Текст книги "Меч Ислама. Псы Господни. Черный лебедь (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mech-islama-psy-gospodni-chernyy-lebed-sbornik-96108.jpg)
Автор книги: Рафаэль Сабатини
Жанр: Морские приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Идемте, – позвал он. – Здесь нам больше делать нечего.
Он шагнул к двери. Просперо отступил в сторону, давая дорогу. На пороге Рейнальдо обернулся и бросил сердитый взгляд на высокую фигуру брата, облаченную в пурпурное одеяние.
– Вы, конечно, остаетесь, Джоваккино, – усмехнулся он.
– Только на минутку, – кротко ответил кардинал и добавил с мягкой иронией: – Не покидайте Генуи, не получив моего соизволения.
Рейнальдо и сыновья в ярости вышли.
Монна Аурелия, прямо и гордо сидевшая в кресле, посмотрела на сына. Ее плотно сжатый рот полуоткрылся.
– Ты вел себя превосходно, – сказала она. – Это я готова признать. Но главное – в том, что этот мальчишка Таддео прав: твои доводы были доводами хитрого адвоката, пренебрегающего истиной. Они не подействовали.
– По крайней мере, родственнички замолчали, – устало сказал Просперо.
– И доводы были убедительны, – поддержал его дядя. Он шагнул вперед, шелестя шелковой мантией, и положил изящную руку на плечо монны Аурелии. – Убедительны, потому что правдивы. Вы несправедливы, Аурелия, говоря так. Легко быть надменным при вынесении приговора, когда это вам ничего не стоит. Рейнальдо показал это. Теперь пусть судит себя по тем жестким меркам, которые сам же и установил, и отказывается от выгод, полученных от того, что он называет предательством. – Кардинал улыбнулся. – Думаете, он так поступит?
– Но предательство остается, – возразила женщина.
– Это как посмотреть, – услышала она в ответ. – Но каковы каноны и чего они стоят с точки зрения христианина? Если на зло всегда отвечать злом, если прощение не будет помогать примирять людей, то нам незачем ждать смерти, чтобы очутиться в аду. – Он посмотрел на Просперо и вздохнул. – Мне неведомы ваши сокровенные побуждения, и я не намерен спрашивать о них. Даже будучи Адорно, я не уверен, что должен осудить ваш поступок, ибо мне кажется, что человек, движимый злобой, должен проявлять осмотрительность. Но как священнослужителю мне все ясно. Я бы предал свой долг, отказавшись восстать против мстительности. Ну а мнение священника более весомо, чем мнение обычного человека. – Он запахнул пурпурный плащ. – Следуйте голосу вашей совести, Просперо, что бы ни говорили люди. Господь с вами. – И кардинал поднял руку для благословения.
Монна Аурелия молчала, пока за прелатом не закрылась дверь. Затем презрительно произнесла:
– Мнение священника! Что проку от него в миру?
Но Просперо не ответил ей. Мнение священника глубоко потрясло его и заставило серьезно задуматься. Увидев, что сын печально понурил голову и молчит, мать заговорила снова:
– Лучше бы рассказать Рейнальдо всю правду.
Просперо очнулся.
– Чтобы он разболтал ее всему свету?
– Но он сохранил бы доверие к тебе.
– Сохранил бы? – Просперо устало провел ладонью по бледному челу. – Разве их презрение имеет какое-то значение? Вы слышали, что сказал кардинал? Разве это не правда? Дядя и кузены раздулись от возмущения, не заметив во мне добродетели, которой, по их мнению, я обязан обладать. Но каковы их собственные добродетели? Принесли ли они хоть одну жертву? Каким образом предлагают они отомстить за поруганную честь Адорно?
Глава XVI
Выбор
Просперо прогуливался со своим дядей Джоваккино в саду кардинала. Азалии, недавно привезенные из Нового Света, открытого генуэзцем, ярко блестели в свете раннего утра.
Смятение, зароненное в душу кардиналом, и унять мог только кардинал.
В исповеди искал Просперо избавления от своих мучительных сомнений и в качестве исповедника выбрал своего дядю.
Сейчас, когда они не спеша прохаживались подле аккуратной самшитовой изгороди, возраст которой измерялся веками, их разговор, касающийся темы исповеди, все еще ни к чему не привел. Сама же исповедь, честная и откровенная, оказалась бесполезной.
– Сын мой, я не могу даровать тебе прощение, – сокрушенно произнес кардинал. – Сперва ты должен выказать стремление к избавлению от порока. Пока ты не выбросишь из головы саму мысль о мщении, ты продолжаешь грешить.
– Нет иного пути, кроме пути бесчестья. – Просперо сказал так в тайной надежде, что будет опровергнут. Но этого не произошло.
– Так может рассуждать человек. Меня же интересует точка зрения Господа. Я ничего более не могу сделать для тебя, дитя, пока ты не дашь мне понять, что в душе твоей произошли перемены.
Итак, притворно кающийся грешник поднялся с колен без отпущения грехов. Но хотя кардинал и не мог более ничего сделать для него как священник, по-человечески он все еще пытался помочь Просперо и с этой целью привел его в сад.
– Из этого трудного положения, в которое ты попал, нет простого выхода. Было бы легче, если бы тебя вдохновляло благочестие. Поставив свой долг перед Богом выше мнений света, ты бы обрел достаточно сил, чтобы перенести осуждение с безразличием. Но твое единственное побуждение заключено в твоих страстях, в мирской любви. Даже отказавшись от мести, которую считаешь сыновним долгом, ты бы отказался не из христианских принципов, а ради собственного удовлетворения. Ты ненавидел бы грех не потому, что грех тебе ненавистен, а из-за того, что он мешает осуществлению твоих желаний.
– Я не говорил всего этого, – возразил Просперо. – Я стою на распутье. То, от чего я должен отказаться, – не месть, а суд над убийцами моего отца. Иными словами, я должен отказаться от своих надежд на счастье. В этом и заключается мой выбор.
– Ты просто выразил другими словами то, что сказал я. Если ты отказываешься от мести потому, что тебе открываются другие возможности, то в чем твоя заслуга?
– Ваше преосвященство не только священник, но и Адорно. Усматриваете ли вы, Адорно, заслугу в том, чтобы отказаться от справедливого возмездия?
– В Писании сказано: «Мщение – Мой удел». Таков ответ священнослужителя. Это закон Господа. Мирянин не может быть освобожден от его соблюдения, за исключением случаев, когда подвергается опасности его душа.
– Вы хотите, чтобы я поверил, что, и не будучи священником, вы советовали бы мне простить Дориа?
Кардинал ласково улыбнулся:
– Как Адорно, возможно, и не посоветовал бы. Но поскольку я все равно был бы не прав, какое это имеет значение? Хотя я и служитель Господа, но я все же и Адорно. Я все же брат твоего отца. И клянусь тебе, что не жажду крови Дориа. Но поскольку я слаб и подвержен страстям… как и все, я бы не сказал, что не желаю мести даже как священнослужитель. Если, разумеется, на Дориа и впрямь лежит ответственность за убийство.
Просперо в изумлении остановился.
– А разве он невиновен?
Кардинал тоже остановился и провел узкой изящной ладонью по верху самшитовой изгороди, на которой все еще алмазно искрилась роса. Отняв влажную руку, Джоваккино вдохнул ее аромат.
– Я считаю, что нет. Говорить, что Дориа – убийцы твоего отца, было бы преувеличением. Самое большее, что можно утверждать с уверенностью, – это что Антоньотто погиб в результате некоторых их действий, целью которых не было лишение его жизни или, если уж на то пошло, занимаемой им должности. Насколько я знаю, Андреа Дориа желал сохранить ему жизнь. Рано утром после вашего побега он высадился на берег с войсками.
– Для того чтобы защитить жизнь моего отца? – Просперо произнес это едва ли не с насмешкой.
– А для чего же еще? Чтобы уничтожить его, Дориа достаточно было ничего не предпринимать.
Ответ был столь убедителен, что Просперо пришлось согласиться.
– Он обещал обеспечить сопровождение, – вспомнил Просперо. – Почему же мне так и не сказали, что он сдержал свое слово?
Кардинал улыбнулся.
– Твоя ненависть привлекает к тебе только врагов Дориа, которые хотели бы лишь пуще прежнего разжечь твою злобу.
– А их союз с Фрегозо? А отставка моего отца?
– Возможно, его принудил король Франции. У Дориа была одна цель – освобождение Генуи, и он полагал, что король Франциск будет содействовать этому. Король нарушил свои обещания.
– Так говорил Дориа. Вы верите этому?
– Я знаю, что это правда. Я приложил много усилий, чтобы удостовериться. – На аскетическом лице кардинала появилась примиряющая улыбка. – В конце концов, я Адорно и счел себя обязанным выяснить правду. Надеюсь, это тебе поможет.
– Мне нужны доказательства.
Его преосвященство понимающе кивнул.
– Ищи их, и Господь поможет тебе… Тогда ты сможешь мстить из чистых побуждений, а не делать жажду возмездия предметом меновой торговли. Таким образом ты примиришься с Господом и сможешь встретить Судный день со спокойной совестью.
Однако, каким бы ни оказалось окончательное и непредсказуемое пока решение, душевное спокойствие было еще недоступно Просперо, совсем запутавшемуся из-за Джанны и из-за того, что злоупотреблял обманом, жертвой которого становилась она. Он был склонен согласиться с кардиналом, что обвинение в убийстве несостоятельно. Он вынашивал это обвинение, основываясь на догадках, при тщательном рассмотрении оказавшихся беспочвенными. Во враждебности Филиппино и преступном принуждении его к тяжкому труду Просперо мог бы увидеть злость, вызванную страхом перед возможной местью. Понемногу это становилось ясным и могло бы быть еще яснее, не отбрось Просперо доводы рассудка, сочтя их плодом своего воображения.
Хмурый и терзающийся, стоял Просперо на другой день на берегу, дожидаясь высадки императора. Герцог Мельфийский указал ему одно из самых почетных мест среди знати и военачальников.
Под грохот орудий, фанфары и громкие возгласы толпы Карл V сошел на берег с огромной позолоченной галеры, которая в великолепии флагов и вымпелов ввела сопровождающую флотилию в порт, щедро украшенный по такому случаю знаменами.
Вдоль Рипа, позади сверкающих шеренг войск, бурлила плотная шумная толпа генуэзцев на фоне гобеленов, расшитых золотом и серебром транспарантов, развевающихся знамен, преобразивших лавки и дома, расположенные вблизи порта. На расчищенной солдатами площадке главы округов с присущим им чувством превосходства выстроились в шеренгу, над которой развевался белый стяг с изображением креста и грифона.
Император ступил на мол Кариньяно, где была воздвигнута триумфальная арка с начертанным на ней приветствием самому могущественному в мире монарху.
Император легко спустился с галеры по короткому, застланному ковром трапу. Внизу его ожидал Дориа с двумя десятками вельмож, которым он оказал честь, пригласив сопровождать его. За ними расположился новый дож в расшитой золотом одежде, а также сенаторы в пурпурных облачениях и тридцать трубачей в красных и белых шелках, чьи серебряные, украшенные флагами инструменты звонко трубили салют.
Высокая худощавая фигура юного монарха резко выделялась на фоне пышной свиты придворных, сходивших вслед за ним на берег. Он был одет во все черное, и единственными его украшениями были знак Золотого руна[23]23
Речь идет о знаке ордена Золотого руна – рыцарского ордена, учрежденного в 1430 г. в городе Брюгге, во Фландрии, герцогом Бургундским Филиппом Добрым. Знаком ордена является изображение похищенного аргонавтами в Колхиде золотого руна в виде сделанного из золота барашка.
[Закрыть] с бледно-голубой лентой на груди и расшитый жемчугом высокий воротник плаща. Король был превосходно сложен; считалось, что у него самые стройные ноги в Европе. Но этим его краса и исчерпывалась. Его продолговатое лицо было болезненно-бледным. Его брови, скрытые сейчас круглой бархатной шляпой, были красивы и величественны, его глаза, в тех редких случаях, когда смотрели очень пристально, казались яркими и выразительными. Однако нос его был непомерно длинен, и создавалось впечатление, что он торчит в сторону. Его нижняя челюсть, покрытая жиденькой щетиной, сильно выдавалась вперед, а губы, пухлые, бесформенные, постоянно приоткрытые, придавали лицу туповатое и бессмысленное выражение.
Протянув свою красивую руку, на которой не было ни одного кольца, император поднял с колен Дориа, затем стоя выслушал приветствие, прочитанное по-латыни архиепископом Генуи. Император невнятно пробормотал короткую ответную речь, стоя на шаг впереди двух своих ближайших сопровождающих, из которых один, в огненно-красных одеждах, был его духовник, кардинал Гарсиа де Лойаза, а второй, одетый скромно, как и подобает императорскому наставнику, – Альфонсо д’Авалос, маркиз дель Васто. Его внимательные глаза отыскали Просперо и приветливо ему улыбнулись.
Герцог Мельфийский коротко представил своих племянников, Джаннеттино и Филиппино, за ними последовал, как и подобало капитану неаполитанского флота, занимающему высокий пост по императорской службе, Просперо Адорно. Дориа был щедр на похвалы:
– Мессир Просперо Адорно уже заслужил благоволение вашего величества.
– Благодарение Богу, – произнес, слегка заикаясь, его величество, – те, кто нам служит, не остаются без вознаграждения.
Улыбнувшись и кивнув, он хотел было проследовать дальше, сочтя такую милость достаточной наградой, но его задержал Альфонсо д’Авалос.
– С вашего милостивого разрешения, сир, это тот самый Адорно, который одержал победу при Прочиде, коей ваше величество изволили восхищаться.
– Так! Так! Спасибо, маркиз, что напомнили. – Король удостоил Просперо внимательного взгляда своих царственных очей. – Я рад поздравить себя с тем, что у меня есть такой офицер. Я бы желал поближе познакомиться с вами, синьор!
Он прошел мимо, увлекая за собой Дориа, навстречу приветствиям дожа и – более кратким – гонфалоньеров[24]24
Гонфалоньеры – в итальянских городах XIII–XV вв. должностные лица, возглавлявшие ополчение городского квартала.
[Закрыть]. Глотки генуэзцев исторгали восторженный рев, славя того, в ком они видели своего освободителя. Под этот рев, звучавший в его ушах подобно орудийному залпу, юный император уселся на белого мула, покрытого роскошными пурпурными попонами, поднялся по крутым улочкам, в изобилии увешанным знаменами, миновал особняки, украшенные гирляндами из дорогих материй и ковров, и проследовал к кафедральному собору, где его прибытие в Геную было отмечено благодарственным молебном. По его завершении отправился на своем белом муле во дворец Дориа, где во время пребывания ему был оказан достойный прием.
Ночью, когда вся Генуя праздновала великое событие, герцог Мельфийский устроил пир, за которым последовали восточный маскарад и бал.
За столом справа от Просперо сидела монна Джанна, а по левую руку – девушка из семейства Джустиньяно. И если Леоноре Джустиньяно его замкнутость была безразлична, то Джованна Мария Мональди казалась встревоженной.
– Джаннеттино сказал мне, что, сойдя с корабля, император отметил вас особой похвалой? – спросила она.
– Джаннеттино, по-видимому, был доволен.
– А вы?
– Я? Да, наверное.
– Вы не очень-то разговорчивы. И почему вы насмехаетесь над Джаннеттино?
– Оттого, что я понимаю теперь, чего стоит любовь ко мне этих ваших сводных кузенов.
– Но почему бы им не любить вас? Может быть, стоит похоронить прошлое?
– Для этого нужна слишком глубокая могила, – ответил Просперо.
– Но они сами вырыли ее. Вам остается только поставить надгробие.
– Боюсь, оно тяжеловато, и мне не хватит сил.
– Я помогу вам, Просперо, – пообещала она и вновь заговорила о той благосклонности, которую проявил к нему император. – Я была так горда, когда узнала об этом. Неужели вы сами не гордитесь, Просперо?
– Горжусь? Почему бы и нет?
Он заставил себя играть ненавистную ему роль. Посмотрев на нее, улыбнулся:
– Разве может быть иначе, если менее чем через неделю мне придется покинуть вас?
– Так вот в чем причина!
– Разве она недостаточно серьезна?
– Если вы говорите, значит это так. – Судя по ее вздоху, она испытывала скорее надежду, чем уверенность.
Позже, во время танца, к ней вернулись дурные предчувствия – слишком уж безрадостно и механически двигался Просперо. Он был в мрачном настроении, которого не могли рассеять даже новые прилюдные изъявления благосклонности императора.
Альфонсо д’Авалос, привлекавший к себе наибольшее внимание генуэзцев благодаря своей яркой личности, солдатской славе и известному влиянию при дворе Карла V, отыскал Просперо, чтобы проводить к своему патрону.
Его величество беседовал с Просперо достаточно долго, чтобы дать пищу для пересудов. Он опять говорил о Прочиде и требовал от Просперо более точных подробностей, чем те, которые были ему уже известны.
Этот безгранично властолюбивый монарх, над чьими владениями не заходило солнце, обладал истинно рыцарским духом, совсем не похожим на показное театральное благородство короля Франциска. Отличаясь мужеством, он тонко и безошибочно поощрял эту черту в своих сторонниках, дальновидно ставя ее превыше всех других качеств, ибо прекрасно знал, сколь она ему полезна. Именно мужество Андреа Дориа соблазнило императора во что бы то ни стало заполучить генуэзского моряка к себе на службу. Король разглядел мужество и дерзость в действиях Просперо в битве при Прочиде, исход которой немало польстил честолюбию императора. Вот почему он был так расположен к юному генуэзскому капитану.
Император дотошно выспрашивал его о количестве, качествах и оснащении неаполитанских галер и, выяснив, какую мощь успел придать Просперо эскадре со времени своего назначения, великодушно выразил удовлетворение не только тем, что так много сделано за столь короткое время, но и щедростью неаполитанцев. При этом Просперо улыбнулся:
– Сир, они не очень-то потратились. Семь из двенадцати галер принадлежат мне, они построены, оснащены и вооружены за мой счет.
Его величество вздернул брови. Взгляд стал значительно менее дружелюбным. Однако д’Авалос, до сих пор бывший сторонним наблюдателем, быстро вмешался:
– Мой друг Просперо, подобно моему господину герцогу Мельфийскому, следует обычаю итальянских кондотьеров.
Своевременным напоминанием д’Авалос хотел ослабить недовольство императора либо вовсе устранить его причину.
– Но наше соглашение с герцогом Мельфийским определенно предусматривает, что он предоставляет нам свои войска и галеры тоже, – еще более неразборчиво, чем обычно, пробормотал его величество. Он заикался, и речь его звучала сбивчиво. – С вами, синьор, у нас нет такого договора. Я лишь заручился вашей поддержкой.
– Простите, сир. Договор имеется. Его высочество принц Оранский позаботился заключить его от имени вашего величества. Я вместе с моими галерами принят на службу вашего величества на пятилетний срок. Надеюсь служить вашему величеству до тех пор, пока способен стоять на палубе.
Король встрепенулся.
– Буду надеяться, что вы продолжите службу столь же успешно, как и начали ее.
Д’Авалос вновь позволил себе замечание:
– Если бы Просперо составил более осторожный план, то при Амальфи все было бы по-другому. Впрочем, в тогдашней обстановке все могло бы кончиться иначе, не окажись двое из капитанов трусами.
Король пожелал узнать об этом более подробно и был поражен.
– Нынче утром я поздравил себя с тем, что вы числитесь среди моих капитанов. Я даже не знал, как мне повезло. Я полагал, что у меня в Генуе служит первый капитан нашей эпохи, но я не знал, что у меня же служит и второй!
– Они могут поменяться местами, сир, еще до окончания всех наших походов, – сказал улыбающийся д’Авалос.
Услышав эту шутку, император нахмурился. Его доверие к Дориа пошатнулось, хотя и совсем немного.
– Глупо лелеять несбыточные надежды. Давайте удовлетворимся тем, что имеем, и посмотрим, как обстоят дела, чтобы знать, с чем нам двигаться дальше, – сказал император и почти резко добавил: – Мессир Адорно, вы можете идти.
Затем, увидев, что Просперо спешит откланяться, Карл произнес более мягким тоном:
– Я в долгу перед вами, как и перед вашим отцом. Герцог Мельфийский напомнил мне, что Адорно пострадал за свою преданность мне. Это не будет забыто, и я должен подумать, что тут можно сделать.
Услышав эти ободряющие слова, Просперо удалился. Разговор с королем, долгий и доверительный, несомненно, придал ему вес в глазах общества, что, однако, не подняло ему настроения. Все это вообще не имело бы значения, если бы не слова императора о том, что именно от Андреа Дориа его величество узнал об участи, постигшей Антоньотто Адорно. Подтверждалось предположение кардинала Адорно о том, что Дориа оказался жертвой обстоятельств, сложившихся в результате вероломства короля Франциска, и что проявления враждебности Дориа к Адорно, вызванные его претенциозными намерениями, были ложны: просто Просперо исходил из домыслов, которые могли оказаться слишком скороспелыми. Если это действительно так и на плечах Просперо не лежит бремя долга отмщения, значит он может с успехом продвигаться к вершине. Но хотя это и было его заветной мечтой, он не позволил себе проникнуться столь утешительной мыслью.
Его авторитет, укрепившийся этим вечером, продолжал неуклонно расти в течение всего визита императора. Увеселения и пиры порой перемежались официальными церемониями. Во время одной из них было созвано закрытое совещание, на которое император собрал, помимо Андреа Дориа, лишь полдюжины человек. Джаннеттино присутствовал, а Филиппино не пригласили. Совещание было посвящено грядущему походу, и выступление Просперо прозвучало горячо и убедительно. Он увидел, что Дориа великодушно поддерживает его, без той мелочной ревности, с которой старый капитан мог критиковать молодого, если бы звезда последнего засияла слишком ярко.
Если Просперо и вызвал чью-либо зависть своим быстрым восхождением, то никто этой зависти не выказал. Однако члены его собственного семейства начали презирать его. Кузен Таддео, встретившись однажды с Просперо на улице, облек это презрение в такие слова:
– Ты с каждым днем все больше раздуваешься, как жаба в болоте. И в воде, от которой ты распухаешь, утонула твоя честь.
Просперо скрыл ярость под напускной веселостью:
– Хлебни и ты, Таддео. И станешь такой же гладкий и блестящий.
На следующий день другой дальний родственник, встретив Просперо, сорвал с себя шляпу и насмешливо поклонился.
– Снимаю шляпу перед тем, кто так высоко стоит в глазах императора и Дориа… и так низко – в глазах людей чести. Не забудь трагедию Икара[25]25
Икар – в древнегреческой мифологии сын искусного мастера Дедала. Чтобы спастись из плена с острова Крит, Дедал сделал для себя и сына крылья, скрепленные воском. Икар поднялся на этих крыльях слишком высоко в небо, приблизившись к солнцу. От жара воск растаял, крылья разлетелись на куски, а Икар упал в море и утонул.
[Закрыть], кузен. Ты слишком приблизился к солнцу.
– Твое счастье, что я даже не могу разглядеть тебя оттуда, – только и бросил ему Просперо, проходя мимо.
Однако насмешки больно ранили его. К счастью, дурные мысли быстро вытеснялись заботами, связанными с предстоящим походом, которым Просперо был увлечен, пожалуй, больше чем нужно. Под предлогом подготовки он, насколько это было возможно, избегал появляться на празднествах, посещать которые было желательно из-за присутствия императора. Там Просперо чувствовал себя не в своей тарелке отчасти из-за выпадов и оскорблений со стороны фракции Адорно, отчасти из-за лицемерия, которое приходилось проявлять по отношению к Джанне. Оказалось, что отлучки капитана еще более поднимают его в глазах императора. Его величество, зная о причинах, нахваливал усердие Просперо, заставляя его еще более остро ощущать собственную низость.
– Хотел бы я, чтобы все мне так служили, – говорил император дель Васто.
Васто, верный своему другу, отвечал:
– Так вам служат все, кто может сравниться с Просперо Адорно.
– К сожалению, таких не много… Передайте ему мое пожелание: пусть отдохнет сегодня вечером. Я хочу видеть его на пиру у адмирала.
Был канун отплытия, и этот пир, которым Дориа намеревался затмить все предыдущие, должен был начаться сразу после наступления сумерек в ярко освещенных садах дворца Фассуоло. Маленькая группа гостей, состоявшая из Просперо, Джанны и герцогини Мельфийской, оказалась в компании блистательных патрициев, приглашенных на ужин с императором в пышно убранной и залитой светом беседке на краю сада. Пол здесь был деревянный, а на нем лежали восточные ковры. Беседка стояла у воды. Под образующими своды ветвями, увитыми цветами и несущими целые гирлянды мягко светящих ламп, стоял длинный стол, за которым могло разместиться пятьдесят гостей.
На белоснежных скатертях и венецианских кружевах отборный хрусталь из Мурано искрился рядом с сияющими золотыми тарелками, массивными золотыми и серебряными канделябрами, сработанными в мастерских Флоренции, тяжелыми золотыми блюдами с конфетами из Испании и заморскими фруктами.
Прямо из-под ног гостей – казалось, прямо из-под земли, на которой стояла беседка, – каким-то непостижимым образом лились звуки музыки. Множество облаченных в шелка и тюрбаны слуг-мавританцев были готовы подать нежнейшее мясо и отборнейшие рейнские вина, заслужившие похвалу самого императора.
И тут беседка внезапно тронулась с места. Покинув пределы сада, она медленно двинулась по темной мерцающей воде. Легкий ветерок смягчал духоту летней ночи.
Удивленные и очарованные гости поняли, что находятся на палубе галеры, столь искусно убранной ветвями, что до сих пор этого никто не замечал. Гости настроились на возвышенный лад, вино текло рекой, веселье нарастало. Очарованный император повеселел и позволил себе расслабиться. Он жадно ел и пил, предаваясь своим привычкам, которые со временем привели его к мучительной подагре.
После этого банкета на воде по городу разнеслись невероятные слухи. Одни, восхищаясь великолепием герцога Мельфийского, а другие – высмеивая его тщеславие, говорили, что золотые тарелки, по мере того как с них исчезла пища, выбрасывались слугами прямо в море. Насмешники добавляли, что корабль был окружен специальной сетью, так что это сокровище было тайком выловлено.
Вы найдете упоминание об этом в той части «Лигуриады», где Просперо описывает помпезность, с которой были обставлены визит императора и увеселения в Генуе. Это не значит, что все сказанное надо воспринимать как исторический факт. Однако почти непревзойденная роскошь пира засвидетельствована надежными людьми, равно как и царившее на том пиру веселье.
Даже Просперо под влиянием окружения оживился и перестал хмуриться. Джанна с сожалением отметила отсутствие матери Просперо и сказала, что ей, как будущей невестке, следовало бы нанести визит монне Аурелии.
– Возможно, недомогание мешает ей прийти, – сказала Джанна, – но вряд ли она настолько больна, чтобы запретить мне навестить ее, как того требует мой долг. Не лучше ли, Просперо, сказать мне правду?
Он поднял кубок, задумчиво разглядывая его содержимое.
– Но ведь ты знаешь правду.
– Конечно, – согласилась она. – Монна Аурелия не одобряет наш союз. Она по-прежнему настроена против семейства Дориа.
– Ей пришлось много страдать, – заметил Просперо.
– Тебе тоже досталось.
– Я более стоек.
– Ах! Так ты и вправду простил? Ты оставил мысль о мщении?
В последний раз он пустил в ход свою старую уловку:
– Разве я сидел бы здесь, будь иначе?
– А ты здесь?
Он рассмеялся:
– Меня можно видеть и осязать. Потрогай меня рукой.
– Существует нечто невидимое и неосязаемое. Из этого нечто и состоит человек. Твое тело здесь, рядом со мной. Но твоя душа последнее время слишком далеко. Ты подобен туману, рассеянному и неуловимому. Это расстраивало меня, хотя я и испытывала радость от мысли, что могу быть чем-то полезна нам обоим.
От этого признания у Просперо кольнуло в сердце. Внезапно он почувствовал, что стоит на распутье. Он должен выбрать дорогу, сделав это честно и открыто. Либо принять доводы кардинала и примириться по-настоящему, непритворно, либо, отбросив мерзкое коварство, открыто объявить себя беспощадным врагом Дориа.
Он поставил бокал на стол и чуть повернул голову, глядя Джанне в лицо. Веселящиеся сотрапезники не обращали на них внимания, и голос Просперо тонул в гомоне, гвалте и смехе.
– Что могло бы сделать вас счастливой, моя Джанна?
Серьезные и мечтательные глаза ее на бледном овальном лице пристально рассматривали его.
– Возможно, ответ на мой вопрос. Я должна получить его, чтобы разобраться в себе. – И она повторила: – Ты больше не хочешь мстить? Прошлое действительно забыто?
Он невозмутимо выдержал ее пытливый взгляд. Его подвижные губы тронула легкая улыбка.
– Прошлое действительно забыто, – уверил он ее, поскольку только что сделал окончательный выбор. И тут же, будто в награду, к нему вернулись спокойствие и безмятежность. Он словно сбросил с себя какой-то мерзкий кокон, сковывавший движения, и вновь стал свободным, преданным и пылким возлюбленным. Почувствовав это, Джанна впервые за последнее время ощутила себя счастливой.
Просперо завел речь о свадьбе, которая состоится после его возвращения из похода на мусульман. До сих пор он боялся, казалось, затрагивать эту тему, но сейчас в его радостных словах были слышны такие благоговение и трепет, что Джанна впала в восторженный экстаз. Заметив, что они оживленно беседуют, синьор Андреа издалека многозначительно улыбнулся им, словно давая свое благословение, а потом поднял и осушил за них бокал рейнского.
Позже, гораздо позже, когда кончился пир, погас свет и ушли все гости, Джанна пожелала адмиралу доброй ночи. Он наклонился к ней:
– Твои глаза сияют счастьем, Джанна. Я надеюсь, ты довольна мной?
С дрожью в голосе она ответила:
– Да.
– Я рад, что ты счастлива. Твой Просперо достоин тебя, а это – высокая похвала. Насколько я его знаю, он вернется к тебе домой увенчанный лаврами.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?