Читать книгу "Кража секунд"

И всё равно – общий ритм сохранялся.

Он смотрел на это долго.

Город жил, как часы с неисправной пружиной: тик – пауза – тик – два сразу.

Ему показалось, что звук дождя совпадает с биением его сердца.

На мгновение – даже приятно.

На столе лежала кассета.

Он не стал включать её снова – просто провёл пальцем по надписи: «Дыхание времени».

Слово «дыхание» теперь звучало иначе, чем ночью.

Как будто время действительно дышит – но где-то рядом, не здесь.

Он открыл ноутбук.

Экран загорелся, показал приветствие, но часы на панели зависли: 00:41.

Он проверил телефон – то же время.

Всё вокруг словно отказалось признавать утро.

Мартин вздохнул. Взял ручку, открыл записную книжку и дописал:

08:13. Солнечного света нет. Электроника застряла на ночном времени. Физическое ощущение бодрости – как после трёх часов сна. Возможен сдвиг восприятия или локальная петля.

Он отложил ручку и посмотрел на строку, где писал слово «возможен».

Чернила блестели чуть дольше обычного.

Будто сама буква не хотела засыхать.

Он надел пальто, взял папку с делом и вышел.

В коридоре пахло мокрым ковролином.

Соседская дверь была приоткрыта – старушка из 42-й квартиры стояла в халате, держа кошку на руках.

Глаза у неё были мутные, но спокойные.

– Господин следователь, – сказала она тихо. – У вас время не пропадало?

Он остановился.

– Простите?

– У меня на кухне чайник вскипел дважды, – сказала она и улыбнулась. – Без перерыва. А потом я посмотрела на часы – а стрелка всё ещё между. Между пятью и шестью.

Она кивнула. – Наверное, опять этот дождь. Он всегда всё смывает.

Мартин кивнул в ответ.

– Дождь, – согласился он. – Иногда и время.

Он спустился вниз по лестнице, чувствуя, как холод впивается в пальцы.

На улице ветер перелистывал газеты, налипшие на бордюры, как старые письма, которые никто не хочет читать.

Неоновые вывески гудели даже днём, не понимая, что ночь закончилась.

А может, и не закончилась вовсе.

Он сел в машину.

Двигатель завёлся с первого раза.

На панели замигали цифры времени: 07:03, потом 07:02, потом 07:04 – как будто автомобиль не мог определиться, в каком порядке живёт.

Мартин выключил часы на приборке, чтобы не смотреть.

Он ехал по улицам, где всё казалось слишком медленным.

Автобусы стояли на остановках, люди не спешили входить.

На светофоре зелёный горел дольше, чем следовало.

Он поймал себя на мысли: возможно, время просто устало быть точным.

На перекрёстке он увидел афишу – рекламный экран с лозунгом:

«ХРОНОС ИНДАСТРИЗ – МЫ ДАРИМ ВАМ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МИНУТЫ».

Белые буквы горели на фоне синего света.

Женское лицо на экране улыбалось – ровно, пусто, без жизни.

И внизу мелкий шрифт: Инновационные решения по продлению человеческого времени. Патент № 4312-7.

Он остановился у обочины.

Посмотрел на экран.

Лицо женщины моргнуло – чуть позже, чем следовало.

Секунда задержки.

Мартин усмехнулся.

– Даже реклама опаздывает, – сказал он вслух.

Он достал телефон, открыл внутренний чат отдела и набрал короткое сообщение:

Запросить у Хронос Индастриз список сотрудников исследовательского отдела. Проверить имя: Грег Саймон. Подтвердить дату последней активности.

Отправил.

Сразу же получил уведомление: Сбой соединения. Повторите позже.

Он повторил.

Тот же результат.

Город вокруг казался живым и уставшим одновременно.

Люди переходили улицу, машины двигались, но всё это было слишком синхронно, слишком одинаково, словно хореография, в которой кто-то вырезал промежутки между движениями.

Мартин откинулся на спинку сиденья, включил дворники.

Они заскрипели – раз, другой, потом замерли посреди стекла.

Между ними осталась тонкая капля дождя.

Она дрожала, но не падала.

Он провёл пальцем по стеклу изнутри – капля дрогнула и исчезла.

Мир снова пошёл своим ходом.

Он выехал на главную магистраль, где табло показывало время прибытия поездов.

Каждое табло – разное время.

09:22, 09:25, 09:24, 09:23.

И всё это – одновременно.

Мартин почувствовал лёгкую улыбку на губах.

Такой рассинхрон обычно случается только в лабораториях или…

Он не стал заканчивать мысль.

Сквозь шум дождя пробивался голос диктора с уличного монитора:

«…по данным городских служб, наблюдаются кратковременные расхождения хода времени в пределах одной-двух секунд. Учёные заверяют, что угрозы нет. Рекомендуется воздержаться от паники…»

Он выключил радио и подумал:

Паника – это тоже способ почувствовать, что ты жив.

На следующем перекрёстке часы на башне мигнули.

Один удар колокола прозвучал раньше, другой позже.

И где-то между ними, как слабый вдох, Мартин услышал едва различимый шёпот:

– Ты опять опоздал.

Он не понял, откуда пришёл голос – из радио, из головы или из самой башни.

Просто посмотрел на часы в зеркале заднего вида.

00:41.

Он вздохнул и поехал дальше, туда, где время всё ещё делало вид, что существует.

К полудню дождь стал тише, но город не проснулся.

Он просто поменял ритм.

Движение улиц стало вязким, как сироп, свет фонарей – усталым, а воздух – тяжелее, чем обычно.

Казалось, что само время натянуто на невидимую рамку и вот-вот порвётся.

Мартин остановился у перекрёстка, где светофор мигал зелёным уже третью минуту подряд.

Водители не сигналили, не ругались – просто ждали.

Некоторые смотрели в телефоны, кто-то курил, кто-то дремал прямо за рулём.

Никто не удивлялся.

Словно в этом городе давно привыкли, что реальность может зависнуть, как старая видеоплёнка.

Он медленно вырулил в сторону старого района, где находился департамент.

Дороги здесь были неровные, дома – потускневшие, но именно в этом запустении чувствовалось нечто настоящее.

На углу стоял киоск с надписью “ХРОНОКАФЕ – КОФЕ ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ УСПЕВАЕТ”.

Под вывеской стояла девушка, продавала бумажные стаканы с надписью “+3 минуты бодрости”.

Он остановился, взял один – не из жажды, из любопытства.

– Это как? – спросил он, глядя на логотип – песочные часы с крыльями.

– Добавляем концентрат нейротоников, – ответила она, улыбаясь. – Мозг воспринимает время чуть медленнее. Кажется, что день длиннее.

– Кажется, – повторил Мартин и расплатился.

Кофе был обычным.

Но он поймал себя на том, что глоток длился дольше, чем должен.

Не потому, что пил медленно, – просто момент растянулся.

И эта растянутость была почти приятной, как сон, в котором не нужно спешить.

Он доехал до здания отдела.

Серый фасад, облупленные буквы “ГОРОДСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПО АНОМАЛИЯМ”, мокрые ступени, дежурный у входа, который каждое утро говорил одно и то же:

– Опоздали на минуту, следователь.

Сегодня он произнёс это, не глядя на часы.

Мартин прошёл мимо, не ответив.

В коридоре пахло бумагой, кофе и озоном от старых серверов.

На стене висел экран синхронизации – зелёные цифры “универсального времени”.

Обычно они мигали с точностью до миллисекунд.

Теперь же каждая строка шла с разрывом: 11:59:59… пауза… 12:00:00… 12:00:00… ещё раз…

Система будто не могла решиться, наступил ли уже полдень.

На своём столе он нашёл конверт – без марки, без адреса, просто положенный поверх бумаг.

Плотная бумага, чернильный штамп: “Отделение 4. Временные сбои. Внутренний доступ.”

Внутри – фотография.

Та самая квартира, где он был ночью.

Только на снимке часы на стене показывали другое время – 00:43.

На обратной стороне подпись:

“Время меняет улики. Не опоздай к самим себе.”

Он медленно положил фото обратно в конверт.

Подписей, печатей, почерка – ничего.

И всё же он чувствовал, что послание предназначено лично ему.

Компьютер на столе включился сам.

Монитор мигнул, открылось окно с внутренней базой данных.

Внизу, в строке состояния, появилось уведомление: “Новая загрузка: Дело № 7/ХИ. Обновление данных.”

Он открыл.

В базе появились записи о “Хронос Индастриз”: список сотрудников, патенты, внутренние протоколы.

В строке “исчезнувшие” – знакомое имя: Грег Саймон.

Дата последнего выхода на связь: вчера.

Час – 00:41.

Мартин усмехнулся, но усмешка вышла усталой.

Совпадения были слишком точными, чтобы быть случайными.

И слишком странными, чтобы быть намеренными.

Он щёлкнул по документу.

Экран мигнул, затем из динамиков донёсся короткий звуковой импульс – словно кто-то на другом конце провода хотел что-то сказать, но не успел.

На мониторе всплыло короткое видео – без звука, серое, зернистое.

Камера фиксировала лабораторию, похожую на ту, что он видел ночью в квартире Саймона.

В центре кадра – массивная установка, похожая на гигантские часы без стрелок.

Вокруг ходили люди в белых халатах.

Всё выглядело рутинно – пока один из них не поднял голову.

Мартин увеличил изображение.

Лицо было неразборчивым, но глаза…

Они смотрели прямо в камеру, слишком осознанно.

Как будто видели не объектив, а зрителя.

Потом изображение дрогнуло и замерло на одной секунде.

00:41.

Он выключил экран, снял очки и провёл ладонью по лицу.

Сон? Нет.

Галлюцинация? Возможно.

Но не впервые.

С того момента, как его мать начала стареть быстрее времени, он научился различать, где ложь восприятия, а где – чужое дыхание в пространстве.

Телефон зазвонил.

Звонок был старый, аналоговый – короткие импульсы, как пульс.

Он взял трубку.

– Лисов, – сказал он.

На том конце молчали.

Потом – шёпот. Не голос, а как будто звук скребётся по металлу.

И среди этого шороха – слова, глухие, но различимые:

– Оно проснулось.

Он замер.

Секунда. Две.

Линия оборвалась.

Экран телефона мигнул – “Неизвестный номер. Время вызова: 00:41.”

Мартин долго смотрел на цифры.

Они не менялись.

Он положил трубку, включил диктофон и ровным голосом произнёс:

– Входящий звонок. Неизвестный абонент. Содержание – «Оно проснулось». Время вызова зафиксировано ошибочно. Проверить сервер журнала. Возможна аномалия связи.

Он выключил запись.

Сел.

И понял, что воздух вокруг стал плотнее.

Не шумнее – именно плотнее.

Как будто каждое движение требует усилия, как во сне, где тело не слушается.

Он поднялся, подошёл к окну.

На улице не было ничего необычного – те же машины, тот же дождь.

Но у рекламного экрана “Хронос Индастриз” теперь стояла женщина.

Без зонта.

Просто стояла и смотрела на светящееся лицо на экране.

Мокрые волосы прилипли к щекам, руки опущены.

Мартин прищурился – и вдруг понял, что она похожа на ту женщину с фотографии, которую он вчера нашёл в кафе.

Ту, которую, по словам новостей, не видели три года.

Ле́я.

Он моргнул.

Женщина всё ещё стояла, но теперь повернулась.

Смотрела прямо на него.

Не на здание, не на окно – на него.

И в её взгляде было узнавание.

Никакой паники, никакого удивления.

Только усталость.

И тихая просьба.

Мартин прижал ладонь к стеклу.

Женщина сделала то же самое.

На миг их движения совпали идеально.

А потом – её силуэт растворился.

Не исчез, не ушёл – просто перестал быть.

Как изображение, которое выключили.

Он стоял, не двигаясь, не отрывая руки от стекла.

Пальцы были холодными, а под ними – лёгкая вибрация.

Будто само стекло дышало.

Из-за спины донёсся гул вентиляции, и он понял, что в офисе стало темнее.

Лампы не погасли, просто свет их будто “потёк” вниз, как вода.

Мартин сел обратно.

Открыл блокнот.

Написал:

12:47. Возможное наблюдение объекта. Женщина идентифицирована визуально как Лея. Контакт не зафиксирован. Исчезновение мгновенное, без следов. Примечание: ощущение плотности воздуха сохраняется.

Он отложил ручку.

Почувствовал, как где-то под кожей, под черепом, внутри самого дыхания что-то сдвинулось.

Словно внутренние часы его тела сделали лишний тик.

Он закрыл глаза.

И в этой тишине услышал, как где-то за стеной снова заработали старые часы.

Низкий, упрямый звук маятника.

Тик – пауза – тик.

Каждый удар казался чуть громче предыдущего.

Мартин встал.

Пошёл на звук.

В конце коридора, в архиве, где давно никто не работал, стояли напольные часы.

Он помнил их – старый механизм из довоенной коллекции.

Они не работали уже лет пять.

Но теперь шли.

Ровно, чётко.

Он посмотрел на циферблат – стрелки двигались плавно.

Внизу маятник отражал свет.

И в этом отражении на долю секунды мелькнуло чьё-то лицо.

Не его. Не отражение.

Другое.

Постаревшее.

Но с теми же глазами.

Мартин не отпрянул.

Просто стоял и слушал, как в каждой секунде теперь прячется дыхание.

И понял: кто бы ни умер ночью, его смерть – не конец.

Это было начало.

Начало разговора.

Он тихо прошептал:

– Я слышу.

И маятник, качнувшись, будто ответил ему тем же шёпотом, который он уже однажды слышал:

– Не забудь время.

Морг встретил его белизной, которая не светит – шуршит.

Коридоры здесь были узкие, как мысль, доведённая до конца; запах – формалин, холод, металл, и ещё что-то неуловимое, как след дождя на резиновом коврике. Двери с матовым стеклом пропускали молочный свет. За ними шуршали халаты, потрескивали лампы дневного света, и в этом потрескивании было больше жизни, чем хотелось бы для места, где жизни больше нет.

Кравец ждала в конце прохода, возле каталок. Волосы собраны в тугой узел, перчатки до локтя, взгляд спокойный. Она кивнула – деловито, без лишних слов. На её бейджике отражалась лампа, буквы расплывались, будто в них попала вода.

– Пойдёмте, – сказала она. – Хочу показать вам кое-что до протокола.

Он молча шагнул за ней. Они вошли в помещение, где было слишком чисто. Чистота тоже бывает разной: иногда – как уважение, иногда – как попытка стереть сам факт. Здесь – второе. На столе лежал он – мужчина из ночной квартиры. Снятое лицо имени – те же виски, как пепел под дождём, та же складка у рта, говорящая, что когда-то он улыбался неохотно, но искренне.

На стене – электронные часы. Их цифры были яркими, злорадно точными. Но секундная точка… не мигала. В кабинете стоял беззвучный счёт чужого времени.

– Смотрите, – сказала Кравец, указывая на экран монитора. – Это спектр кожи. Возрастные маркеры. Видите пики? Они не на своих местах. Они как будто переставлены.

На экране бегали графики – линии, торопливо карабкающиеся вверх и вниз. Он понимал ровно настолько, чтобы зацепиться: биология кричала о возрасте, а документы – нет. И кричала как-то неправильно, будто торопясь догнать собственное эхо.

– И ещё, – она подвела его к другому столу, где лежали распечатки. – Биологическая оценка волоса. Преждевременное старение кутикулы, но без причин, которые обычно мы видим: ни химиотерапии, ни токсинов. Как будто… – она поискала слово, – как будто кто-то перемотал плёнку на десять лет вперёд.

– Кто-то или что-то? – спросил он.

– Вы любите правильные вопросы, – ответила она так, будто ставила галочку в невидимом списке. – Я не знаю.

Они замолчали. Тишина здесь была не пустотой – работой. Где-то сбоку щёлкнул прибор, медленно поползла полоса данных. Вентилятор ровно гнал холодный воздух. Лёгкий скрип тележки докатился из соседней комнаты и растворился, как капля.

– Термошкаф, – сказала Кравец, кивая на панель с красными цифрами. – Он сегодня ведёт себя странно. Держит температуру, но дисплей показывает между. Видите? Не “четыре” и не “пять”. Как будто не желает принимать решения.

Он посмотрел. Цифры прыгали: 4,0… пауза… —… 4,1. Этот прочерк между числами выглядел неприлично, как промельк глаза за занавеской.

– Вы заказывали токсикологию? – спросил Мартин.

– Конечно. Результатов нет. Но я уверена, что придут “чистые”. Он умер не от яда. Он умер от… – она выдохнула, – от несоответствия. Такое иногда бывает в статистике, но не бывает в жизни.

Он приблизился к телу. Тень его плеч легла на простыню, и ему вдруг стало неловко – как будто он вторгается в чужой сон. Он всмотрелся: мочка уха – тонкая, сдавленная; ногти – с едва заметными продольными бороздками; ресницы – слиплись от влаги. На пальце правой руки – след от кольца, которого нет. Он отметил это – машинально, как отмечают угол дома, к которому будешь возвращаться.

– У него была привычка? – спросил Мартин. – Курить? Играть с портсигаром?

– Почему вы спрашиваете?

– Надпись на портсигаре свежая. Старое высказывание – и свежие заусенцы. Как будто он повторял слова снова и снова, чтобы… – он замолчал.

– Чтобы они не умерли, – тихо закончила Кравец. – Я тоже про это подумала. Люди иногда точат одну и ту же фразу, как камешек в кармане.

Она сняла часть простыни, открыв грудную клетку. Следов насилия – ноль. Ни синяков, ни порезов. Сердце – там, где и положено, но выглядело оно усталым даже для сорока девяти. Он поймал себя на том, что внутри него самого что-то шевельнулось: раздражение на своё тело – за то, что оно тоже механизм.

– Я попрошу вас… – сказала Кравец и протянула ему наушники. – Я записала шум. Странный. Я не знаю, как его описать.

Он надел наушники. В них – не шум. Звук был похож на дыхание в пустой комнате, где под потолком висит лампа и муха, упрямо бьющаяся об стекло. Секунда, пауза, секунда – и где-то далеко, совсем далеко, тихий-тихий тик. И снова длинная пауза, как если бы кто-то перешёптывался между ударами.

– Это не сердце, – сказала Кравец. – И не прибор. Мы проверяли линии, выключали всё по очереди. А звук оставался.

– Откуда он?

– Как будто из воздуха, – ответила она, и ей самой не понравилось, как это звучит. – Или из… – она остановилась, морщась, – из времени. Чёрт, простите. Не люблю большие слова в маленьких комнатах.

Он снял наушники, положил их на стол и вдруг ощутил, что кожа на затылке стянулась – так бывает, когда слушаешь слишком внимательно. Он посмотрел на электронные часы. Точка по-прежнему не мигала.

– Вы уверены, – спросил он, – что запись не совпадает с вентиляцией?

– Уверена. Мы отключали вентиляцию. Тогда тишина становилась громче, а звук – точнее. Как шёпот, который не любит сквозняки.

Она сказала это спокойно, и именно от этой спокойности ему стало неуютно.

– Что ещё? – спросил он.

Кравец кивнула на выдвижной лоток. Он выдвинул его – там лежали личные вещи покойного. Ключи, сломанная запонка, пластиковая карта мастерской, чек на покупку стекольной лупы, свёрток с тонкой цепочкой. И маленькая флешка, чёрная, без опознавательных знаков. На кромке – царапина, форма которой напоминала молнию. Он испытал знакомое желание – взять, включить, услышать, как мир щёлкнет ещё на один штифт глубже. Сдержался.

– Официальный приём? – спросил он.

– По списку, – сказала Кравец, – но я показала вам всё раньше. Потому что, – она подняла глаза, – кажется, это не то дело, где у нас будет время на вежливость.

Он кивнул. Пауза. Ему хотелось спросить: “Вы верите в… это?”, но он знал, что вопрос плохой. Верить – не её работа. Её работа – показывать, как устроен конец.

– Я хотел бы… – начал он и остановился. – Разрез вы сделаете сейчас?

– Через полчаса. Если часы перестанут упрямиться.

Он понял. Здесь всё зависело не от них. И от них – тоже.

Они вышли в коридор. За стеклом тянулся дождь – в морге его не слышно, но видно: по белым квадратам окон он скользил как старый плён, покрытый царапинами. В коридоре стоял автомат с водой; над ним кто-то прилепил дурацкую открытку: “Улыбайся – время любит смелых”. Он посмотрел на открытку и подумал, что время не любит никого. Оно лишь не спорит с теми, кто идёт рядом.

– Ещё одна странность, – сказала Кравец, когда они остановились возле двери с надписью “Малый зал”. – Тонометр. Давление воздуха. Он показывает норму, пока вы его не смотрите. Как только подходите – стрелка застывает. На между.

– Между, – повторил он. Слово стало внутренним камешком.

Они вошли в малый зал – холодная белая комната, стол, лампа, два стула, в углу – старый шкаф. На столе лежали чужие дела: тонкие карточки, где всё человеческое сжималось до нескольких строк. Он провёл пальцем по корешку папки, словно проверяя – бумага настоящая? Настоящая. Ещё пахнет типографией.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул санитар – молодой парень с кроткими глазами.

– Там это… – сказал он и кивнул в сторону холодильников. – Застряло.

– Что застряло? – спросила Кравец.

– Дверца. И дисплей. Он… – парень помялся. – Он не число показывает. Он показывает черту. Как минус в математике. Только посередине.

– Идите, – сказала она. – Я подойду.

Парень исчез. Они остались вдвоём. Тишина снова начала свою работу.

– У вас кто-нибудь дома ждёт? – неожиданно спросила Кравец, глядя в сторону.

– Мать, – ответил он, сам удивившись тому, как быстро сказал. – Иногда – меня. Иногда – кого-то другого. В разные дни.

Она кивнула так, будто поняла, хотя понимания никто не требовал. Он подумал: может, позвонить? Услышать, как она скажет “сынок” тем голосом, который помнит его лучше, чем он себя? Но отогнал мысль. Время звонков – обычно самое неверное время.

– Я буду ждать протокол, – сказал он. – И… – он помедлил, – если появится ещё что-то “между”, зовите.

– Я уже зову, – сказала она устало. – Я это делаю с ночи.

Он вышел в коридор, прошёл мимо комнат, где белый цвет обнуляет имена. На повороте остановился у стеклянной двери, на которой висела табличка “Просим не трогать”. За стеклом, на стеллаже, стояла коллекция – старые медицинские часы, демонстрационные модели, учебные стенды. Один стенд был срыт тканью. И оттуда, из-под тёмной материи, слышалось еле заметное: тик… пауза… тик.

Он отдёрнул ткань. Под ней оказался огромный, в рост человека, маятник – демонстрационная модель конца прошлого века. Никогда не работал – не подключён к сети. Но маятник чуть качнулся – почти незаметно, как вдох во сне. Его рука сама собой вытянулась к стеклу кожуха. Стекло было холодным и живым.

– Не трогайте, – раздался за спиной голос Кравец. – Он реагирует. На людей.

– На людей? – переспросил Мартин.

– На тепло, на шаг, на шум. – Она покачала головой. – Или на что-то, чего у нас нет в перечне.

Он опустил руку. Ткань легла на место – звук исчез. И только где-то под кожей остался отголосок. Шаги их по коридору гулко проваливались, как камни в воду.

У выхода он задержался. На стене висел экран со списком поступлений за сутки. Против каждого имени – время. Рядом с сегодняшним мёртвым – пустая клетка. Ни одной цифры. Как будто имя отказалось иметь координаты.

– Я исправлю позже, – сказала Кравец. – Система с ума сошла.

– Может, наоборот, – сказал он. – Пришла в себя.

Она улыбнулась – безрадостно.

На улице дождь уплотнился. Возле морга всегда кажется, что дождь идёт чуть медленнее, чем в других кварталах, как будто капли, влетая в этот воздух, вспоминают что-то важное и на долю секунды задерживаются. Мартин натянул воротник, шёл к машине и чувствовал, что усталость в нём – не физическая и не нервная. Она была похожа на крошечный люфт внутри часового механизма: не мешает ходу, но заставляет каждую стрелку жить с сомнением.

Он сел за руль и не сразу завёл двигатель. Смотрел, как по лобовому стеклу бегут дорожки, как дворники делают свою волю – туда-сюда, туда-сюда – и вдруг разом замирают между. Щёлк – и снова движутся. Он вспомнил кассету на столе дома: “Дыхание времени”. В морге он слышал что-то похожее. В городе – тем более. В нём самом – наверное, тоже.

Он достал телефон, набрал короткую команду: Запросить журналы связи за 00:40—00:42. Сравнить с данными камер подъезда. Снять копию с видеопотоков у морга и отдела. Отправил. Ответ пришёл быстро: Сервер недоступен. Повторить через минуту. “Через какую?” – подумал он и усмехнулся уголком рта.

Ему казалось, что день пытается закольцеваться – как будто кто-то где-то роняет минуты, и те, как шарики ртути, разбегаются по щелям. Но это была его работа – искать, в какую щель они убежали, и что там за решётка.

Он повернул ключ. Мотор завёлся, но стрелка тахометра зависла на пустом месте, между рисками. Он не стал смотреть. Вырулил на дорогу. Город перед капотом был серым организмом с блестящими нервами. Звон трамвая ударил по воздуху – вместо звука вышла вспышка, короткая, как моргание. За пешеходным переходом стоял уличный музыкант и держал скрипку, но не играл: его смычок завис над струной, как рука над выключателем.

У поворота он увидел вывеску: “Мастерская № 37”. Та самая. Закрытая решётка блестела мокрой сеткой, а на стекле изнутри кто-то пальцем провёл фразу: “не забудь время”. Он остановился, вышел, подошёл ближе. Надпись почти исчезла – дождь смывал её, как имя с песка. Он приложил ладонь к стеклу; изнутри пахнуло холодом металла и залёгшей пылью. Внутри ничего не шевельнулось. Но на секунду – на то самое между – ему показалось, что в глубине, там, где вчера шептала кассета, вспыхнул крошечный свет. Или это был уличный отражённый неон, ударивший через каплю.

Он отошёл, снова сел в машину и долго не трогался, слушая, как город объясняет себе свой день. Объяснений было много, ни одно не соответствовало. Он знал: скоро начнутся звонки, запросы, совещания. Его будут спрашивать “кто, зачем, когда”. На два из трёх вопросов у него есть привычные слова. На третье – у него пока только слух.

– Когда время ломается, – сказал он вполголоса, – оно не звенит. Оно шепчет.

И из динамика, из офиса, из утреннего окна – отовсюду, где сегодня проходила его тень, будто отозвалось эхом: слышишь? Он тронулся. Машина скользнула по мокрой нитке проспекта, и всё вокруг – вывески, троллейбусные рога, дождевые хвосты – на секунду собрались в один рисунок, как если бы мир пытался наконец-то прийти в синхрон.

Но через квартал рисунок распался. И это тоже было похоже на правду.

Вечер пришёл без заката. Просто свет в городе стал гуще. Воздух заполнился теми оттенками серого, которые бывают только между часами – не день и не ночь, а что-то третье, для чего у людей нет слова. Время, когда фонари зажигаются сами, но свет их ещё не нужен.

Мартин стоял у окна своего кабинета. Город отражался в стекле – двойным, расплывчатым. Казалось, что там, по ту сторону отражения, кто-то тоже стоит и смотрит на него. Они с этим “кем-то” молчали уже долго, оба выжидали, кто моргнёт первым.

Он повернулся к столу. На поверхности лежала флешка из морга – та самая, с царапиной в форме молнии. Кравец передала её с протоколом и словами: “Не открывайте без защиты”. Конечно, он открыл.

Монитор загорелся, показал безликий интерфейс – серый фон, курсор, мигающий как пульс. Никаких папок, только одно окно: Chrono_041.log. Он кликнул.

Сначала ничего. Потом – строка текста, будто кто-то писал в реальном времени:

Синхрон начат. Точка наблюдения активна.

Следом – дата. Только не сегодняшняя. Не вчерашняя. А завтрашняя.

Мартин почувствовал, как по спине прокатился холод. Он попробовал вывести свойства файла, но система зависла. Экран стал чёрным, и в отражении монитора он увидел не своё лицо.

Глаза – те же. Но морщины глубже, волосы седые. Лицо – старше лет на десять. Оно двигалось чуть медленнее, чем он. Как будто отставало на одно дыхание.

Он протянул руку к экрану, и изображение сделало то же самое – но раньше. На секунду раньше.

Монитор вспыхнул, и всё исчезло. Только курсор продолжал мигать.

Ошибка синхронизации. Временной разрыв превышен.

Он закрыл окно, вынул флешку и положил на стол, но ладонь всё ещё чувствовала её тепло. Не от устройства – от самого металла, как будто оно дышало.

В дверь постучали.

– Лисов, вы здесь? – голос дежурного, усталый, человеческий.

– Здесь.

– У вас звонок. Линия по “временным”. На верхний экран вывели.

Мартин кивнул, поднял трубку. Шипение, треск. И – знакомый голос. Женский, тихий, как будто говорящий сквозь воду.

– Мартин. Не отвечай. Просто слушай.

Он не дышал.

– У тебя нет времени, – сказала она. – Оно больше не твоё. Оно тебя вычёркивает.

– Лея?

Пауза. Звук дыхания. Потом – короткий смешок, едва слышный.

– Я предупреждала. Не ищи меня в настоящем.

– Где ты?

– Между.

Связь оборвалась. Экран телефона мигнул: “Неизвестный номер. Время вызова: 00:41”.

Он смотрел на эти цифры и понял, что ненавидит их. Не из-за суеверия, а потому, что они начали заменять реальность. Любое событие, любое движение теперь происходило в 00:41 – будто весь город застрял в одной и той же секунде и просто менял декорации.

Он встал, прошёлся по кабинету. В воздухе стоял лёгкий запах пыли и дождя, принесённый с улицы. Неон за окном разливался по стенам холодным светом. На стекле офиса медленно ползли капли, и в каждой отражался свой мир – немного другой, чуть смещённый, как копия, отпечатанная с дефектом.

Он включил настольную лампу. Лампа вспыхнула и на мгновение ослепила, но свет не был ровным – пульсирующим, как будто сама лампа дышала.

Мартин открыл блокнот. Написал ровным, почти безэмоциональным почерком:

“00:41. Повторное совпадение. Контакт с неизвестным субъектом. Возможен голос Леи. Файл Chrono_041 активировал визуальный сдвиг – субъективное старение на десять лет. Проверить запись.”

Он закрыл блокнот и сел в кресло. За окном сквозь дождь прошёл трамвай. Его колёса скрипнули, будто по стеклу. И вдруг свет в кабинете слегка дрогнул – не погас, не мигнул, просто дрогнул, как сердце перед приступом.

На стене, рядом с его отражением, он увидел другую тень. Человеческую. Неясную, но стоящую прямо позади него. Он медленно повернулся – пусто. Только тиканье часов.

Но теперь он слышал другое: между каждым тиком – короткое дыхание. Настоящее, живое. Он задержал своё дыхание, и звук повторил паузу. Отражение в окне тоже перестало дышать.

– Хватит, – сказал он тихо, и голос его прозвучал глухо, будто комната приняла слова внутрь себя.

Он подошёл к часам, снял их со стены, положил на стол. Стрелки продолжали двигаться, но без звука. Механизм тикал только в его голове.

Телефон снова зазвонил. Тот же номер. Те же цифры на дисплее. Он не поднял трубку. Сигнал прекратился сам. На экране – сообщение:

“Синхрон активен. Ошибка 00:41. Повторите попытку.”

Он выключил телефон, спрятал его в ящик, закрыл ноутбук и остался сидеть в полутьме. Свет из окна падал полосами, как старое кино.

Из соседнего кабинета доносились голоса. Люди смеялись – тихо, рассеянно, как будто из другой жизни. И в этом смехе было что-то неестественное: ритм сбивался, повторялся, возвращался снова. Как заевшая запись.

Он встал, вышел в коридор. Голоса стихли. Только гул электричества и далёкий стук каблуков, который никак не мог приблизиться.

Он шёл медленно, пальцы скользили по стене. С каждой секундой казалось, что стены чуть меняют цвет – из серого в янтарный, потом снова в серый. Как будто свет сам не знал, какой ему быть.

Дошёл до лифта. Нажал кнопку. Табло показало: Время ожидания: 00:41.

Он усмехнулся – устало, почти с нежностью.

– Конечно.

Двери лифта открылись. Пусто. Зеркальные стены отражали его фигуру, но только одну – не двойную, как раньше. Это показалось странным. Он вошёл, нажал кнопку первого этажа. Лифт не двинулся. Только мягко звякнул, как будто ему стало стыдно.

Потом зеркала дрогнули. Отражение в них задержалось. Мартин стоял неподвижно, но человек в зеркале опоздал на мгновение. Потом сделал то же движение – слишком поздно.