Читать книгу "Кража секунд"

– Ну же, – сказал он. – Если ты хочешь – покажись.

Отражение улыбнулось. Не так, как он. Улыбка была чужая – вялая, уставшая, но в ней было узнавание.

Потом лифт дёрнулся и поехал вниз.

Каждый этаж пролетал слишком медленно. Цифры на табло не просто менялись – плавали, как во сне. 7, 6, 6, 5, 4…

На четвёртом лифт остановился. Свет мигнул. Двери открылись.

Пустой коридор. Но где-то в глубине – шаги. Не чёткие, не громкие. Как будто кто-то идёт, но не знает, на каком этаже он.

Он вышел. Двери лифта сразу закрылись за спиной, будто отрезали путь обратно.

Коридор был длинный, низкий, лампы под потолком – редкие. Между ними – темнота, в которой жили звуки.

Он шёл, и шаги впереди шли в том же ритме, но с опозданием. Каждое эхо приходило позже, чем должно, как если бы в мире стало на долю секунды больше пространства.

В конце коридора – дверь с табличкой “Архив Временных”.

Он остановился, коснулся ручки. Металл был холоден, как лёд.

Повернул.

Внутри пахло бумагой и старым деревом. Стеллажи стояли в ровных рядах, и среди них висел лёгкий туман – смесь пыли и света. Лампочки под потолком дрожали.

Он шёл между полками, чувствуя, как воздух сгущается.

На столе в центре комнаты лежала открытая папка. Без имени. Без номера.

Он подошёл. Внутри – фотографии.

Его мать – молодой, улыбающейся. Лея – с мокрыми волосами. Город – тот же, только солнечный.

И подпись под каждой: 00:41.

Он взял одну фотографию. На обороте – дата. Завтрашняя.

На секунду ему показалось, что на снимке мать дышит. Губы чуть дрогнули. Он опустил фото обратно, чувствуя, как сердце бьётся неравномерно – два удара подряд, потом пауза.

В дальнем углу комнаты щёлкнули старые часы.

Он повернулся.

Часы стояли на полу, огромные, с разбитым стеклом. Стрелки двигались. Только не вперёд – назад.

Мартин подошёл ближе. На циферблате отражался его силуэт.

В этом отражении он был старше, как в мониторе. Но теперь отражение улыбалось, а он – нет.

И с каждым оборотом стрелок лицо в стекле становилось моложе.

На одну морщину. На один вдох.

Он выдохнул.

Внутри часов что-то шевельнулось. Не механизм – дыхание. Глухое, ровное, почти человеческое.

Он наклонился. Услышал шёпот. Едва различимый, но знакомый.

– Ты ищешь не меня. Ты ищешь то, что я забрала.

Он отступил.

– Лея.

Ответом был тихий щелчок, будто в сердце что-то защёлкнулось.

Он взял блокнот, сделал запись дрожащей рукой:

“00:41. Архив. Найдена папка без метки. Фотографии с датой будущего дня. Обнаружен объект “Лея” – возможно, проявление в обратном временном потоке. Аномалия часов – обратный ход.”

Он закрыл блокнот, сунул в карман.

В тот же миг лампы под потолком погасли.

Тьма была плотной. Не черной – серебряной, как будто состояла из света, уставшего светить.

Он стоял неподвижно, чувствуя, что время внутри комнаты перестало идти.

Ни звука, ни шороха. Только дыхание – одно. И оно не его.

Потом воздух дрогнул, и где-то сбоку тихо щёлкнул маятник.

Тик.

Пауза.

Тик.

Он медленно двинулся к двери. Рука дрожала, но не от страха. От узнавания.

Он уже бывал здесь – в этом между, где секунды живут дольше, чем люди.

Когда он открыл дверь, свет в коридоре вернулся.

Лифт стоял там же, как будто никуда не уходил. Двери открылись сами.

Он вошёл. Зеркала снова отражали двоих.

На этот раз второй не запаздывал. Они двигались синхронно, дыхание совпадало.

И всё же Мартин знал – синхрон не означает равенства. Иногда оно значит только, что одно отражение ждёт, пока другое замедлится.

Лифт поднялся, мягко щёлкнул. Он вышел в ночной город.

Воздух пах электричеством и дождём.

На табло у входа в здание горели цифры.

00:41.

Он улыбнулся, почти по-человечески.

– Добро пожаловать в петлю, – сказал он.

И город ответил ему мерцанием фонарей, как будто подмигнул.

А потом где-то вдалеке, под кожей неба, тихо, как шёпот в металлическом корпусе, вдохнуло время.

Ночь, казалось, давно наступила, но не спешила завершаться. Город жил в своём собственном времени – растянутом, вязком, как густой сироп, где каждая секунда тянулась, оставляя за собой след.

Мартин ехал домой, и дворники на лобовом стекле двигались с неровным ритмом: раз-два… пауза… раз-два… – словно теряли счёт, как уставший дирижёр, забывший, какую часть симфонии он сейчас ведёт.

Дороги были пусты. Не потому, что поздно – просто все спешили куда-то в другое место, где время, может быть, всё ещё подчинялось привычным законам.

У перекрёстка стоял полицейский автомобиль. Фары светили в мокрый асфальт, превращая его в жидкое зеркало. Двое офицеров курили под козырьком, и дым их медленно растворялся в воздухе – слишком медленно.

Мартин заметил, как один из них затянулся, выдохнул, но дым не поднялся вверх, а завис в воздухе, как замершая петля. Офицер этого не видел. Он просто говорил что-то напарнику, не замечая, что слова теряют скорость, а между фразами пролегают провалы, в которых что-то дышит.

Мартин отвернулся и прибавил газу.

Свернув на проспект, он увидел, как на фасадах зданий мигают вывески: «ХРОНОС ИНДАСТРИЗ – ВРЕМЯ ДЛЯ ВАС». Под каждой буквой собиралась влага, и когда неон вспыхивал, вода на мгновение становилась золотой. В этих отблесках город выглядел как живое существо, пытающееся вспомнить своё имя.

Дом Мартина стоял на окраине – старый, кирпичный, с потемневшими стенами, на которых дождь оставлял тёмные жилки. В окнах напротив – телевизоры, мигающие синхронно, будто кто-то задал им общий ритм.

Он припарковался, заглушил двигатель и остался сидеть. В машине пахло холодным металлом, кофе и влажной бумагой. На сиденье рядом лежал блокнот – его новые заметки, сделанные в архиве. Он взял его, пролистал. Почерк казался чужим: строки ломались, слова пересекались, некоторые буквы – зеркальные.

На одной странице он заметил запись, которой не помнил:

«Не пытайся выровнять секунды. Они мстят за вмешательство.»

Он уставился на неё долго, пока не понял, что в собственном дыхании стал слышать тот самый ритм – тик-пауза-тик, словно сердце и маятник наконец договорились.

Он вышел из машины. Воздух был тяжёлый, плотный, будто город решил сжаться внутрь себя. Под ногами лужи отражали небо, и в этих отражениях звёзды двигались – медленно, но заметно. Он знал, что это невозможно, но всё же видел, как созвездия смещаются, как будто кто-то невидимый поворачивает небосвод рукой.

В подъезде пахло сыростью и временем. Лампочка под потолком моргнула трижды, прежде чем загореться. Он поднялся на свой этаж. У двери остановился, достал ключ, но замок не поддавался. Словно кто-то с другой стороны держал его изнутри.

Он прислушался. За дверью – тишина. Ни шагов, ни дыхания. Только гул холодильника, приглушённый, как сердце за стеной.

Он вставил ключ снова. Щелчок. Замок сдался.

Квартира встретила его полумраком. Окно в спальне было открыто, шторы колыхались, пропуская неоновый свет. В комнате пахло лекарствами и чем-то ещё – лёгким запахом сухих цветов, которым пахли руки матери.

– Мам? – позвал он.

Ответа не было.

Он прошёл по коридору. На стенах висели фотографии: мать в саду, он ребёнком с деревянными часами в руках, старый пес. На одной из фотографий – море, волны, уходящие за горизонт. И вдруг он заметил – волна двигалась. На фото. Едва-едва, но двигалась.

Он моргнул. Изображение застыло.

В гостиной мать сидела в кресле. Лицо – усталое, взгляд – в сторону телевизора, где шла передача о погоде. Голос диктора звучал ровно: “Температура времени стабильна, задержек не ожидается.”

Она не повернулась, но сказала:

– Ты опять пришёл слишком поздно.

Он остановился.

– Что?

– Ты был здесь. Только раньше. Или позже. Я не знаю. Всё путается.

Мартин подошёл ближе. На столе стояла чашка – кофе застыл в середине остывания, пар не поднимался, просто висел в воздухе, как прозрачный купол.

– Мам, тебе нужно лечь. Я вызову врача.

– Не надо, – сказала она. – Врачи ничего не делают с временем. Они лечат тела, а время – внутри. Оно уходит. Из меня, из стен, из чашек. Всё вытекает.

Она медленно подняла руку и показала на окно.

– Видишь?

Он подошёл. За окном шел дождь, но не падал – капли зависли в воздухе, каждая на своём месте, как стеклянная мозаика. Свет неона отражался в них, и казалось, что это не капли, а глаза, смотрящие вниз.

Он долго смотрел, потом закрыл окно. Капли не сдвинулись.

– Это у тебя… просто иллюзия, – сказал он тихо.

– Нет, – ответила она. – Это ты просто ещё не устал достаточно, чтобы видеть.

Он не знал, что ответить. Просто подошёл, присел рядом, взял её руку. Кожа была холодная, но мягкая, почти невесомая.

– Мам, ты сегодня старше, чем вчера.

Она улыбнулась – слабо, как человек, который уже давно всё понял.

– Вчера я была старше, чем завтра. Так честнее.

Он сжал её пальцы.

– Я что-то найду. Есть люди, которые работают с этими сбоями. Я доберусь до них.

– Не нужно. Пусть уходит. Оно устало. Я устала вместе с ним.

Она замолчала. Глаза её остались открытыми. Он почувствовал, как где-то внутри – между их дыханиями – снова появляется пауза. Та самая, в которую просачивается тишина.

Телевизор щёлкнул. Экран погас.

В отражении чёрного экрана он увидел их двоих – себя и мать. Только мать в отражении двигалась. Она подняла руку, словно хотела что-то сказать. Но настоящая – неподвижна.

Мартин закрыл глаза. Слышал, как за окном трескается воздух, как будто небо ломает свои стрелки.

Когда он открыл глаза снова, мать спала. Или сделала вид. Он не стал проверять. Просто накрыл её пледом, подошёл к столу и достал кассету, ту самую – «Дыхание времени». Поставил в старый проигрыватель.

Щелчок.

Из динамиков пошёл ровный звук – низкий, пульсирующий. Как если бы где-то рядом билось огромное сердце.

Потом – голос. Женский. Спокойный.

– Если вы слышите это, значит, вы уже внутри. Не двигайтесь. Не пытайтесь измерить секунды. Они не принадлежат вам.

Он застыл. Голос был знаком. Лея.

– Время – это ткань, – продолжала она. – Когда её рвут, остаются нити. Они тянутся к тем, кто слушает. Не пытайся вытащить их. Иначе они потянут тебя.

Запись прервалась.

Мартин выключил проигрыватель. Сел рядом с матерью. Дождь за окном всё ещё стоял в воздухе, как декорация, забытая оператором.

Он поднял взгляд на часы.

Стрелки не двигались.

– 00:41, – сказал он тихо.

Мать во сне что-то прошептала. Он не расслышал. Только одно слово – “вспомни”.

Он сидел так долго, пока глаза не начали закрываться сами. Свет от неона через окно ложился на стены мягкими полосами. Город шумел где-то далеко, но этот шум был как воспоминание, не как реальность.

Перед тем как провалиться в сон, он услышал, как где-то рядом, прямо у его уха, кто-то произнёс:

– Оно проснулось.

Он вскочил. Комната пуста. Мать спала. Телевизор выключен. Но из кассеты – шорох. Как дыхание, затянувшееся между паузами.

Он подошёл, нажал “Стоп”. Аппарат не среагировал. Только экран загорелся зелёным огнём и показал время: 00:41.

Вдруг из динамиков – тихий треск, затем – смех. Не громкий, детский.

И на ленте появились новые слова, будто кто-то сейчас записывал поверх старого звука:

«Ты не должен был открывать Синхрон.»

Он отпрянул, выдернул вилку из розетки. Свет моргнул. Дождь упал на землю сразу, как будто кто-то снял паузу. Воздух дрогнул.

Он стоял в полной тишине, с кассетой в руке.

На пластике – маленькая трещина, похожая на молнию. Та же, что на флешке.

Он медленно положил кассету на стол, посмотрел на мать. Она всё ещё дышала – ровно, спокойно. Но каждая её вдох и выдох были чуть длиннее, чем нужно.

Он понял: время снова стало тянуться.

Мартин подошёл к окну. На улице фонари вспыхивали и гасли, создавая ритм. Людей почти не было. Только один мужчина стоял на перекрёстке – неподвижный, с поднятой головой, словно ждал сигнала свыше.

Мартин прищурился. Вспышка неона ударила по стеклу, и в тот миг он увидел – лицо мужчины было его собственным. Старше, с морщинами и потухшими глазами.

Он стоял там, за границей улицы, и просто смотрел на него.

В следующую секунду неон погас. Улица опустела.

Мартин остался стоять у окна, чувствуя, как внутри снова что-то дрогнуло, как маятник внутри груди.

Он произнёс тихо, едва слышно:

– Я слышу.

И где-то в глубине города, там, где бьются старые механизмы, ему ответил вздох, похожий на ветер, но теплее, чем воздух.

Тик.

Пауза.

Тик.

Город снова пошёл.

А вместе с ним – и время.

Но Мартин уже знал: это не возвращение.

Это просто новый виток той же секунды.

Глава 2. Люди, у которых воруют дни

Утро не пришло – его принесли.

Как в больницу приносят кислород, когда воздух не справляется. На город легло молочное сияние, и в этом белесом свете предметы выглядели мягче, чем обычно, – как если бы кто-то укрыл их простынёй, чтобы не мёрзли. Дождь, устав, перешёл на крупные, редкие капли, и каждая звучала отдельно, как мысль, не решившаяся стать словом.

В отделе телефоны начали звенеть раньше, чем включили свет. Дежурный раскладывал папки на стойке, как карты, пытаясь угадать, у кого сегодня козыри. На стене висел экран “универсального времени”, и зелёные цифры по-прежнему выдавали ровные минуты, но секундная точка мигала неровно – как сердце, которое вспомнило о себе слишком поздно.

Мартин пришёл без опоздания – и всё равно попал “после”. Это ощущение преследовало его с ночи: что бы он ни делал, он всегда прибывает на долю секунды позже того места, где ему предназначено быть. Он повесил пальто, отжал складки на рукавах – мокрый неон въедался в ткань – и сел за стол. Телефон взорвался звонком почти сразу.

– Отдел по аномалиям, следователь Лисов, – сказал он.

Голос на том конце был женский, ровный, но каждое слово держалось дольше, чем нужно, будто цеплялось за воздух.

– У меня пропал день, – сказала женщина. – Не ночь, не час. День. Вчерашний.

– Ваше имя, адрес. – Он открыл блокнот – новый, первый лист ещё слегка блестел от свежих линий. – Что именно вы помните?

– Воскресенье. Я проснулась, поставила тесто, позвонила сестре… А потом – понедельник. В духовке готовый пирог, телефон показывает доставленные сообщения, в холодильнике – взбитые сливки… Я всё это сделала, но я этого не пережила. Понимаете?

Он промолчал секунду. Понимал.

– Есть свидетели? Кто-нибудь видел вас вчера?

– Соседка говорит, что мы встречались в лифте. Я была в синем платье. Но синее платье висит в шкафу с биркой. Я его не надевала никогда. – Женщина выдохнула, и в трубке хрустнула тишина. – Пожалуйста, верните мой день.

Он сделал пометку, мягко, не надавливая на бумагу: дело 2/01: “пропавший день”. Записал адрес, час предполагаемой “дыры”. Поблагодарил, обещал перезвонить. Положил трубку. Телефон зазвонил снова.

– Отдел по аномалиям, Лисов.

– Это не смешно, – сказал мужской голос. – Вы там что делаете вообще? Ребёнок за ночь поседел. Дочь. Пятнадцать лет. Волосы – как у старухи. Вы хотите справку? Фотографии? Приезжайте. Жена плачет. Она говорит, это я виноват, что мы переехали ближе к центру, а я говорю, при чём тут центр, если это… – Голос сломался. – Приедете?

Мартин закрыл глаза на секунду. Перед ним вспыхнула картинка из чужого детства: девочка с веснушками, которой всё ещё равно, какое на ней платье, пока она успевает добежать до дождя. Он открыл глаза, попросил адрес. Голос на том конце всё осекался – как поток, зажатый переломом.

– Подождите, – попросил Мартин. – Вы говорите: за ночь. Волосы – все?

– Пряди. У виска. Но это… это началось. Вы понимаете?

Он понимал слишком много и слишком мало одновременно. Положил трубку, и она тут же ожила новой жалобой: “Будильник перескочил три часа, я опоздал на собеседование”, “мама заснула на двадцать минут – проспала свадьбу”, “кофе остывает, пока я не успеваю поднести его к губам”. Он записывал, как кардиограф, который может только фиксировать сбой, но не лечить.

Слева кто-то поставил ему на стол бумажный стакан. Дежурный кивнул – без улыбки. Кофе парил – густой, терпкий – и он машинально потянулся к нему рукой. Обжёгся. Пар исчез. Поверхность стала матовой. Он не успел вдохнуть аромат, а кофе уже остыл. Он дождался, пока взгляд догонит мысль: вокруг тебя время движется быстрее – на полшага, на полглотка. Он сделал глоток. Напиток был тёплым, ни вкус, ни терпкость не спасали от ощущения, что его лишили маленького удовольствия – горячего глотка в холодное утро.

Экран у двери высветил список новых обращений – зелёным, как вывеска аптеки, которая никого не спасает, только обещает. Он пролистал: “не успел постареть”, “не заметил, как кончилось детство”, “вчера не было”. Люди не умеют писать без метафор, когда им больно. Мир сам вынуждает их на поэзию.

– Лисов, – позвал кто-то из глубины отдела, – у нас линия номер три зависает, возьми её на себя, а?

Линия номер три дёргалась, точно рыба на леске. Он взял трубку, и в ухо ударил шёпот. Не тот, с металлическим скрежетом, не оно проснулось. Человеческий шёпот, утренний.

– Мне страшно, – сказала женщина. – Мне страшно не за часы, не за работу. Мне страшно за то, что я не успела полюбить. Я обещала себе вчера, что утром скажу ему: оставайся. Но утро перескочило. И он ушёл.

Он открыл рот, чтобы сказать привычное – мы разберёмся, пришлём участкового, всё зафиксируем, – но сказал другое:

– Найдите его. Скажите сейчас.

– Поздно. Его рейс – “вчера”.

Пауза повисла между ними, как мокрое полотенце. Он сжал переносицу. Ветер бил в окно, и неон, отражаясь в стёклах, резал взгляд.

– Я вас слышу, – сказал он. Это было единственное честное, что он мог дать.

Он повесил трубку, и тут же экран телефона вспыхнул именем, которое осело у него в груди ещё до того, как он прочитал его. “Мама”.

– Алло, – сказал он мягко, как будто гладишь шерсть против направления.

– Сынок… – Мать говорила осторожно, как по тонкому льду. – А ты сегодня уже был?

– Где?

– У меня. Ты приходил и сказал… – Она замолчала, и он услышал, как шуршит её рукав по старому пледу. – Не важно. Я просто хотела спросить: у тебя всё… всё уже?

– Всё – это что?

– Ты сегодня выглядел старше. На фотографиях так бывает, а в глазах – нет. А у тебя было в глазах.

– Мама, – сказал он тихо. – Я сейчас заеду.

– Не надо. Не дергай время. Оно и так злится. – Она вдруг засмеялась, сухо, как треск бумаги. – Я болтаю. Приезжай, если получится. Только не торопись. Любовь не любит спешки, ты же знаешь? Она такая… – она подбирала слово, – ленивая. Она всё успевает именно из-за этого.

Связь оборвалась – не щелчком, а выдохом. Он смотрел на телефон, на серые буквы имени, и чувствовал, как внутри усиленно движется время, будто хочет уйти из него целиком, вырваться, как вода из пробитой трубы.

Ему хотелось поехать к ней сейчас, но на стол упало новое сообщение, как карточка из прорези автомата: “Школа № 53: у трёх учеников за перемену выросли ногти на несколько миллиметров, у двух – наоборот; урок длился семь минут, но звонок прозвенел через сорок; родители требуют объяснений.” Он вздохнул. В отделе никто не любил объяснять. Объяснения – это чужая работа. Наша – измерять.

Он вышел в коридор. Там пахло пылью и мокрой тканью. На стене висела карта города – россыпь шляпок булавок, каждая – жалоба, каждый цвет – тип аномалии. Зелёные – “ускорение остывания/нагревания предметов”, жёлтые – “выпадение временного участка”, красные – “биологическое несоответствие”. Красных за последние сутки стало больше, они тянулись дугой вдоль центральной магистрали, как невидимый шов, наложенный кем-то, кто плохо знает анатомию.

– Смотри, – сказал дежурный, подойдя вплотную, – булавки будто вчерашние. Цвет горчит.

– Цвет не горчит, – машинально поправил Мартин.

– Сегодня горчит всё, – упрямо ответил тот и ушёл.

Он вернулся к столу. На экране мигала видеозаявка – женщина средних лет в кухонном халате стояла у плиты, показывала на кастрюлю. Пламя горелки было ровным, молочно-синим – идеальный газ. А вода в кастрюле… не кипела. В кромке поверхности время застыло, и пузырь, родившийся внизу, не добирался до верха, затихал – вроде движется, но не туда, не с той скоростью, в каком-то ином темпе.

– Вы видите? – женщина тяжело дышала в микрофон. – Я уже опоздала на работу, а суп всё не закипит. Я не могу выключить огонь – это будет… неправильно. Он должен дойти. Иначе что мы вообще делаем? – Она подняла глаза. – Скажите, кто-нибудь за это отвечает?

Он выключил видео. На секунду пожалел, что не умеет отвечать так, как ждут. Хоть раз – повернуться целиком и сказать: да, я отвечаю за всё, и я всё верну. Но в его ремесле такие фразы запрещены – они ломают хронометраж.

Любовь – это тоже способ замедлить время, вспомнились слова матери. Он ловил себя на том, что старается дышать медленнее, чем обычно – пусть сердце поверит, будто у него ещё много. Он снова позвонил ей, – тон набора был длиннее, чем положено, – и услышал её голос почти сразу:

– Я забыла, – сказала она. – Что хотела сказать. Помни за меня, ладно?

Он кивнул в пустоту. Подумал: если память – это форма времени, то любовь – это, наверное, его сопротивление. Как у провода – чем толще, тем меньше теряется.

Рабочий чат выбросил новую сводку: “Супермаркет “Градус”: кассы пробили один и тот же чек дважды – в двух разных часах; покупатель утверждает, что стоял в очереди сорок минут, камеры показывают десять; у охранника борода отросла на сантиметр за смену; заявление приложено.” Поток фактов становился похож на реку, в которую кто-то подсыпал стеклянную крошку – воды всё ещё много, но она режет.

– Возьму выезд в 53-ю школу, – сказал он вслух, никому конкретно, как сообщает часы о начале часа. – Потом – к заявителю с поседевшей дочерью.

– Лисов, – окликнул его начальник, – бумага по Саймону готова. Отнесёшь подписи? И свяжись с “Хронос Индастриз”, пусть уже официально ответят, чем они там дышат.

Он взял папку, почувствовав привычный вес: документы всегда тяжелее, чем кажутся. Бумага утяжеляет время – делает его доказуемым. Он шёл по коридору, и лампы дрожали над головой, будто не хотели фиксироваться в одном состоянии. В стекле двери его отражение было слишком ровным, как на документ – лицо без оттенков. Он отвернулся.

В лифте он не нажимал кнопки – хотел проверить, угадает ли машина его намерение. Та дёрнулась, подумала и повезла его не в архив, как обычно, а на первый этаж – к выходу. Он усмехнулся. Иногда даже железо выбирает за тебя правильное движение.

На улице воздух пах сырыми газетами. С парковки выезжала машина с логотипом “Хронос Индастриз”: гладкий, новый электрокар с тихим шипением. За рулём – молодой человек в белой рубашке, лицо – как у людей, которые всегда высыпались. Он смотрел прямо перед собой, будто этого города не существует, и поехал в сторону набережной, где билось рекламой: МЫ ДАРИМ ВАМ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МИНУТЫ.

Мартин поймал себя на том, что сжимает перила у входа слишком долго. Отжал пальцы, вдохнул. Мелкий дождь снова перешёл в морось – почти невесомую, как память. Он знал: сегодня город обратится к нему ещё десятками голосов. И каждый будет просить не протокола, а возврата. Верните мне утро, верните мне вчера, верните мне слово “успеть”.

Он поднял взгляд на серое небо и впервые за долгое время позволил себе простую, не служебную мысль: если любовь замедляет время, – хватит ли моей любви, чтобы удержать хотя бы одну секунду для неё? Для матери. Для себя. Для того мальчика, которым он был, когда ещё верил, что часы – игрушка, а не враг.

Телефон в кармане шевельнулся – не вибрацией, а как будто ожогом. “Мама”. Он ответил сразу.

– Сынок, – сказала она, – извини, я опять забываю. Ты сегодня… ты уже звонил. Я помню твоё “я скоро”.

– Я скоро, – повторил он.

– Не спеши. – Она улыбнулась голосом. – Останься в минуте. Она у тебя хорошая.

Связь шевельнулась и улеглась, как кошка на коленях. Он стоял под навесом, слушал, как капли ставят точки в конце каждой невидимой фразы, и понимал, что страх, который расползается внутри, – не про то, что он что-то потеряет. Страх – что само бытьё в нём расползётся, станет тоньше, чем можно выдержать.

Он вернулся к столу и открыл новое обращение. Мужской голос, сдержанный:

– У меня пропала среда. Я бухгалтер. Среды у меня всегда самые длинные. Я их ненавижу. А теперь её нет, и я… – Он замолчал, подбирая слово. – Я скучаю по ней. Можно я её… назад?

Мартин перевёл дыхание. Внутри него что-то дернулось – не нерв, не мысль. Может, та самая нить, о которой говорила запись на кассете. Он записал номер, адрес, отметил тип сбоя. Потом взял лист бумаги – чистый – и написал для себя, не для дела: “Любовь – это тоже способ замедлить время.” Подчеркнул. Отложил.

И только после этого заметил: кофе в его бумажном стакане снова тёплый. Он взял его – осторожно, как берут руку. Налил на язык маленький глоток и дал ему пожить – не торопил, не глотал. Просто держал. И в этот момент, очень короткий, но настоящий, показалось, что секундная точка на стенном экране снова мигнула ровно, как раньше. Один раз. Ещё нет системы, ещё не спасение – всего лишь крошечная уступка.

Он не улыбнулся, чтобы не спугнуть. Просто кивнул внутренне – как кивают человеку на другой стороне улицы, которого любят и которого нельзя окликнуть по имени.

К полудню город выглядел уставшим.

Не из-за дождя – он не прекращался уже неделю, став чем-то вроде фона, звуковой декорации, – а из-за самих людей.

Лица на улицах словно потеряли глянец, как фотографии, оставленные на солнце: блеклые, немного расплывшиеся. Каждый спешил, но никто не знал – зачем.

Мартин шёл по центральной улице, где под лужами отражались вывески: “ХРОНОС ИНДАСТРИЗ. ВРЕМЯ – ЭТО МЫ.”

Неон переливался, и казалось, что буквы не просто мигают, а дышат.

Он поймал себя на том, что шаги стали короче.

Поначалу – просто усталость. Потом понял: не усталость, а сопротивление.

Вокруг – как будто воздух стал вязче. Даже время шло с усилием, и каждый его вдох отзывался тяжестью, как если бы в лёгкие залили густое стекло.

На перекрёстке он остановился. Светофор мигал жёлтым.

Машины стояли. Никто не торопился.

На противоположной стороне стояла девочка – не больше семи лет, с мокрыми косами и рюкзаком в форме кролика. Она глядела на небо и держала в ладонях сломанные часы.

Мартин узнал модель – детские, с голографическим циферблатом.

Он подошёл ближе.

– Потерялись?

– Нет, – ответила девочка. – День потерялся.

Он присел, чтобы быть на уровне её взгляда.

– Как это?

Она протянула часы.

– Они остановились утром. А потом я пошла в школу, а там все сказали, что сегодня вчера. Но вчера я была дома. Значит, кто-то забрал мой день. – Она помолчала, нахмурилась. – Наверное, чтобы ему не было скучно одному.

Он кивнул.

– А ты помнишь, как выглядел этот день?

– Нет. Только запах. – Она закрыла глаза. – Запах был как у старых книг. И мама сказала, что это значит – время рядом.

Мартин открыл было рот, но передумал.

Всё, что он мог бы сказать, звучало бы слишком взрослым, слишком неверным.

Он просто достал из внутреннего кармана маленький жетон – медный, с выгравированным символом песочных часов, – и протянул ей.

– Держи. Это временной жетон. Пусть охраняет твой следующий день.

Девочка взяла его осторожно, будто это что-то живое, и сжала в ладони.

– Спасибо, дядя Время.

Он улыбнулся.

– Просто Мартин.

Когда он поднялся, девочки уже не было.

На асфальте осталась лужа – ровная, неподвижная, без отражения неба.

Он шёл дальше.

Кафе на углу – всё то же “ХроноКафе”, где он когда-то покупал “+3 минуты бодрости”. Теперь там висела новая вывеска: “+10 минут памяти. Только сегодня.”

Внутри – очередь. Люди стояли молча, в серых пальто, с усталыми лицами.

На стене – табло, где цифры отсчитывали не время, а продолжительность жизни каждого клиента. Цифры мигали, прибавляя по секунде за каждый заказ.

Мартин не вошёл.

Он понимал: кофе – не напиток.

Это просто способ доказать себе, что время ещё можно пить.

На остановке стоял мужчина в медицинской маске. Глаза – воспалённые, красные, будто он не спал несколько ночей.

Он узнал его – доктор Кравец, патологоанатом, с которым они разбирали первый случай “ускоренного старения”.

– Док, – кивнул Мартин. – Давно не виделись.

Кравец повернулся.

– Я больше не в морге. – Голос хриплый, усталый. – У нас теперь “лаборатория временных следов”. Так звучит лучше.

– Нашли что-нибудь?

– Да. – Он посмотрел на небо. – Нашли, что время ведёт себя, как кровь. Сначала сворачивается, потом расслаивается. И если его не перемешивать, оно умирает.

Мартин сжал пальцы в кармане.

– Значит, кто-то его “перемешивает”?

– Кто-то, – кивнул Кравец. – Или что-то.

Он кашлянул, снял маску. Под ней – тонкая сеть морщин, которых не было неделю назад.

– Смотри. Мне сорок. А кожа говорит – шестьдесят. Я не чувствую усталости, но тело стареет. Я думаю, это побочный эффект.

– Чего?

– Того, что мы дышим воздухом, в котором время испарилось.

Он засмеялся, но смех был глухим, без радости. – Странно, правда? Раньше мы боялись старости. Теперь боимся ускорения.

– Ты что-нибудь фиксировал?

Кравец достал из кармана телефон.

Показал видео.

На экране – лаборатория, ряд пробирок. В одной из них – густая прозрачная жидкость, похожая на ртуть. Внутри что-то двигалось, будто сердце.

– Это кровь пациента из “аномальных”. Взята вчера утром. Смотри.

Мартин пригляделся.

Внутри жидкости пульсировали пузырьки – не вверх и не вниз, а в стороны.

Каждый раз, когда один пузырь лопался, на экране менялось время съёмки.

– Видишь? – Кравец говорил быстро. – Пузырь – это микросекунда. Они выпадают из последовательности, как мёртвые клетки. Это и есть воровство времени.

Мартин кивнул.

– Сколько пациентов?

– Больше тридцати.

Он посмотрел на экран телефона, потом спрятал его обратно. – Знаешь, что самое странное? У всех один и тот же “временной след”. Тот же отпечаток. Как ДНК.

– Чей?

– Хронос.

Он сказал это тихо, почти шёпотом.

– У всех, кто жалуется на потерянные дни, в крови – подпись “Хронос Индастриз”.

Мартин поднял взгляд.

Дождь усилился.

Капли били по асфальту, но звук был неестественно ровным – как метроном.

– Это не может быть случайностью, – сказал он.

Кравец кивнул.

– Ничто не бывает случайным, если ты работаешь с временем. Оно не любит хаос. Оно мстит за попытку предсказать его.

– Почему ты мне это показываешь?

– Потому что я старею быстрее, чем успеваю писать отчёты.

Он улыбнулся, коротко, почти извиняясь. – У меня есть трое детей. Если я забуду их день рождения, напомни мне, ладно?

Мартин кивнул.

– Напомню.

Они разошлись без прощаний.

Он шёл вдоль проспекта, чувствуя, как дождь стекает под воротник.

В неоне отражались его собственные шаги – удвоенные, словно кто-то шёл рядом, чуть в стороне.

Телефон завибрировал. Сообщение.

Отправитель – без имени. Только время: 00:41.

Он открыл.