Читать книгу "Йеллоуфейс"

«Последний фронт» начинает попадать во всевозможные списки с названиями вроде «Десять лучших книг лета», «Долгожданные дебюты» или, что вообще невероятно, «15 книг для летнего чтения на пляже от “ПопШугар”». «Не каждый захочет читать о Первой мировой войне на пляже, – шучу я в Твиттере. – Но если вы такие же чокнутые, как я, то этот список, возможно, придется вам по вкусу!»

Моя книга отмечена даже национальным книжным клубом, возглавляет который симпатичная белая республиканка, известная в основном тем, что является дочерью видного политика-республиканца. Мне это доставляет некоторый дискомфорт, но потом я прикидываю: если читательская база книжного клуба состоит в основном из белых республиканок, то, может, роман как раз послужит расширению их кругозора?

В Великобритании «Последний фронт» включили в «Ридаголикс Бук Бокс». Я и не знала, что книжные боксы так популярны, но, судя по всему, сервисы типа «Ридаголикс» рассылают книги в красивых коробках с мерчем десяткам тысяч покупателей в месяц. Само издание «Последнего фронта» будет с неровным обрезом, к нему прилагается тоут из эко-кожи, нефритовый брелок со знаками зодиака (за отдельную плату можно пройти онлайн-тестирование, чтобы определить свою принадлежность к тому или иному знаку), а также набор этично произведенных зеленых чаев с Тайваня.

«Барнс энд Нобл» решает выпустить эксклюзивное издание с автографом, а потому за четыре месяца до релиза мне на квартиру доставляют восемь гигантских коробок с «бонусными» листами, которые с моим автографом будут вклеены в свежеизданные книги. Подписание тысяч бонусных листков занимает целую вечность, и следующие две недели я провожу вечера за «наливанием/подписанием»: передо мной телевизор, справа кипа листов, слева бутылка мерло; я смотрю вполглаза «Империю гламура» и размашисто вывожу «Джунипер Сонг».

«Является ли все это свидетельством того, что готовится бестселлер?» – гадаю я. Пожалуй, да. Почему никто сразу не говорит, насколько важна твоя книга для издателя? Перед выходом своего «Платана» я лезла из кожи вон, давала интервью в блогах и подкастах, надеясь, что чем больше стараний я вложу в раскрутку, тем щедрее издатель воздаст мне за усилия. Но теперь видно, что усилия автора не имеют с успехом книги ничего общего. Бестселлеры утверждаются. Ничто из того, что делаешь ты, не имеет значения. Ты лишь пожинаешь плоды.

ПЕРВЫЕ ОТЗЫВЫ НАЧИНАЮТ ПОСТУПАТЬ ЗА пару месяцев до релиза.

У меня входит в привычку ежевечерне просматривать свежие обзоры на Гудридс, просто чтобы слегка повысить уровень серотонина. Авторам советуют никогда туда не заглядывать, но никто этому совету не следует; никто не в силах устоять перед соблазном посмотреть, как приняли книгу. В любом случае «Последний фронт» справляется; средний показатель отзывов составляет здоровые 4,89, а большинство из них настолько положительные, что случайно затесавшаяся «троечка» меня почти не смущает.

Но однажды ночью я замечаю нечто такое, от чего у меня замирает сердце.

Одна звезда. Свою первую «единицу» «Последний фронт» получает от некой Кэндис Ли.

Да ну. Я перехожу к ее профилю, надеясь, что это простое совпадение. Но нет: Кэндис Ли, Нью-Йорк, работает в издательстве. Любимые авторы: Кормак Маккарти, Мэрилин Робинсон и Джумпа Лахири. На Гудридс активничает не особо – последняя рецензия была на сборник стихов 2014 года, – а значит, все это не случайно. Не просто пальчик с клавиши соскользнул. Кэндис явно приложила усилия, чтобы авторизоваться и поставить моей книге одну звезду.

Неверными пальцами я делаю скриншот рейтинга и отправляю его своему редактору.

«Даниэла, привет.

Да, знаю, ты советовала не соваться на ГР, но мне это переслал друг, и я слегка обеспокоена. Кажется, нарушена профессиональная этика. Думаю, технически Кэндис в свободное от работы время имеет право рецензировать мою книгу, и ей никто слова не скажет, но после того случая с бета-ридером это выглядит преднамеренным…

С ув., Джун»

Даниэла откликается уже рано утром:

«Спасибо, что дала мне знать. Это весьма непрофессионально. Будем улаживать по внутреннему регламенту».

Я уже достаточно пообщалась с Даниэлой, чтобы по тону письма различать, когда она раздражена. Короткие, отрывистые фразы. Без всяких там «здрасте / до свидания». Она в бешенстве.

Это хорошо. Горячее чувство мщения пружиной скручивается в животе. Кэндис того заслуживает – если отбросить в сторону всю хрень с бета-ридерами, какой дебил стал бы вот так измываться над чувствами автора? Разве ей неизвестно, какое это напряжение и страх – выпускать книгу? На мгновение я расслабляюсь, представляя, как гремит сейчас «Эдем» и какие молнии сверкают в его офисе. И хотя я никогда не скажу такого о другой женщине вслух – в книгоиздании нам и так трудно, – но я надеюсь, эту суку теперь уволят.

6

МЕСЯЦЫ СТАНОВЯТСЯ НЕДЕЛЯМИ, НЕДЕЛИ – днями, а затем книга выходит.

В прошлый раз я на собственном горьком опыте убедилась, что для большинства писателей день, когда книга поступает в продажу, – это день великого разочарования. За неделю до выхода кажется, что начался обратный отсчет до чего-то грандиозного, с фанфарами и немедленным признанием критиков, что ваша книга взлетит на вершину всех рейтингов и останется там. Но все это, как показывает опыт, во многом фикция. Разумеется, приятно на первых порах заходить в книжные магазины и видеть там свое детище на полках (правда, если вы не главный хит сезона, вашу книжку сунут на полку к другим книжкам, и на этом все закончится, – если ее вообще возьмут в продажу, конечно). Но другой обратной связи нет. Люди, купившие книгу, еще не успели ее прочесть. Большинство продаж осуществляется по предзаказам, поэтому ни на Амазоне, ни на Гудридс, ни на любом другом сайте, который вы шерстили как маньяк весь предыдущий месяц, реального движения нет. Внутри вас клокочет неуемная надежда и энергия, но… абсолютно безвыходно.

Когда книга проваливается, единого момента осознания тоже нет. Есть только тысяча разочарований, громоздящихся одно на другое по ходу дней, когда вы ревниво сравниваете собственный уровень продаж с показателями других авторов. Когда всякий раз после того, как вы заглянули в местный книжный, глаза продолжает мозолить один и тот же подписанный, но так и не проданный экземпляр на прилавке. От вашего редактора сочится лишь скудная струйка сообщений типа «продажи несколько ниже, чем ожидалось, но будем надеяться, что они подрастут», а затем и вовсе наступает полное, непроницаемое молчание. Остается только гнетущее чувство тоски и уныния, пока горечь не становится неодолимой; пока вы не начинаете ощущать себя дурой из-за того, что вообще поверили, будто можете стать писателем.

Так что после выхода «Платана» я научилась не питать чрезмерных надежд.

Однако сейчас все обстоит иначе. Я вновь убеждаюсь, что писатели вроде Афины живут в совершенно другом мире. Утром в день релиза «Эдем» присылает мне здоровенный ящик шампанского. «Поздравляю! – значится в записке от Даниэлы. – Ты это заслужила».

Я достаю бутылку из обертки и с ней в руках делаю селфи, которое выкладываю в Инстаграм* с подписью: «ВОТ ОН, ТОТ ДЕНЬ! Сама не своя от волнения и благодарности. Счастлива иметь лучшую команду на свете!» За час получаю две тысячи лайков.

То, как накапливаются эти сердечки, дает прилив серотонина, который я ждала в день старта. Все утро незнакомые люди продолжают тегать меня в поздравительных постах, отзывах и фотках моей книги на стенде новинок в «Барнс энд Нобл» или рекламируют ее в своих независимых книжных лавках.

Одна владелица книжного выкладывает селфи с целой пирамидой моих книг и подписью: «НАСТРОЕНА ПРОДАТЬ 100 шт. “ПОСЛЕДНЕГО ФРОНТА” В ПЕРВЫЙ ЖЕ ДЕНЬ! СМОТРИТЕ!!»

Здравый смысл подсказывает, что соцсети – плохой показатель оценки того, насколько активно раскупается книга. Например, Твиттер не отражает всего книжного сообщества, а книги вирусятся в нем из-за стараний команды автора. Количество лайков от подписчиков необязательно влияет на продажи.

Но разве весь этот шум не должен чего-то означать? Обо мне говорит Эн-пи-эр[13]13
  National Public Radio – некоммерческая медиаорганизация в США.


[Закрыть], пишет «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост». С «Платаном» мне повезло хотя бы добиться рецензии от «Киркус»[14]14
  Kirkus Reviews – периодическое издание США, посвященное рецензированию литературы.


[Закрыть] (немногим больше, чем краткий пересказ сюжета). Тем временем о «Последнем фронте» все говорят так, будто знают, что это будущий хит. Интересно, не является ли это знание последней частью тайного плана, по которому работает отрасль? Что, если популярные книги становятся таковыми потому, что в какой-то момент все просто решили, что именно эта книга – самая громкая новинка сезона?

Я рада, что судьба на моей стороне.

На этот вечер у меня запланирована презентация в «Политикс энд Проз», возле станции метро «Уотерфронт». Я бывала здесь с десяток раз в качестве посетительницы. Это такой книжный магазин, где во время своих промотуров выступают экс-президенты и всевозможные ВИПы; несколько лет назад я ходила сюда на чтения Хилари Клинтон. Здесь, кстати, проводила презентацию своего дебюта и Афина. Когда Эмили сказала, что забронировала под меня «Пи энд Пи», я завизжала прямо в монитор.

Прежде чем войти в эти двери, необходимо собраться с духом. Помнится, издатель «Платана» в свое время организовал мне «глобальный тур» по ряду городов; при этом аудитория в книжных, где проходили встречи с автором, не превышала десяти человек. И это больно, поистине мучительно – осиливать чтение и ответы на вопросы, когда люди посреди твоего монолога еще и уходят. Хуже только сидеть после мероприятия и подписывать стопку нераспроданных книжек, в то время как директор магазина суетится и неловко оправдывается, что все дело в праздниках, что все заняты покупками, что времени на рекламу не хватило, поэтому пришло так мало людей. После второго магазина я хотела все это прекратить, но отменить тур еще позорней, чем проживать его минута за минутой, когда сердце все время замирает в тоскливом осознании твоей нелепости и тщетности твоих надежд. Однако этим вечером в магазине яблоку негде упасть – мест так мало, что люди сидят, скрестив ноги, в проходе. Я едва сдерживаюсь, чтобы не уйти. Мнусь в дверях, проверяя в телефоне дату и время, потому что такого просто не может быть. Я точно не перепутала дату своих чтений с визитом Салли Руни? Но, заметив меня, директор магазина приглашает пройти в кабинет, где предлагает бутылочку воды и мятные леденцы, и лишь тогда до меня доходит: это не ошибка, это правда происходит, и все эти люди жаждут видеть меня.

Я выхожу под гром аплодисментов. Директор представляет меня, и я занимаю свое место на подиуме (колени дрожат). С таким количеством людей я не разговаривала никогда в жизни. К счастью, начинается все с чтения, так что есть минутка, чтобы сориентироваться. Я выбрала фрагмент из середины книги – небольшую виньетку, которая послужит для аудитории ненавязчивой отправной точкой. Что принципиально важно, это одна из сцен, в значительной мере созданная мной. Так что это мои слова, мой талант.

«Британский офицер, поставленный командовать отрядом А Луна, казалось, побаивался, что эти чужаки могут в любой момент накинуться на него самого».

Мой голос подрагивает, но понемногу становится ровнее. Кашлянув, я делаю глоток из бутылочки и продолжаю. Я в порядке. У меня все получится.

«Держи их в узде, – советовал ему при назначении один из штабистов. – Работать они умеют, но проследи, чтобы не шлялись где попало». И офицер приказал, чтобы рабочие без особого распоряжения ни в коем случае не покидали своей территории, обнесенной колючей проволокой. Первые недели во Франции А Лун провел, лавируя меж сигнальных колоколов и растяжек с единственным вопросом: почему, если он здесь для помощи военным, с ним обращаются как с пленником?»

Все идет как по маслу. Всегда ясно, получилось ли захватить внимание аудитории. Я это сумела. В зале царит глубокая напряженная тишина, словно в груди у каждого абордажный крюк с туго натянутой веревкой. Мой голос окреп, он чист и звучен, слегка дрожит – так я выгляжу живой и ранимой, но собранной. Я знаю, что выигрышно смотрюсь в серых леггинсах, коричневых ботинках и бордовой водолазке, которые специально выбрала для этого вечера. Я Серьезный молодой автор. Звезда книжного бизнеса.

Чтение заканчивается под восторженные аплодисменты. Не менее успешно проходит и часть «вопрос-ответ». Вопросы – либо пустячки, дающие мне шанс попозировать («Как вам удавалось совмещать исследования по такой своеобразной исторической теме с повседневной работой?», «Как вы сумели сделать исторический фон таким богатым и насыщенным?»), либо откровенная лесть («Как вам удается сохранять равновесие, будучи такой успешной в столь юном возрасте?», «Чувствовали ли вы давление после получения такого крупного контракта на книгу?»).

Я отвечаю с юмором, внятно, скромно и вдумчиво:

«Уж не знаю, где я там уравновешенная. Я даже не помню, какой сегодня день. Сегодня, чуть пораньше, я забыла, как меня зовут».

В ответ смех.

«Понятно, все, что я писала в университете, было полной чушью. Студенты понятия не имеют, о чем писать, кроме романтики студенчества».

Снова смех.

«Что до моего подхода к историческим романам, то я, пожалуй, черпаю вдохновение в приемах критической фабуляции Саидии Хартман, что означает писать «с вкраплениями», внося эмпатию и реализм в архивные записи, воспринимаемые нами как нечто абстрактное».

В ответ задумчивые, впечатленные кивки.

Они любят меня. Не могут отвести от меня глаз. Ради меня они здесь и ловят каждое мое слово. Все их внимание направлено на меня.

До меня впервые по-настоящему доходит, что все получилось, случилось, сработало. Я стала одной из избранных – тех, кого власть предержащие считают значимой. Я млею от своего симбиоза с толпой; смеюсь, когда смеется она, жонглирую формулировками их вопросов. Я забыла про свои наспех сделанные заготовки ответов; рассуждаю легко и проникновенно, а каждое слово, что слетает с моих губ, умно и чарующе увлекательно. Все мои посылы бьют в точку.

И тут я вижу ее.

Прямо в переднем ряду; из плоти и крови, отбрасывает тень, настолько плотная и настоящая, что о галлюцинациях не может быть и речи. Изумрудно-зеленая шаль наброшена на изящные плечи так, что вся она выглядит хрупко, нежно и элегантно – это один из ее фирменных образов. Она сидит грациозно откинувшись на спинку пластикового складного стула; блестящие черные локоны откинуты назад, за плечи.

Афина.

Кровь стучит в ушах. Я несколько раз смаргиваю, отчаянно надеясь, что мне это все же мерещится, но всякий раз, когда открываю глаза, она по-прежнему там, выжидательно улыбается мне насыщенно-красными губами.

«Stila Stay All Day» – бездумно мелькает в уме фраза, знакомая по читаной-перечитаной идиотской статье в «Вог», где Афина давала советы по макияжу. Оттенок «Beso».

«Успокойся». Возможно, есть какое-то другое объяснение. Может, это ее сестра; девушка, которая выглядит точь-в-точь как она, – кузина, близняшка? Но у Афины нет ни сестры, ни вообще родни в ее поколении. Ее мать выразилась предельно ясно: «Остались только я и моя дочь».

Чары рассеиваются. У меня кружится голова, во рту пересохло, и я как могу, сбивчиво отвечаю на остальные вопросы. Власть над аудиторией, которая у меня была, пропала бесследно. Кто-то спрашивает, повлияла ли на «Последний фронт» какая-нибудь из моих курсовых работ в Йеле, а я в упор не могу вспомнить ни одного курса, который когда-либо посещала.

Я все поглядываю на Афину в надежде, что она исчезла или была всего-навсего игрой воображения, но всякий раз, когда я это делаю, она по-прежнему здесь и наблюдает с холодной непроницаемостью, оценивая каждое слово, слетающее с моих губ.

Время заканчивается. Я пережидаю аплодисменты, отчаянно пытаясь не упасть в обморок. Директор книжного подводит меня к столику в начале очереди за автографами, и я с натянутой, как маска, улыбкой приветствую читателя за читателем. Правильно улыбаться, устанавливать зрительный контакт, обмениваться фразами и подписывать книгу без ошибок в своем имени или имени человека, которому вы ее подписываете, – целое искусство. У меня уже есть некоторая практика автограф-сессий на мероприятиях, и в нормальный день я могу обойтись всего одной или двумя неловкими паузами. Сейчас я постоянно спотыкаюсь. Я дважды спрашиваю одного и того же человека: «Ну, как вам вечер?» – и так неудачно прописываю имя одного покупателя, что магазин бесплатно меняет ему экземпляр.

Я в ужасе от того, что передо мной с книгой в руке вот-вот предстанет Афина, а сама все вытягиваю шею в поисках ее зеленой шали, но она, кажется, исчезла.

Неужели никто ее больше не заметил? Неужели ее видела только я?

Сотрудники поняли, что что-то не так. Не посовещавшись со мной, они торопят остальных читателей, напоминая всем, чтобы вопросы звучали коротко: час уже поздний. Когда все заканчивается, меня не приглашают ни перекусить, ни выпить, а просто пожимают руку и вежливо благодарят за приход. Директор предлагает вызвать мне такси, и я охотно соглашаюсь.

Дома я скидываю туфли и сворачиваюсь калачиком на постели.

Сердце бешено колотится, дыхание учащенное. В голове гудит так, что я едва слышу собственные мысли, в затылке тяжесть, я словно покидаю тело и возвращаюсь в него. Чувствуется приближение панической атаки – нет, не приближение, а скорее, пик; я его сдерживала, превозмогая на протяжении последнего часа, и только сейчас оказываюсь в обстановке достаточно уединенной, чтобы ощутить все обилие симптомов. Грудь сдавливает. Зрение меркнет, сужаясь в булавочный укол.

Я пытаюсь выполнить упражнение, которому меня обучила доктор Гэйли. Идем по списку. Что я вижу? Бежевое покрывало, чуть запачканное с одной стороны моим тональным кремом и тушью. Чем пахнет? Корейской едой, заказанной сегодня на обед, – она все еще стоит на столе: из-за нервозности перед мероприятием я ничего не смогла съесть; порошком от свежевыстиранных простыней у меня под носом. Что я слышу? Уличное движение, стук собственного сердца в барабанных перепонках. Какой ощущаю вкус? Подвыдохшегося шампанского (я только сейчас заметила оставшуюся с утра початую бутылку).

Все это слегка успокаивает, но разум все еще лихорадит, а желудок крутит тошнотой. Неплохо бы доковылять до ванной, принять, по крайней мере, душ и стереть весь этот макияж, но голова кружится так, что трудно встать.

Вместо этого я тянусь за телефоном.

В Твиттере я ищу имя Афины, затем свое, а затем оба в сочетании. Только имена, только фамилии, с хештегом, без хештега. Ищу упоминания о «Политикс энд Проз». Затем аккаунты каждого сотрудника книжного магазина из тех, чьи имена мне знакомы.

Там ничего нет. Получается, я единственная видела Афину. Все, что обсуждается в Твиттере, – это насколько блестящим было мероприятие, как страстно и четко звучала я и как всем не терпится прочесть «Последний фронт». Поиск по запросу «Джун + Афина» выдает лишь один свежий твит, написанный каким-то, по всей видимости, случайным участником мероприятия:

«Сегодняшнее авторское чтение “Последнего фронта” было просто великолепным, и понятно, почему Джунипер Сонг считает эту книгу данью памяти своей подруге. Когда она рассказывала о своем творческом процессе, мне показалось, что прямо там, в зале, вместе с нами был призрак Афины Лю».

7

К СЛЕДУЮЩЕЙ СРЕДЕ КНИГА ЗАНИМАЕТ ТРЕТЬЕ место в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Даниэла пишет мне об этом: «Поздравляю, Джун! Здесь никто не удивлен, но я знаю, как ты переживала, так что вот тебе официальное подтверждение. Ты это сделала!:)»

Через несколько минут врывается сообщение от Бретта: «ВАУУУ!!»

Эмили производит настоящий фурор в Твиттере, чем вызывает шквал радостных твитов, постов в Инстаграме* и личке. Официальный аккаунт «Эдем» постит гифку с двумя девушками, которые прыгают с бутылкой шампанского, и тегает меня. «ДЖУНИПЕР СОНГ, АВТОР БЕСТСЕЛЛЕРА НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС!»

О боже. О бо-же!

Именно к этому я стремилась. По цифрам предзаказов мы знали, что в список я, скорее всего, попаду, но теперь я вижу доказательства, черным по белому, и меня охватывает восторг. Вот оно, живое воплощение успеха. Я автор бестселлера. У меня все получилось.

Целых полчаса я сижу за столом, тупо уставясь в телефон, куда сыплются все новые поздравительные сообщения. Хочется кому-нибудь позвонить и проораться, но я не знаю кому. Маме все равно, или она просто притворится заинтересованной и станет спрашивать всякую чушь типа «А как попадают в список?», что только раздражает. Рори, та будет за меня рада, но все равно не поймет, в чем мое достижение. Четвертый в журнале звонков – мой бывший, звонивший с намерением перепихнуться, когда был проездом в Вашингтоне (ему я, конечно, ничего говорить не стану). Среди писателей у меня нет достаточно близких друзей, чтобы новость не прозвучала пошлым бахвальством, а не писателям рассказывать смысла нет – мне нужен кто-нибудь, кто знает, каково это, кто поймет, почему это настолько, блин, важно.

Не сразу, но я осознаю, что первый человек, которому бы я позвонила, единственная, кто принял бы эту новость такой, какая она есть, без мелкой зависти или неискренней радости, – это Афина.

«Поздравляю», – шепчу я ее призраку, потому что в силах позволить себе такую щедрость. Потому что к настоящему времени ее пугающее появление на моей встрече отошло на задний план, вытеснилось новым грешным ликованием. То видение теперь легко принять за галлюцинации на нервной почве, а еще проще вообще про него забыть.

Вместо этого я публикую новость в Твиттере для широкой публики. И пишу длинный тред о том, почему включение в список так много для меня значит, особенно после провала моей первой книги; о долгой, утомительной издательской работе, которая наконец-то принесла свои плоды. «Не все становятся авторами бестселлеров в одночасье, – излагаю я мудрые мысли. – У некоторых на это уходят годы упорного труда, полные надежд и мечтаний. Я всегда надеялась. И вот сегодня, здесь, я думаю, мой час настал».

Приток лайков и «ПОЗДРАВЛЯЮ» – именно то, что мне нужно для заполнения пустоты. Я сижу перед экраном, наблюдая за растущими циферками, и наслаждаюсь поступлением серотонина всякий раз, когда появляется очередное уведомление.

Наконец мне хочется попи`сать, что заставляет меня оторваться от экрана. Попутно я заказываю коробку капкейков от «Бэкед энд Вайред», по одному каждого вида, что есть сегодня в продаже. А когда ее приносят, усаживаюсь на полу с вилкой и ем, пока не становится вкусно.

«ПОСЛЕДНИЙ ФРОНТ» ЕЩЕ НЕДЕЛЮ ДЕРЖИТСЯ в списке под номером шесть, после чего плавно снижается до десятого места и держится там целый месяц. Это значит, что в список я попала не случайно и мои продажи хороши, стабильны. Вложения «Эдем» в мой аванс окупились. По всем возможным параметрам я добилась существенного успеха.

Все меняется. Теперь я перехожу в совершенно другой класс писателей. Только за следующий месяц я получаю полдюжины приглашений выступить на различных литературных мероприятиях и, посетив несколько, обнаруживаю, что мне это нравится. Раньше такие рауты я ненавидела. Все эти писательские сборища – церемонии награждения, съезды, конференции – похожи на первый день в старшей школе, только еще хуже, поскольку «крутые ребята» круты на самом деле и нет ничего унизительней, чем быть выключенной из диалога из-за того, что твоя книга вышла недостаточным тиражом, не получила должной раскрутки или признания критиков, чтобы все остальные воспринимали тебя как человека. На одной из своих первых литературных конференций я застенчиво представилась писателю, чьи работы любила со школы. Тот покосился на мой бейджик и пробурчал: «Не припоминаю вас», после чего повернулся ко мне спиной.

Я вдруг становлюсь настолько важной, что меня узнают. Мужчины увиваются за мной и угощают в баре. (Эти междусобойчики на литературных мероприятиях мы называем «бар-конами» – водопоем для тех, кто весь год ждет возможности пообщаться в тесном кругу и помериться, у кого длинее, кто круче по авансам и тиражам.) Редактор одного небольшого издательства зажимает меня в углу туалета, чтобы поведать о том, какая она поклонница моего таланта. Киноагенты дают свои визитки и предлагают быть на связи. Писатели, что презрительно сторонились после провала моей первой книги, начинают вести себя так, будто мы закадычные друзья. «О боже, где ты пропадала? Надо же, как летит время! Слушай, ты не хочешь написать отзыв на мою следующую книжку? Может, представишь меня своему редактору?»

Этим летом на БукКон[15]15
  BookCon – ежегодная фанатская конвенция, созданная для объединения поп-культуры и книжной индустрии.


[Закрыть] – своего рода школьном балу для издателей – я получаю приглашения на несколько таких вечеринок в Центре Джавитса[16]16
  Центр Джавитса (Jacob Javits Convention Center) – крупнейший конференц-комплекс Нью-Йорка.


[Закрыть], где перехожу из рук в руки, попутно знакомясь со все более важными представителями индустрии. Так я постепенно оказываюсь возле Даниэлы и трех ее главных авторов. Одна из них Марни Кимбалл, автор бестселлеров о горячей блондинке-официантке, которая борется со сверхъестественным злом и встречается в злачных местах с вампирами. Вторая – Джен Уокер, которая совсем недавно на шоу «Тудей» рассказывала о своих мемуарах и о том, как она, будучи еще совсем молодой, разбогатела и заправляла крупной компанией. А третья – Хайди Стил, суровая и красивая писательница любовных романов, которые заполняли полки магазинов в моем детстве.

– Мне кажется или дебютанты из года в год становятся все моложе? – спрашивает Марни. – Они уже больше напоминают детей.

– Они заключают контракты чуть ли не сразу после колледжа, – замечает Хайди. – Без обид, Джуни, на мой семинар ходила второкурсница. Ей тогда еще даже в барах не наливали.

– Но насколько это разумно? – спрашивает Джен. – Заключать сделки с теми, у кого еще не развились лобные доли?

– Одна обратилась ко мне прямо из очереди за автографами и предложила прорекламировать ее книжку, – говорит Джен. – Нет, вы представляете? Название, о котором я сроду не слышала, напечатано в каком-то мелком издательстве, про которое я тоже ничего не знаю. Подходит ко мне и улыбается, сияя брекетами, как будто я сейчас же скажу ей «да». Да еще и сует мне ту самую книжонку.

Марни содрогается от ужаса:

– И что ты сказала?

– Что у меня в сумке нет места для печатных книг, но пускай попросит своего агента отправить моему электронный файл. Который я, разумеется, даже не открою. Фьюйть! – Джен издает свистящий звук. – И прямиком в корзину.

Вся троица хихикает.

– Верх дипломатии, – кивает Хайди.

– Не будем с ними строги, – смягчается Марни. – У бедняжек нет никакой маркетинговой поддержки.

– Да, есть чему посочувствовать, – вздыхает Даниэла. – Крайне неприятно наблюдать, как эти мелкие издатели приобретают хорошие романы только затем, чтобы бросить их на съедение волкам.

– Просто кошмар! – соглашается Джен. – Их агентам надо быть разборчивей. Индустрия безжалостна.

– Да уж!

Мы все киваем и потягиваем вино, испытывая облегчение от того, что сами не входим в число этих бедолаг. Разговор переходит на одно независимое издательство, которое дышит на ладан и недавно сократило половину сотрудников, в том числе всех редакторов, кроме главного. Рождается мысль, не следует ли их авторам попытаться воспользоваться ситуацией, вернуть права и сбежать к другому издателю. Оказывается, издательские сплетни – это очень забавно, если разговор идет о бедах посторонних.

– И чем вас так заинтересовал Китайский трудовой корпус? – спрашивает у меня Марни. – До вашей книги я ни разу о нем и не слышала.

– Как и большинство, – гордо отвечаю я, польщенная, что Марни вообще знает, о чем моя книга.

Конечно, я не расспрашиваю ее о впечатлении (правило своеобразного писательского этикета – не допытываться, читал ли кто-то вашу работу или просто делает вид).

– В Йеле у нас был курс по истории Восточной Азии. Профессор упоминал о корпусе на семинарах, а я подумала: «Как удивительно, что на английском об этом нет ни одного романа!» Ну вот и решила как-то восполнить пробел.

Первая часть верна, остальное – нет: на тех семинарах я почитывала об истории японского искусства (в смысле, хентай[17]17
  Японский порнографический жанр в комиксах и анимации.


[Закрыть] с тентаклями), но теперь у меня есть удобное прикрытие, когда мне задают подобные вопросы.

– Это как раз мой подход! – восклицает Хайди. – Я тоже разыскиваю пробелы в истории; то, о чем больше никто не рассказывает. В следующем году у меня выходит эпическое ромфэнтези о бизнесмене и монгольской охотнице «Орлица»; я попрошу Даниэлу выслать вам экземпляр. Думаю, это беспрецедентно важно – находить те ниши, которые были скрыты от англоязычной аудитории. Необходимо освобождать место для подчиненных голосов, притесненных сюжетов.

– Верно, – соглашаюсь я. Я удивлена, что Хейди вообще знает слово «притесненный». – И без нас эти истории вряд ли появились бы.

– Именно! Именно!

Ближе к концу вечеринки, у очереди в гардероб, я натыкаюсь на своего бывшего редактора. Он кидается меня обнять, как будто мы лучшие друзья и будто это не он убил моего первенца, устроив ему провал, а затем выкинул на холод и меня.

– Джун, поздравляю! – Он широко улыбается. – Так приятно наблюдать твой успех!

За истекший год я частенько задавалась вопросом, что бы я сказала Гаррету, если б снова его когда-нибудь встретила. Под его началом я всегда держалась тише воды ниже травы. Боялась сжечь мосты; боялась, как бы он не пустил слух, что со мной невозможно работать. Жалела, что не сказала ему в лицо, каким ничтожеством я чувствовала себя по его милости; как его куцые, пренебрежительные письма убеждали меня в том, что издатель уже отказался от сотрудничества со мной; как его безразличие чуть не заставило меня бросить писательство.

Но успех – лучшая месть. Импринт Гаррета едва держится на плаву. В списке продаваемых изданий у него нет ничего, кроме умерших классиков, за которых он хватается как за соломинку. Еще один экономический спад, и я не удивлюсь, если он останется без работы. А сарафанное радио у него за спиной наверняка гудит: «Вы слышали? У этого болвана Гаррета Макинтоша в портфеле была сама Джунипер Сонг, а он прошляпил ее „Последний фронт”. Это ж каким дураком надо быть?»

– Спасибо, – говорю я. И, не в силах удержаться, добавляю: – В «Эдем» меня так поддерживают! Даниэла просто чудо!

– Да, она великолепна. Мы с ней вместе стажировались в «Харпер».

В подробности Гаррет не вдается, а лишь смотрит на меня с выжидательной улыбкой.

Я с неприятным уколом осознаю, что он пытается завязать со мной разговор. Мне его впечатлять ни к чему, я сама по себе впечатление. Это ему хочется, чтобы его видели со мной.

– Ну да, – натянуто улыбаюсь я, – она потрясающая. – И добавляю, потому что он меня бесит и потому, что хочется ударить побольнее: – Она так точно понимает меня, с ней так легко сотрудничать. Впервые вижу такого проницательного редактора. Своим успехом я обязана ей.