Текст книги "В тихом омуте"
Автор книги: Пола Хокинс
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Пола Хокинс
В тихом омуте
Paula Hawkins
INTO THE WATER
Печатается с разрешения автора при содействии литературных агентств David Higham Associates и The Van Lear Agency LLC.
Цитата из «Галлюцинаций» Оливера Сакса использована с разрешения The Wylie Agency (UK) Limited. Цитата из «Игры чисел» Эмили Берри использована с разрешения Faber & Faber.
Текст песни PJ Harvey «Down by the Water» использован с любезного разрешения Hot Head Music Ltd.
© Paula Hawkins Ltd., 2017
© Oliver Sacks, 2012
© Emily Berry, Dear Boy
© Photo. Alisa Connan, 2017
© Перевод. В.В. Антонов, 2017
© Издание на русском языке AST Publishers, 2017
* * *
Посвящается всем возмутителям спокойствия
Я открылась миру слишком юной.
Одни вещи стоит отпустить,
Другие – нет,
Вопрос в том, как их различить.
Эмили Берри. Игра чисел
Теперь мы знаем, что воспоминания не хранятся в мозге в фиксированном или замороженном виде, как продукты в леднике, а видоизменяются, рассыпаются на фрагменты, снова воссоздаются из них и по-новому классифицируются при каждом акте припоминания.
Смертельная заводь
Либби
– Еще! Еще раз!
Мужчины опять связывают ее. На этот раз иначе: левую руку привязывают за большой палец к правой стопе, а правую руку – к левой. Вокруг талии затягивают веревку. И тащат в воду.
– Пожалуйста… – молит она, потому что не уверена в том, что ей удастся пережить тьму и холод.
Она хочет вернуться в свой дом, которого больше нет, в те времена, когда они с тетей сидели у очага и рассказывали друг другу разные истории. Она хочет оказаться в своей постели, хочет снова стать маленькой и вдыхать запах дыма, цветов и родного тепла своей тети.
– Пожалуйста.
Она тонет. Когда ее вытаскивают во второй раз, у нее губы синего цвета, и она больше не дышит.
Часть первая
2015
Джулс Эбботт
Ты хотела мне что-то рассказать, верно? Что именно? У меня такое чувство, будто я давно перестала слушать, отвлеклась и, задумавшись о чем-то другом, постороннем, совершенно утратила нить разговора. Но теперь я вся внимание. Хотя никак не могу избавиться от мысли, что пропустила что-то очень важное.
Когда ко мне пришли, я разозлилась, но сначала почувствовала облегчение… Если вы заняты поиском билета на поезд, торопясь успеть на работу, а на пороге вашего дома появляются два сотрудника полиции, вы думаете, что произошло нечто ужасное. Я испугалась за людей, которые мне дороги: за своих друзей, за бывшего мужа, за сослуживцев. Но полицейские объяснили, что речь не о них, а о тебе. Вот почему в первый момент я испытала облегчение, а потом узнала, что случилось и что ты сделала. Они сообщили, что тебя нашли в воде, и меня охватила злость. Злость и страх.
Я подумала о том, что скажу тебе, когда доберусь до места. Что знаю, почему ты так поступила – чтобы расстроить и напугать меня, отравить мне жизнь. Чтобы привлечь мое внимание и заставить вернуться туда, куда нужно тебе. Что ж, Нел, у тебя получилось. Я приехала в город, возвращаться в который не собиралась, и мне предстоит позаботиться о твоей дочери и разобраться в оставленном тобою бардаке.
Понедельник, 10 августа
Джош Уиттакер
Что-то меня разбудило. Я слез с кровати, чтобы сходить в туалет, и, заметив, что дверь в спальню родителей открыта, заглянул и увидел, что мамы в кровати нет. Папа, как обычно, храпел. Часы показывали 4.08. Я решил, что она, наверное, внизу. Мама страдала бессонницей. Вообще-то проблемы со сном были у обоих родителей, но папа принимает такие сильные таблетки, что можно стоять у кровати и кричать ему в ухо, а он все равно не проснется.
Я тихо спустился, потому что мама часто включает телевизор и смотрит скучные рекламные ролики о разных устройствах, которые помогают похудеть, вымыть пол, нарезать овощи или еще что-нибудь, и снова засыпает. Но телевизор не работал, на диване ее тоже не оказалось, поэтому я понял: она куда-то ушла.
Такое бывало и раньше, о нескольких случаях я знал точно. Не могу же я всегда быть в курсе, где кто находится. В первый раз она объяснила, что просто вышла подышать свежим воздухом, но в другой день, когда я проснулся, а ее не было дома, я выглянул в окно и увидел, что ее машины нет на обычном месте.
Я думаю, что она, наверное, ездит к реке или на могилу Кэти. Я тоже иногда так делаю, хотя и не среди ночи.
Я бы побоялся бродить в темноте, к тому же мне точно было бы не по себе, ведь именно так и поступила Кэти: она встала ночью, пошла на реку и больше не вернулась. Но я понимаю, почему мама это делает: у реки она чувствует себя ближе к Кэти, если не считать ее комнаты – я знаю, что иногда мама заходит в нее. Комната Кэти находится рядом с моей, и я слышу, как мама там плачет.
Я сел на диван, собираясь подождать ее, и, наверное, заснул, потому что, когда меня разбудил звук открывающейся входной двери, было уже светло, а часы на камине показывали четверть восьмого. Я слышал, как мама, закрыв за собой дверь, быстро поднялась по лестнице.
Я направился за ней. Остановившись у спальни родителей, я посмотрел в щелку. Мама стояла на коленях возле кровати со стороны папы, вся красная, будто долго бежала, расталкивала его и с надрывом говорила:
– Алек, проснись. Проснись! Нел Эбботт мертва! Ее нашли в воде. Она прыгнула с обрыва.
Мне кажется, я молчал, но, видимо, издал какой-то звук, потому что мама посмотрела в мою сторону и, заметив меня, вскочила.
– Господи, Джош! – воскликнула она, подходя ко мне. – О, Джош!
По ее лицу текли слезы. Она крепко обняла меня. Когда я выбрался из объятий, она все еще плакала, но на ее лице была улыбка.
– Дорогой ты мой, – сказала она.
Папа сел в кровати, потирая глаза. Чтобы окончательно проснуться, ему надо много времени.
– Я не понимаю. Когда… ты хочешь сказать прошлой ночью? Откуда ты знаешь?
– Я вышла купить молока, – объяснила она. – И все об этом говорили… в магазине. Ее нашли сегодня утром.
Она села на кровать и снова начала плакать. Папа обнял ее и посмотрел на меня – взгляд у него был странный.
– А куда ты ходила? – спросил я.
– В магазин, Джош. Я же сказала.
Мне хотелось возразить. Ее не было несколько часов, и выходила она точно не за молоком. Но я промолчал, потому что родители сидели на кровати, смотрели друг на друга и казались счастливыми.
Вторник, 11 августа
Джулс
Я все помню. Гора подушек на заднем сиденье фургона – граница, разделяющая наши территории. Мы едем на лето в Бекфорд: ты оживлена и возбуждена, не в силах дождаться, когда мы окажемся на месте, а на мне лица нет. Меня укачало, и я изо всех сил сдерживаю тошноту.
Это не просто воспоминание, это то, что я снова почувствовала. Началось это после обеда, и я, сгорбившись над рулем как старуха, ехала быстро и неумело, забираясь на поворотах на середину дороги, тормозя слишком резко и шарахаясь в сторону при виде встречных машин. Мне это свойственно: каждый раз, когда я вижу, как навстречу по узкой дороге движется белый фургон, и собираюсь взять немного в сторону, меня так и подмывает сделать наоборот и поехать прямо на него, и не потому, что мне так хочется, а потому, что я не могу иначе. Как будто в последний момент я все равно не удержусь. Словно человек, который, стоя на краю утеса или железнодорожной платформы, чувствует, как сзади его подталкивает невидимая рука. А что если? Что если просто шагнуть вперед? Если просто крутануть руль?
(В конце концов, мы с тобой не так сильно отличаемся друг от друга.)
Меня поразило, как хорошо я это помнила. Слишком хорошо. Почему же так получается, что я отлично помню происходившее со мной в восемь лет и никак не могу вспомнить, попросила ли коллег перенести оценку клиента на следующую неделю? Я не могу запомнить то, что хочу, а то, что стараюсь забыть, продолжает всплывать в памяти. Чем ближе я подъезжала к Бекфорду, тем больше убеждалась: прошлое накатывало на меня так же явственно и неотвратимо, как слышалось чириканье воробьев, прятавшихся в живой изгороди.
Вся эта пышность, изумрудная зелень травы, яркая желтизна растущего на холме кустарника разбудили во мне хлынувшие потоком воспоминания. Вот меня четырех-пятилетнюю несет в воду папа, а я вырываюсь и визжу от восторга; вот ты прыгаешь в воду со скал, каждый раз забираясь все выше и выше. Пикники на песчаном берегу и вкус крема от загара на языке; ловля жирной коричневой рыбы в стоячей мутной воде вниз по течению от мельницы. Ты приходишь домой, и по ноге у тебя течет кровь. Ты содрала кожу, неудачно прыгнув, и теперь, пока папа обрабатывает тебе рану, кусаешь кухонное полотенце, чтобы не заплакать, – я не должна видеть твоих слез. Мама в светло-голубом сарафане варит для нас на кухне кашу на завтрак – она босиком, стопы у нее темного ржаво-коричневого цвета. Папа сидит на берегу и делает наброски. Позже, когда мы уже стали постарше, ты в джинсовых шортах и лифе от купальника под футболкой тайком сбегаешь на свидание. И не просто к парню, а к тому самому парню. Мама, хрупкая и сильно похудевшая, дремлет в кресле в гостиной; папа исчезает на долгих прогулках с пухленькой женой викария, бледной, в шляпке, защищающей от солнца. Я помню ту игру в футбол. Горячее солнце на воде, все глазеют на меня; я смаргиваю слезы, бедро перепачкано кровью, в ушах звенит их смех. Я до сих пор его слышу. Его и несмолкаемое журчание воды.
Я так глубоко погрузилась в воспоминания, что не заметила, как оказалась в центре города. Он вдруг возник, будто по мановению волшебной палочки, и не успела я оглянуться, как уже медленно пробиралась по узким улочкам, заставленным внедорожниками. Теперь я осторожно ехала в сторону церкви и старого моста, и боковым зрением видела пятна розового камня. Я не сводила глаз с дороги перед собой и старалась не смотреть на деревья и реку. Старалась не смотреть, но все равно видела.
Я остановилась на обочине и заглушила двигатель. Бросила взгляд наверх, на деревья и каменные ступени, покрытые зеленым мхом и скользкие после дождя. По телу пробежали мурашки. Перед глазами возникла картина: холодные капли дождя барабанят по асфальту; реку и небо выхватывают из мрака вспышки синих мигалок и молний; изо ртов охваченных ужасом людей вырываются клубы пара; маленького, смертельно бледного, дрожащего мальчика ведет по ступенькам женщина-полицейский. Она держит его за руку, ее глаза широко раскрыты и полны ужаса, она оглядывается по сторонам, подзывая кого-то. Меня по-прежнему переполняют те же чувства, что и в ту ночь: страх и возбуждение. У меня в ушах по-прежнему звучат твои слова: «Ты можешь себе представить, каково это? Видеть, как умирает твоя мать?»
Я отвернулась. Потом завела машину, выбралась обратно на дорогу и проехала по мосту, за которым дорога становилась извилистой. Я вспоминала, где нужный поворот: первый слева? Нет, не этот, следующий. А вот и Милл-Хаус – внушительное каменное строение бурого цвета. По холодной влажной коже снова побежали мурашки, сердце учащенно забилось, и я въехала через открытые ворота на подъездную дорожку.
Стоявший там мужчина смотрел на экран мобильника. Полицейский в форме. Он быстро подошел к моей машине, и я опустила стекло.
– Я Джулс, – сказала я. – Джулс Эбботт. Я… ее сестра.
– О! – смутился он. – Да. Верно. Конечно. Послушайте, – он оглянулся на дом, – там сейчас никого нет. Девушки… вашей племянницы… сейчас нет дома. Я даже не знаю, где… – Он вытащил из-за пояса рацию.
Я открыла дверцу и вылезла из машины.
– Я могу пройти в дом? – спросила я и перевела взгляд на открытое окно в твоей старой комнате.
Я отлично помнила, как ты сидела на подоконнике, свесив ноги наружу. От такого зрелища становилось не по себе.
Полицейский засомневался. Он отвернулся, тихо что-то спросил по рации, после чего снова повернулся ко мне:
– Да, все в порядке. Вы можете войти.
Поднимаясь по ступенькам, я ничего не видела, но слышала журчание воды и чувствовала запах земли – едкий смрад гниющих листьев в тени дома, под деревьями, везде, куда не проникали лучи солнца, и этот запах опять перенес меня в прошлое.
Я открыла входную дверь, ожидая услышать голос мамы из кухни. Я машинально толкнула дверь в том самом месте, где она постоянно цеплялась за пол. Я вошла в прихожую и закрыла за собой дверь – глаза привыкали к темноте, а от внезапного холода кожа покрылась мурашками.
На кухне к окну был придвинут дубовый стол. Тот самый? Похож, но вряд ли он, ведь за столько лет у дома не раз менялись владельцы. Я могла бы узнать точно, если бы залезла под стол и поискала отметины, которые мы с тобой там делали, но от одной только мысли об этом у меня лихорадочно забилось сердце.
Я помню, как по утрам сюда падали лучи солнца. Сев слева, лицом к кухонной плите, можно было насладиться изумительным видом на живописный старый мост. Все отмечали, какой красивый открывался вид, но по-настоящему его никто не видел. Никто не открывал окно и не высовывался наружу, никто не смотрел вниз на старое полусгнившее мельничное колесо, не видел, как играют лучи солнца на поверхности воды, не знал, какой вода была на самом деле – черно-зеленой и заполненной живыми и умирающими существами.
Из кухни я прошла в коридор, мимо лестницы, в глубь дома. Она появилась передо мной так неожиданно, что я невольно вздрогнула: огромные окна выходили на реку, и казалось, что стоит их открыть, как вода из бежавшей внизу реки начнет переливаться через широкий деревянный подоконник.
Я все помню. Все эти годы летом мы с мамой сидели на этом устланном подушками подоконнике, почти касаясь друг друга пальцами ног, с книгами на коленях. Рядом стояла тарелка с бутербродами, хотя она никогда к ним не притрагивалась. Я не могла спокойно смотреть на подоконник – у меня щемило сердце и накатывало отчаяние.
Штукатурку специально сбили, чтобы обнажить кирпичи, и в обстановке была вся ты: на полу восточные ковры, массивная мебель из черного дерева, большие диваны и кожаные кресла, и повсюду свечи. И проявление твоих маний: огромные гравюры в рамах, «Офелия» Джона Милле, красивая и безмятежная, глаза и рот открыты, а рука сжимает цветы; три тела Гекаты Уильяма Блейка; «Шабаш ведьм» Франсиско Гойи, его же «Тонущая собака». Я особенно ненавижу эту картину – бедное животное изо всех сил пытается удержать голову над прибывающей водой.
Я услышала, как зазвонил телефон, и мне показалось, что он звонит из-под дома. Я пошла на звук через гостиную, спустилась на несколько ступенек – там раньше была кладовка, наполненная хламом. Однажды ее затопило, и все там так и осталось под слоем ила, словно дом превращался в русло реки.
Я прошла в помещение, в котором ты устроила мастерскую. В нем находились оборудование для съемки, экраны, напольные светильники и отражатели, принтер, на полу – стопки бумаг, книг и папок, а вдоль стен расставлены шкафы. И конечно, фотографии. Все стены были сплошь завешаны твоими снимками. На первый взгляд могло показаться, что тебя интересуют мосты: «Золотые ворота» в Сан-Франциско, Нанкинский мост через Янцзы, Виадук Принца Эдварда. Но это только на первый взгляд. Дело было не в мостах и не в восхищении шедеврами инженерной мысли. Посмотрев внимательно, поймешь: тут не только мосты, но и зловещая скала самоубийц Бичи-Хед, лес Аокигахара у подножия горы Фудзи, утес Прекестулен в Норвегии. Места, куда отправляются отчаявшиеся люди, чтобы свести счеты с жизнью. Это – храмы отчаяния.
На стене напротив входа развешаны фотографии Смертельной заводи. Их бесконечно много, заводь снята с каждого мыслимого угла, под всеми возможными ракурсами. Зимой она бесцветная и ледяная на фоне сурового черного обрыва, летом – переливается яркими красками, превращаясь в утопающий в пышной зелени оазис, или, напротив, становится унылой и кремнисто-серой под тяжестью нависших над ней туч. Бесчисленные изображения сливаются в одно, отчего начинает кружиться голова. Я чувствую себя там, на вершине обрыва, будто смотрю вниз, на воду, и меня охватывает непреодолимое желание поддаться искушению забвения.
Никки Сейдж
Кто-то совершал смертельный прыжок в воду с обрыва по своей воле, кого-то с него сталкивали. Если бы спросили Никки – чего никто не собирался делать, потому что ее никто и никогда не слушал, – то она бы ответила, что Нел Эбботт столкнули. Но никто не собирался задавать ей вопросы и выслушивать ее ответы, и говорить ей не имело никакого смысла. Особенно полиции. Даже если бы в ее прошлом и не было проблем с блюстителями закона, она бы все равно не могла говорить с ними об этом. Слишком опасно.
Никки жила в квартирке над бакалейным магазином. В действительности комната была всего одна, а кухня и ванная такие крошечные, что с трудом оправдывали свое название. Жила она более чем скромно, но у нее имелось удобное кресло у окна с видом на город, и в нем она сидела, ела и даже иногда спала, потому что в последнее время страдала бессонницей и особого смысла ложиться не было.
Никки сидела и наблюдала за всем происходящим, а если чего-то не видела, то чувствовала. Она что-то почувствовала еще до того, как над мостом синевой начали мерцать звезды. Она не знала, что это Нел Эбботт, во всяком случае сначала. Люди думают, что виде́ния бывают четкими и ясными, но это далеко не так. Никки знала только одно: кто-то снова оказался в воде. Она сидела без света и смотрела: вот мужчина с собаками побежал наверх по ступенькам, затем приехал автомобиль. Не полицейская машина, а самая обычная, темно-синяя. Детектив Шон Таунсенд, подумала она, и была права. Он и мужчина с собаками направились вниз по ступенькам, а потом появилась толпа полицейских на машинах с включенными мигалками, но без сирен. В них не было смысла. Все уже произошло.
Когда встало солнце и она отправилась за молоком и газетой, все только и обсуждали случившееся – второй раз за год. Но когда Никки услышала, что это была Нел Эбботт, она уже знала: второй случай не похож на первый.
Она даже подумывала, не пойти ли к Шону Таунсенду и сразу ему об этом сказать. Но, каким бы приятным и вежливым молодым человеком он ни был, он служил в полиции и оставался сыном своего отца, так что доверять ему не следовало. Никки не стала бы даже думать об этом, не относись она к Шону с симпатией. Он сам пережил ужасную трагедию и бог знает через что прошел, и еще он был добр к ней – единственный, кто отнесся к ней по-человечески во время ареста.
Вообще-то второго ареста, если быть честной. Он случился лет шесть или семь назад. После первого обвинения в мошенничестве она не оставила свою практику, но ограничила ее старыми проверенными клиентами и представительницами сообщества ведуний, которые изредка появлялись, чтобы отдать дань памяти Либби, Мэри и вообще всем утопленницам. Иногда она гадала на картах Таро – пару раз за лето; время от времени ее просили связаться с умершим родственником или одним из утопленников. Долгое время она не афишировала свою деятельность и никаких услуг сама не предлагала.
Но потом ее пособие сократили во второй раз, и Никки решила: надо что-то делать. Один из ребят, работавших в библиотеке на общественных началах, помог ей создать сайт, предлагавший сеансы гадания по 15 фунтов за полчаса. Вполне приличная такса, учитывая, что Салли Морган из телевизора была такой же ясновидящей, как задница Никки. При этом та просила за сеанс в двадцать минут целых 29 фунтов 99 пенсов, причем за эти деньги общалась не сама – всю работу выполнял кто-нибудь из ее «команды медиумов».
Сайт проработал всего несколько недель, а потом в полицию обратился сотрудник управления торговых стандартов и обвинил ее в «непредоставлении письменного отказа от ответственности за возможные последствия, предусмотренного Положениями об охране интересов потребителей». Положения об охране интересов потребителей! Никки заявила, что понятия не имела о необходимости этих документов, но в полиции на это возразили, что закон изменился. А откуда, поинтересовалась она, ей было об этом знать? Что, понятно, всех безумно развеселило. Мол, разве вы не должны были об этом знать? Или вы можете заглянуть только в будущее, но никак не в прошлое?
И только инспектор уголовной полиции Таунсенд – в то время простой констебль – не смеялся вместе со всеми. Он был добр и объяснил, что это связано с новыми правилами ЕС. Правила ЕС! Защита прав потребителей! Было время, когда людей, подобных Никки, привлекали к ответственности (преследованию) по Закону о колдовстве и Закону о лже-медиумах. Теперь же их судьбой распоряжаются европейские бюрократы. Как же низко пали сильные мира сего!
После этого Никки закрыла сайт, зареклась иметь дело с новыми технологиями и вернулась к прежнему порядку ведения дел, но сейчас клиентов практически не осталось.
Надо признать, что смерть Нел выбила Никки из колеи. Она плохо себя чувствовала. Не виноватой, нет, потому что ее вины в этом не было. И все же она продолжала задаваться вопросом: не слишком ли она разоткровенничалась, не слишком ли много рассказала. Но не она положила этому начало. Нел Эбботт уже играла с огнем – она была одержима рекой и ее тайнами, а ничем хорошим подобная одержимость не заканчивается. Нет, Никки никогда не предлагала Нел искать неприятности, она лишь указала ей нужное направление. И потом, разве она не предупреждала ее? Проблема в том, что никто ее не слушал. Никки говорила, что в городе есть люди, которые проклянут ее, едва завидев, – так было всегда. Но никто не хотел ничего слышать и знать, разве не так? Никому не нравилась мысль, что вода в реке отравлена кровью и болью несчастных женщин, подвергнувшихся преследованию; они пили эту воду каждый день.
Джулс
Ты ничуть не изменилась. Мне следовало это знать. И я это знала. Ты любила Милл-Хаус и воду и была одержима теми женщинами, их поступками и оставленными ими близкими. А теперь еще и это! Если честно, Нел, неужели все так далеко зашло?
На втором этаже я нерешительно остановилась у спальни. Потом взялась за ручку двери и сделала глубокий вдох. Я помнила, что мне сказали, но я знала тебя и потому не могла им поверить. Мне казалось, что стоит открыть дверь, и за ней окажешься ты, такая же высокая и худая, и нашей встрече ты будешь совсем не рада.
В комнате никого не было. Казалось, ты только что вышла отсюда – например, спустилась по лестнице, чтобы сварить чашку кофе. И можешь вернуться в любую минуту. В воздухе по-прежнему витал аромат твоих духов – насыщенный, сладковатый и старомодный, наподобие тех, которыми пользовалась мама, – «Опиум» или «Ивресс».
– Нел? – тихо позвала я, будто произносила заклинание, призывающее дьявола.
В ответ – тишина.
Дальше по коридору располагалась «моя комната». Я в ней спала, и она была самой маленькой в доме, как и полагается быть комнате самого младшего в семье. Она оказалась даже меньше, чем я запомнила, и мрачнее. В ней стояла только разобранная кровать, пахло сыростью, как от земли. В этой комнате мне всегда было не по себе. Неудивительно, учитывая, как ты любила меня пугать. Сидя за стеной, ты скребла по штукатурке ногтями, рисовала снаружи на двери разные символы кроваво-красным лаком, писала имена погибших женщин на запотевших оконных стеклах. И рассказывала истории о ведьмах, которых топили в реке, о потерявших надежду женщинах, разбивавшихся о скалы внизу, о перепуганном маленьком мальчике, прятавшемся в лесу и видевшем, как его мать бросилась с обрыва и разбилась насмерть.
Конечно, я не могла об этом помнить. Пытаясь найти в памяти прячущегося маленького мальчика, я вижу только бессмысленные обрывки, похожие на прерванный сон. Ты шептала мне на ухо. И это происходило не холодной ночью у воды. Во всяком случае, мы не жили тут зимой, и холодных ночей у воды не проводили. Я никогда не видела напуганного ребенка на мосту посреди ночи – как бы я, в то время совсем маленькая, сама оказалась там? Нет, это была история, которую рассказала мне ты. Как мальчик прокрался среди деревьев, поднял голову и увидел в лунном свете белое как полотно лицо своей матери, увидел, как она, раскинув руки, бросается в тишине вниз, услышал, как оборвался ее крик при ударе о черную воду.
Я даже не знаю, существовал ли мальчик, видевший, как умирает его мать, или ты все придумала.
Я вышла из своей старой комнаты и направилась в ту, которая раньше была твоей, а теперь, судя по всему, ее занимает твоя дочь. Там царил жуткий беспорядок: одежда и книги разбросаны, на полу валяется влажное полотенце, на прикроватной тумбочке грязные кружки, спертый воздух пропитан табачным дымом и приторным запахом увядших лилий в вазе возле окна.
Я машинально начала уборку. Расправила постельное белье и повесила полотенце сушиться в ванной. Я стояла на коленях, вытаскивая из-под кровати грязную тарелку, когда услышала твой голос, и у меня перехватило дыхание.
– Какого черта ты тут делаешь?
Джулс
Я поднялась с довольной улыбкой, поскольку с самого начала знала, что они ошиблись. Я знала: ты не могла умереть. И вот ты действительно стоишь в дверях и велишь мне убираться к чертовой матери! Тебе шестнадцать или семнадцать лет, ты держишь меня за запястье, впившись в кожу накрашенными ногтями. «Я сказала вон, Джулия! Толстая корова».
Улыбка сползла с моих губ, потому что, конечно, это была вовсе не ты, а твоя дочь, которая очень похожа на тебя в том возрасте. Она стояла в дверях, уперев руку в бок.
– Что ты тут делаешь? – снова спросила она.
– Мне очень жаль, – ответила я. – Я – Джулс. Мы не встречались, но я твоя тетя.
– Я не спрашиваю, кто ты, – отозвалась она, глядя на меня, как на идиотку. – Я спросила, что ты тут делаешь? Что ты ищешь? – Она отвернулась от меня и бросила взгляд на дверь в ванную. – Внизу ждут полицейские, – сообщила она и, не дожидаясь ответа, не спеша направилась по коридору, стуча шлепанцами по кафельному полу.
Я пошла за ней.
– Лина, – сказала я и положила руку ей на плечо.
Она дернулась, будто ошпаренная, и резко повернулась, испепеляя меня взглядом.
– Мне очень жаль.
Она опустила глаза и начала тереть то место, до которого я дотронулась. На ногтях у нее был облезший синий лак, а кончики пальцев выглядели так, будто принадлежали трупу. Она кивнула, не глядя мне в глаза.
– С тобой хотят поговорить полицейские, – повторила она.
Лина оказалась совсем не такой, какой мне представлялось. Наверное, я рассчитывала увидеть растерянного ребенка, который отчаянно нуждался в утешении. Но она, конечно, совсем не ребенок, ей пятнадцать лет, а что касается утешения, то оно ей, похоже, совсем не нужно. Во всяком случае, от меня. В конце концов, она же твоя дочь!
Полицейские ждали на кухне, стоя за столом и глядя в сторону моста. Высокий мужчина с седоватой щетиной и рядом с ним женщина намного ниже ростом.
Мужчина сделал шаг вперед, протягивая руку и не сводя с меня пристального взгляда светло-серых глаз.
– Инспектор уголовной полиции Шон Таунсенд, – представился он и протянул руку.
Я заметила, что его пальцы слегка дрожат. На ощупь его ладонь оказалась холодной и сухой, словно принадлежала пожилому человеку.
– Я очень сожалею о вашей потере.
Так странно было слышать эти слова. Их уже произносили вчера, когда приходили сообщить о случившемся. Я сама едва не сказала их Лине, но теперь они звучали по-другому. «Вашей потере». Я хотела ответить, что это слово неправильное. Она не могла «потеряться». Вы просто не знаете Нел, вы не знаете, какая она на самом деле.
Инспектор Таунсенд не сводил с меня взгляда, ожидая, что я произнесу что-то в ответ. Он возвышался надо мной, худой и с таким острым, как бритва, взглядом, что об него, казалось, запросто можно порезаться, если подойти слишком близко. Я продолжала на него смотреть, когда вдруг заметила устремленный на меня взгляд женщины, полный сочувствия.
– Эрин Морган, – представилась она. – Мне очень жаль.
У нее были оливковая кожа, темные глаза и иссиня-черные волосы. Она зачесала их назад, но из-за непокорных завитков на висках и за ушами все равно казалась растрепанной.
– Сержант уголовной полиции Морган будет вашим контактным лицом в полиции, – пояснил инспектор Таунсенд. – Она будет держать вас в курсе расследования.
– А что, ведется расследование? – спросила я непонятно зачем.
Женщина с улыбкой кивнула и жестом пригласила меня сесть за кухонный стол, что я и сделала. Детективы устроились напротив. Инспектор уголовной полиции бросил взгляд вниз и потер правой ладонью левую руку: движения были быстрыми и судорожными – раз, два, три.
Беседу со мной вела сержант Морган, и ее размеренный, спокойный тон никак не соответствовал тому, что она говорила.
– Тело вашей сестры обнаружил в реке мужчина, гулявший вчера рано утром с собакой. – У нее был лондонский акцент и мягкий, обволакивающий, как дым, голос. – Предварительные данные свидетельствуют о том, что она провела в воде всего несколько часов. – Морган посмотрела на инспектора и снова перевела взгляд на меня. – Она была полностью одета, а все имеющиеся травмы получены в результате падения тела в воду с обрыва.
– Вы считаете, что она оступилась? – Я перевела взгляд с полицейских на Лину, которая спустилась за мной на кухню и теперь стояла, опираясь о столешницу.
Она была босиком, в черных легинсах и серой майке, обтягивающей острые ключицы и маленькую грудь. Вид она приняла безучастный, как будто происходящее ее ничуть не волновало. Словно в нем не было ничего необычного. В правой руке она держала телефон, водя по экрану большим пальцем, а левой обхватывала себя за узкое плечико шириной с мое запястье. Широкий рот, темные брови, грязные светлые волосы, падающие на лицо.
Должно быть, она почувствовала, что я наблюдаю за ней, потому что взглянула на меня, на мгновение расширив глаза, и я отвернулась.
– Ты же не думаешь, что она оступилась? – спросила она, поморщившись. – Это просто невозможно.
Лина Эбботт
Все смотрели на меня, и мне хотелось закричать, велеть им убраться из нашего дома. Моего дома. Это мой дом, он наш и никогда не будет ее. «Тетя Джулия». Я застала ее в своей комнате, когда она рылась в моих вещах, даже не познакомившись со мной. Потом пыталась быть милой и сказала, что ей очень жаль, будто я должна поверить, что ей не наплевать.
Я не спала два дня и не хочу разговаривать ни с ней, ни с другими. Мне не нужна ни ее помощь, ни ее чертовы соболезнования, и я не хочу выслушивать глупые предположения о том, что случилось с мамой, от людей, которые даже не знали ее.
Я пыталась не вмешиваться, но, когда они сказали, что она, судя по всему, просто оступилась и упала, я разозлилась, потому что, конечно, это не так. Не так. Они не понимают. Это не несчастный случай, она поступила так намеренно. Сейчас, наверное, это уже не важно, но мне кажется, что всем нужно как минимум признать правду.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?