Мне жаль твоё печалить личико,
но тут у нас, взойдя на крест,
Иисус на службе у язычников
и впрямь воистину воскрес.
 
 
Ни Музой не клянусь, ни лирою
перед всевластием молвы
и даже не иронизирую —
лишь констатирую, увы.
 
 
Пусть измеряют жизнь копейкою
и ждать не стоит перемен,
но оставайся иудейкою,
чтобы там ни было. Амен.
 

 
Примерные супруги
до старости в лачуге
проводят жизнь, а в замке
живут самцы и самки,
изменам потакая, —
любовь она такая.
 

 
Дьявол задумчиво смотрит на чаек,
он им, конечно же, не начальник,
нет в них и тени холуйства,
а если и тут ему кто докучает,
он говорит: «Богохульство».
 

 
Гады делают нас как хотят —
во все стороны щепки летят,
что душе, безусловно, претит —
вот ещё одна щепка летит,
словно ей управляет пилот —
или это свободный полёт?
 

 
От меня ему поклон,
от него мне ни куя:
государство – это он,
Межурицкий – это я.
 

 
Доживаю я жизнь счастливую
и по-своему даже красивую,
а в Америке большинство молчаливое,
а в России оно агрессивное.
 
 
Почему это так, непонятно мне,
знаю химию я, черчение,
а порой наблюдаю в моём окне
бесконечных миров верчение.
 
 
Иногда сижу под оливою
весь в мечтах и с надёжной ксивою,
а в Америке большинство молчаливое,
а в России оно агрессивное.
 

 
Мир без тебя, конечно, куц,
а ты, и правда, неделим:
для арабов ты Аль-Кудс,
для меня – Ерусалим.
 

 
Всё обнулится,
даже лица —
зачем Иуда удавился?
Жизнь коротка, но в мифе длинном
он стал бы римским гражданином,
ходатаем в любом суде и
сенатором от Иудеи,
самим богам почти что братом —
а чем, скажи, не император,
гарант отечества, тем паче,
что и не может быть иначе,
спроси хоть мага, хоть провидца —
ну разве только удавиться.
 

 
Хамом ты не будь, как говорится,
и, придя с товарищем на танцы,
не зови их «ватники» и «фрицы» —
«афро», их зови, «американцы».
 

 
Того, кто шанс дал не меньшинствам,
однажды назовут фашистом.
 

 
Не гневите Бога,
добрый господин:
геноцидов – много,
Холокост – один.
 

 
Любая власть есть тирания,
и Ты, Господь, от нас храни ея,
лояльных граждан и ворья —
а от кого ж хранить ея?
 

 
В странности не надо мне играть —
их во мне по меньшей мере рать,
от чего не только для прокорму,
я всю жизнь изображаю норму.
 
 
А из норм – кому тут чувства врут —
худшая из худших – честный труд,
вырастивший хлеб и города, —
кто же против честного труда?
 

 
В стихах, конечно, главное – стихи,
в сохе, конечно, главное – соха,
но если есть поэты от сохи,
то может быть и пахарь от стиха,
 
 
в чем нет греха, но извините, please,
то и другое – садомазохизм.
 

 
Когда возбуждает лишь Родина-мать,
то даже не знаю, как это назвать,
но тот при раскладе любом молодец,
кого возбуждает лишь фюрер-отец.
 

 
Мороз и солнце, день чудесный,
рабов порядка тыщи душ,
жить всё же можно, друг прелестный,
и среди наших с вами стуж.
 

 
Неужели стал дитятей я
от порочного зачатия
в результате тел сплетения
и взаимного хотения
до забвения стыда —
впрочем, разве я тогда,
чтобы обошлись без тел,
от родителей хотел?
 

 
Как с лицом, по духу близким,
встретился, начхав на риски,
с патриархом Всероссийским,
мама мия, папа Римский.
 
 
И в глухих краях рутины,
где всегда печальны нивы,
как на стогнах Тель-Авива,
разрумянились куртины.
 
 
Опиарены молвою,
от самих себя балдея,
повстречались Рим с Москвою —
но при чём тут Иудея?
 
 
«Разве Рим спасли не гуси?» —
спросит каждый, кто не чокнут,
так что, Господи Иисусе,
Иудея ни при чём тут.
 

 
Всю мою жизнь я – что ни год —
сугубо личный бью рекорд
с душой во славу естества
по части долгожительства.
 

 
Берегите правду бога ради,
пусть любовь к ней ваша не остынет:
Пушкин жил и умер в Ленинграде —
это я опять о Палестине.
 

 
Всем канонам вопреки
от Москвы до Спарты
есть народы – игроки,
есть народы – карты.
 
 
Подрядись на жизнь вперёд
и не празднуй труса —
выбирай себе народ
по душе и вкусу.
 
 
Помолись и выпей ром,
насладись цигаркой
и решай, кем быть: царём
или патриархом.
 

 
Отнюдь не только правый шёл под пресс,
но всё-таки по разным адресам,
да будет счастлив каждый, кто воскрес —
я сам неоднократно воскресал.
 

 
Смертную казнь ему отложили
до окончания чемпионата,
а потом и вовсе её заменили
на пожизненный срок.
 
 
Через пятнадцать лет
он уже вспомнить не мог,
кто победил в том финале —
какая неблагодарность.