Текст книги "Парадокс добродетели"
![](/books_files/covers/thumbs_240/paradoks-dobrodeteli-244469.jpg)
Автор книги: Ричард Рэнгем
Жанр: Прочая образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 3. Одомашнивание человека
Одомашнить – это не то же самое, что приручить. Дикое животное иногда можно приручить, но это не сделает его одомашненным. Рэймонд Коппингер мог бы кое-что об этом рассказать.
Коппингер был биологом и участвовал в гонках на собачьих упряжках. Он разводил собак и понимал их как никто на свете. В 2000 году его друг Эрих Клингхаммер, директор Парка волков в Индиане, предложил ему зайти в клетку с ручным волком. Коппингер колебался. “Я не умею обращаться с прирученными волками”, – сказал он. Клингхаммер заверил его, что все будет в порядке. Предки его волков жили в неволе уже в течение нескольких поколений и имели мало общего с дикими волками. С десятидневного возраста их выращивали люди, “волчьи родители”. Даже повзрослев, они все равно каждый день взаимодействовали с людьми. Они носили ошейники и были настолько ручными, насколько вообще могут быть волки. “Просто обращайся с ними как с собаками”, – посоветовал Клингхаммер.
Коппингер так и сделал. Он зашел в загон, где уже находился Клингхаммер и его волки. Пробормотав что-то вроде “хороший волчок”, он похлопал взрослую волчицу Касси по спине.
По словам Коппингера:
И тут волчица оскалилась всеми своими зубами. Без всякого предупреждения она бросилась на меня, так что я еле удержался на ногах. Эрих испуганно кричал: “Уходи отсюда, уходи! Они убьют тебя!”, и я не знаю, как мне удалось ему повиноваться. Обратите внимание на выбор слов: “Они убьют тебя!” Словно в тумане, я видел, как вокруг меня собираются волки, как один волк тянет меня за штаны, пока Касси терзает мою левую руку.
“Зачем ты ее ударил?” – позже спросил Эрих, так тихо, что я еле его услышал за бешеным стуком своего сердца.
“Я не ударил! Я похлопал ее по спинке! Ты сказал вести себя с ними как с собаками, и именно так я себя с ними себя и веду – но при этом, даже если у меня с ними возникает какое-то недопонимание, они не отгрызают мне за это голову. Интересно, почему это у всех вас, кто работает с волками, такие жуткие шрамы!” – сказал я на одном дыхании, накладывая давящую повязку на изуродованный рукав моего пуховика. С тех пор мне ни разу не приходило в голову обращаться с ручными волками как с собаками1.
Волки отличаются от собак. Сколько ни приручай волка, одомашненным он не станет. Волк может много лет подряд вести себя послушно, а потом вдруг забыть все, чему его научили. Диким животным доверять нельзя, потому что они все обладают очень высокой реактивной агрессией. Одомашненные животные между тем отличаются от своих диких предков генетически, и вызвать у них реактивную агрессию гораздо сложнее.
Дело тут не в том, насколько животное обучаемо. Шимпанзе – одни из самых умных животных, и если у них с конкретными людьми установились хорошие отношения, они могут слушаться так же, как волки слушались Клингхаммера. Возьмем специалиста по охране природы Карла Амманна. У них с женой Кэти в их доме в Кении в течение двадцати лет жил шимпанзе по имени Мзи, спасенный от браконьеров. Карл рассказывал, что Мзи продолжал спать с ними, даже достигнув половозрелости. Больше всего Мзи любил засыпать, устроившись между Карлом и Кэти и держа их за руки.
Я познакомился с Мзи несколько лет назад в гостях у Амманнов. Он вел себя вполне прилично, но в нашем общении всегда оставалось какое-то напряжение. Однажды во время завтрака мы с ним одновременно потянулись к кувшину с апельсиновым соком. Он схватил мою руку, державшую кувшин, и сильно сжал ее. Ух! “После тебя”, – проскрипел я. Спустя несколько минут, когда Мзи уже допил свой сок, я все еще растирал пострадавшую руку. У Карла и Кэти были с ним прекрасные отношения, но большинству других людей потребовалось бы очень долго приручать Мзи, чтобы спокойно жить с ним в одном доме – а уж тем более спать в одной кровати.
Мзи так хорошо ладил с Амманнами потому, что они посвящали ему очень много времени. То же самое можно сказать и о других человекообразных обезьянах, которые жили или тесно общались с людьми, – таких как, например, горилла Коко у Пенни Патерсон или шимпанзе Уошо у Роджера Фаутса. Тем не менее взрослым человекообразным обезьянам никогда нельзя давать той же свободы, которую мы предоставляем хорошо воспитанным собакам: это небезопасно. В своем рассказе о том, как психолог Роджер Фаутс и его команда работали с говорящей шимпанзе Уошо, в целом написанном в доброжелательном тоне, дрессировщица Вики Хирн упоминает цепи, крюки и электрошокер. Все это могло бы пригодиться Чарле Нэш, которая лишилась зрения, лица, рук и части мозга в результате нападения шимпанзе по имени Трэвис. Трэвису, заслуженному актеру телевизионных шоу, было тринадцать лет, и его хозяйка, Сандра Херольд, обращалась с ним как с полноправным членом семьи. Но однажды, увидев в руках Чарлы, подруги Сандры, одну из своих игрушек, Трэвис напал на нее и нанес чудовищные травмы2.
Даже когда шимпанзе живут в семьях или проводят всю жизнь вместе с людьми, которые изучают их и относятся к ним с искренней любовью и заботой, это все равно не гарантирует, что во время приступа агрессии они не воспользуются своей физической силой – даже если в остальном прекрасно понимают правила. Некоторым шимпанзе – как, например, Уошо – везет, и они живут вместе с другими шимпанзе в местах, специально приспособленных для того, чтобы они чувствовали себя комфортно. Другим везет меньше, и они проводят всю свою взрослую жизнь в одиночном заключении. Но в обоих случаях свободу шимпанзе приходится ограничивать – из-за их неспособности к самоконтролю. Как пишет Хирн, по-настоящему доверительные отношения мы можем иметь только с одомашненными животными.
Человек занимает вполне определенное место на шкале прирученности/одомашненности. По сравнению с дикими животными мы спокойны и больше похожи на собаку, чем на волка. Мы можем смотреть друг другу в глаза. Мы не так легко выходим из себя. В большинстве случаев мы умеем сдерживать приступы агрессии. Один из самых мощных стимулов агрессии у большинства приматов – это присутствие чужака. Но, как отмечает детский психолог Джером Каган, он сотни раз наблюдал за тем, как двухлетние дети встречаются с незнакомыми детьми, и ни разу не видел, чтобы кто-то из них ударил другого. Способность мирно взаимодействовать с другими людьми есть у нас с рождения. Как и у одомашненных животных, у человека высокий порог возникновения реактивной агрессии. В этом отношении мы гораздо больше похожи на одомашненных, чем на диких животных3.
Представление о том, что люди – это одомашненные животные, возникло еще в Древней Греции. Тогда, больше двух тысяч лет назад, эта гипотеза имела две версии. Согласно одной, одомашненность – общая характеристика всего человечества. Согласно другой – к несчастью, более распространенной, – разные группы людей одомашнены в разной степени. Теофраст был последователем Аристотеля и главой школы перипатетиков в Афинах. Он считал, что одомашненность характерна для всех людей в равной степени. К сожалению, не все были с ним согласны. Аристотель придерживался другой точки зрения, и когда о его идеях вновь заговорили в XIX веке, ни к чему хорошему это не привело. Аристотель считал, что большинство людей – например греки и персы, с которыми он был знаком лучше всего, – гораздо менее агрессивны, чем дикие животные, и по шкале прирученности относил их к той же категории, что и лошадей, коров, свиней, овец, коз и собак. Однако охотников-собирателей он считал дикими, а значит, неодомашненными. Таким образом, Аристотель полагал, что одни люди менее одомашнены, чем другие.
Из такого презрительного отношения к отдельным группам людей впоследствии выросли аргументы, которыми нацисты оправдывали истребление тех, кого они считали менее одомашненными, чем они сами.
Две тысячи лет спустя тема одомашнивания людей снова возникла в рассуждениях влиятельного антрополога Иоганна Фридриха Блуменбаха. Блуменбах родился в Германии в 1752 году и работал в Геттингене. Он рано достиг успеха, в двадцать три года опубликовав диссертацию на пятнадцати страницах под заглавием “О естественной изменчивости человечества”. В двадцать четыре он стал профессором медицины и всю оставшуюся жизнь посвятил изучению места человека в природе. В то время захватывающие открытия в биологии следовали одно за другим, и средневековое невежество постепенно уступало место более реалистичным представлениям о человеческой природе. Блуменбаха всю жизнь интересовал вопрос о том, что собой представляет человек как животное.
Блуменбах внес огромный вклад в науку. Великий систематик Линней утверждал, что орангутан и человек относятся к одному виду. Блуменбах доказал, что это не так. Он также показал, что шимпанзе и орангутаны – это разные виды, и стал автором описания шимпанзе (Pan troglodytes [Blumenbach 1775]). Что касается человека, то тут его больше всего интересовали популяционные различия. Он создал классификацию рас, которая включала “кавказскую” (то есть европеоидную) расу – термин, предложенный им самим[4]4
Термин “кавказская раса” (kaukasische Rasse), предложенный Блуменбахом, до сих пор употребляется в английском языке (Caucasian race), но в русскоязычной литературе он полностью вышел из употребления. (Прим. перев.)
[Закрыть]. Из-за этого сегодня его иногда критикуют как одного из первых расистов. На самом же деле Блуменбах был кем угодно, только не расистом. Он настаивал на том, что все человеческие популяции имеют равный интеллект, и осуждал рабство. Как сказал палеонтолог Стивен Джей Гулд: “Из всех деятелей эпохи Просвещения, писавших на тему человеческого разнообразия, Блуменбах обладал наибольшим милосердием и был самым большим противником расизма и самым горячим сторонником равноправия”. Блуменбах умер в 1840 году, увенчанный академической славой, – выдающийся ученый, которого иногда называют отцом антропологии4.
Несмотря на все почести, одну идею Блуменбаха никто не воспринимал всерьез. Он был уверен, что человека от животных отличает конкретное свойство: “Человек, – писал он в 1795 году, – гораздо более одомашнен и более далек от своих истоков, чем любое другое животное”. В 1806 году он пояснил, что одомашнивание человека связано с его биологией: “Существует всего одно домашнее животное… (домашнее в истинном смысле, а не в том, какой обычно связывают с этим словом), которое также превосходит в этом отношении всех остальных животных, и это животное – человек. Разница между человеком и другими домашними животными заключается только в том, что для них одомашненность не была настолько врожденным свойством, как для человека, которого природа создала уже одомашненным животным”. Не изменились его взгляды и в 1811 году. “Человек – это одомашненное животное… созданное и назначенное природой быть самым полностью одомашненным животным из всех… самое идеальное из всех когда-либо существовавших домашних животных”5.
Но категоричные суждения Блуменбаха оценили не многие. Проблема была в расах. Как и Теофраст, Блуменбах говорил об одомашнивании применительно ко всему человечеству, а не только к отдельным популяциям. Для образованного общества того времени это было чересчур. Критики Блуменбаха считали, что в мире полно нецивилизованных, а следовательно, неодомашненных людей. По их мнению, одомашненными были только некоторые группы6.
Нецивилизованные люди, о которых говорили оппоненты Блуменбаха, были двух типов. Первой группой считались “дикари”, которых европейские экспедиции тогда обнаруживали в самых разных частях света. Большинство скептиков, впрочем, никогда не встречались с этими дикарями лично. Второй группой нецивилизованных людей были брошенные дети, которых периодически находили в европейских лесах. Эта группа оказалась более полезна в научном смысле, потому что таких детей можно было находить и изучать.
В 1758 году биолог Карл фон Линней включил “диких детей” в десятое издание своей великой классификации биологического разнообразия, Systema Naturae. Место, отведенное им в книге, хорошо иллюстрирует хаос, царивший в биологии тех времен. Вместо того чтобы назвать этих детей несчастными изгоями общества с ограниченными умственными или физическими способностями, каковыми они и являлись на самом деле, Линней счел их отдельным подвидом человека. Он назвал его Homo sapiens ferus. В современной ему науке Линней был божеством, непререкаемым авторитетом; он был на сорок пять лет старше Блуменбаха. Если он утверждал, что “дикие дети” произошли из “дикой популяции”, большинство людей просто верили ему на слово. Но не Блуменбах: ему эта идея казалась лишенной всякого смысла7.
Блуменбах бросил дерзкий вызов великому Линнею, занявшись изучением недавно обнаруженного “дикого ребенка”. Когда Питера из Гамельна нашли в Германии в 1724 году, ему было предположительно около 12 лет. Мальчик был совершенно диким. Он питался лесными растениями, не умел говорить и время от времени передвигался на четвереньках. Он был лишен чувства стыда и не смущался отправлять естественные потребности на глазах у людей. Король Великобритании Георг I велел привезти его в Англию, где он стал предметом увлечения всего образованного общества, включая поэта Александра Поупа и писателя Джонатана Свифта. Начиная с XIV века науке было известно всего несколько подобных детей. Поскольку случай Питера представлял интерес для актуального тогда спора о сравнительной роли наследственности и среды, он стал сенсацией – “более яркой, чем открытие Урана”, по словам лингвиста лорда Монбоддо, который сам тоже весьма интересовался этим мальчиком.
Монбоддо, как и Линней, считал, что Питер происходил из дикой человеческой популяции. С ними соглашался и Жан-Жак Руссо. Вместе с другими интеллектуалами они прославляли Питера как “образец настоящего естественного человека”. Монбоддо писал: “Я рассматриваю его (Питера) историю как краткую хронику, или резюме, истории прогресса человечества, от простого животного до первых этапов цивилизованной жизни”8. Сегодня утверждения Линнея, Монбоддо, Руссо и их сторонников кажутся невообразимыми. Ведущие ученые того времени, они, судя по всему, полагали, будто европейские леса настолько обширны, что скрывают целые популяции неодомашненных людей, о которых известно только потому, что иногда кто-то случайно находит таких детей, как Питер. Признание существования Homo sapiens ferus имело очевидные последствия: абсолютная нецивилизованность Питера как представителя дикой популяции вступала в противоречие с идеей Блуменбаха о всеобщей одомашненности человечества. Блуменбах, отвечая на критику, провел целое детективное расследование, гораздо более тщательное, чем изыскания его оппонентов. Он доказал, что Питер был вовсе не диким человеком, а просто несчастным мальчиком, которому сильно не повезло в жизни. В раннем детстве он жил с отцом, но после появления в доме мачехи его стали избивать и в итоге выгнали на улицу. Говорить он не умел потому, что был умственно отсталым – именно поэтому новая жена отца и отказалась его принять. Тем не менее умственных способностей Питера хватило на то, чтобы целый год прожить в лесу в полном одиночестве и не умереть. Питер был больным ребенком с крайне неблагополучным детством, но родился он в самом обычном деревенском доме, а вовсе не в мифической популяции диких людей9.
Открытия Блуменбаха показали, что “дикие дети” были вовсе не “дикими”. “Дикие дети” оказались мифом, который не привносил ничего нового ни в теории о происхождении человека, ни в вопрос о его одомашнивании. И если лучшим доказательством существования неодомашненных людей были “дикие дети”, то из этого следовал однозначный вывод. В заключение своего отчета о Питере Блуменбах писал: “И самое главное, никакого исходно дикого природного состояния у Человека не было: он родился домашним животным”10.
Суматоха вокруг “диких детей”, таким образом, улеглась. Линней и Монбоддо оказались неправы. Казалось бы, опровержение концепции “диких детей” как примитивной формы человека должно было наконец открыть дорогу идеям Блуменбаха, согласно которым человек, будучи от природы мирным и воспитанным, должен считаться одомашненным видом.
Была, однако, и другая трудность, и она оказалась настолько серьезным препятствием, что в течение целого столетия идеи Блуменбаха никто не принимал всерьез. Заключалась эта трудность в следующем: как могло произойти одомашнивание людей? В случае обычных домашних животных за одомашнивание очевидным образом отвечали люди. Но кто же отвечал за одомашнивание самого человека? Кто мог одомашнить наших предков?
Ответа на этот вопрос не было даже у Блуменбаха. Он высказал всего одно предположение, спрятав его в примечаниях к своему “Руководству по естественной истории”. Он предположил, что разгадка – в существовании некоего “очень мудрого психолога”, имени которого он не назвал. Это решение подразумевало некую божественную сущность. “В примитивном мире должен был существовать класс высших сущностей, для которых человек выступал своего рода домашним животным”. Вымерший вид сверхлюдей, одомашнивших человека? Эту странную идею никто не принял всерьез11. Судя по всему, неспособность Блуменбаха объяснить, как люди стали одомашненными, мало беспокоила его самого, потому что он рассуждал как истинный креационист: принимал человеческую природу как данность, не задаваясь вопросом, откуда она взялась. Он умер в 1840 году, за девятнадцать лет до того, как Чарльз Дарвин представил свою теорию эволюции путем естественного отбора в “Происхождении видов”. Блуменбаха, судя по всему, вполне устраивала идея, что человек был одомашненным с момента своего создания.
В отличие от Блуменбаха, Дарвина – еще одного великого ученого, много размышлявшего о месте человека в природе, – смущало, что одомашнивание человека не имело никакого объяснения. Дарвин, конечно, исходил из того, что человек появился в результате эволюции. Также он понимал: чтобы убедить всех в своей правоте, очень важно показать, как именно работает эволюция. В двухтомнике 1868 года “Изменение животных и растений в домашнем состоянии” идея, что люди могли быть одомашнены, еще не затрагивается. Но уже в 1871 году, в книге “Происхождение человека и половой отбор”, Дарвин рассуждает о гипотезе Блуменбаха. Если люди и правда были одомашнены, он хотел знать, как и почему.
Дарвин соглашался с Блуменбахом в том, что “цивилизованные люди… в некоторых отношениях одомашнены в высокой степени” и что “во многих отношениях человека можно сравнить с давно одомашненными животными”12[5]5
Здесь и далее “Происхождение человека и половой отбор” цитируется по изданию: Ч. Дарвин. Сочинения. Том 5. Перевод под редакцией Е. Павловского. М.: Издательство АН СССР, 1953.
[Закрыть]. Однако то, что Дарвин знал об одомашнивании, вскоре создало новую проблему. В “Происхождении видов” он рассматривал эволюцию диких животных на примере домашних голубей. Он утверждал, что эволюция основана на отборе, который благоприятствует более успешному размножению одних особей по сравнению с другими. Согласно Дарвину, отбор происходит либо силами природы, как в случае диких животных, либо силами человека, как в случае одомашненных животных. Поэтому эволюция одомашненного человека, по его мнению, требовала наличия кого-то, кто этот отбор производил, – подобно тому, как это происходит на скотном дворе. Проблема в том, что он не мог придумать, кто бы это мог быть13.
В своих трудах Дарвин рассказывает только об одной попытке отбора на конкретные признаки в человеческой популяции. Эта безумная история наглядно показывает, почему так сложно представить себе искусственный отбор для нашего вида.
С 1731 года до своей смерти в 1740 году король Пруссии Фридрих Вильгельм I, самонадеянный деспот и пьяница, пытался сделать свой Потсдамский гвардейский полк самым устрашающим в мире. Для этого он нанимал вербовщиков, которые прочесывали пятнадцать европейских стран в поисках самых высоких мужчин и доставляли их в Пруссию. На все это король тратил огромные деньги. Вербовщики получали настолько щедрые награды, что не брезговали никакими средствами для достижения цели. Они похищали подходящих мужчин или убивали охранявших их стражников. Таким образом была сформирована начальная группа из двухсот новобранцев.
Предполагалось, что высокие солдаты будут гордостью армии, но поскольку они попадали туда против своей воли, их приходилось содержать под стражей. Попытки сопротивления жестоко наказывались. Неповиновение каралось пытками. Каждый год до 250 человек пытались сбежать, и если они попадались, им отрезали носы и уши и приговаривали к пожизненному заключению в тюрьме Шпандау. Моральный дух в полку стремительно падал. Из-за самоубийств солдат становилось все меньше. Несмотря на все это, к моменту своей смерти король собрал три батальона высоких солдат общей численностью в 3030 человек.
Формирование коллекции “гигантов” оказалось настолько трудной задачей, что король решил использовать искусственный отбор в качестве альтернативного метода создания армии высоких солдат14. Раз не получается завербовать гигантов, решил он, то надо их вырастить. Для этого его люди выискивали в деревнях высоких крестьянок, которых потом выдавали замуж за высоких гвардейцев с целью получения потомства. Историк Роберт Хатчинсон так описывает этот процесс: король “подвергал насилию добродетельных жен и дочерей из своих деревень. Никто не спрашивал их ни о согласии, ни о том, были ли они уже замужем. Безжалостно попирались все законы приличия и нравственности, все самые строгие законы. Значение имел только рост… Таким удивительным способом он применял свое право божьего помазанника”15.
Считается, что эксперимент прусского короля привел к появлению некоторого количества необычайно высоких людей в Потсдаме, но в остальном он полностью провалился. Происходящее в равной степени возмущало и мужей, и жен, и со смертью короля все это прекратилось. Очевидно, идея искусственного отбора людей была слишком фантастической – раз даже всемогущий король не смог воплотить ее в жизнь. Дарвин не знал ни о каких других экспериментах по искусственному отбору человека, кроме этого провалившегося прусского эксперимента, и поэтому решил, что одомашнивание человека невозможно: “Размножение [человека] никогда продол жительно не контролировалось ни методическим, ни бессознательным отбором. Никакая раса или группа людей не была так совершенно подчинена другой, чтобы известные особи были сохранены и таким образом бессознательно отобраны…” Поэтому, как заключил Дарвин, “человек сильно отличается от любого, в полном смысле слова, домашнего животного”16[6]6
Здесь и ниже цит. по: Ч. Дарвин. Путешествие натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”. Перевод С. Соболя. М.: Государственное издательство географической литературы, 1954.
[Закрыть].
На этом дискуссия могла бы и закончиться, но Дарвин, будучи крайне педантичным ученым, нашел в гипотезе Блуменбаха еще один изъян. К сожалению, в процессе своих размышлений он внес некоторые изменения в идею Блуменбаха. Блуменбах понимал одомашнивание так же, как Теофраст: как единый процесс, затрагивающий весь человеческий род и в равной степени применимый ко всем его популяциям. Однако в интерпретации Дарвина концепция Блуменбаха стала больше напоминать идею Аристотеля, согласно которой некоторые люди более одомашнены, чем другие. Много лет спустя эта трактовка привела к трагическим последствиям, однако в тот момент все было не так страшно: Дарвин просто пришел к неверному выводу. А случилось это потому, что в молодости ему довелось пожить среди “диких” людей.
В декабре 1832 года, во время путешествия на корабле “Бигль”, Дарвин встретил охотников-собирателей на Огненной Земле – острове у южной оконечности Южной Америки, который сегодня принадлежит Чили и Аргентине. Встреча была эффектной, потому что вместе с Дарвином на “Бигле” находились трое выходцев с Огненной Земли, которых предыдущая экспедиция увезла с собой в Англию: молодая женщина и двое мужчин. Пленники происходили из народа ямана (тогда его также называли ягхан). Капитан “Бигля” Роберт Фицрой увез их в надежде на то, что, прожив какое-то время в Англии, они станут успешными миссионерами по возвращении на остров. Дарвин с удовольствием общался с ними во время путешествия на “Бигле”. Однако он был совершенно не готов к тому, насколько непохожими на них окажутся ямана, никогда не покидавшие Огненную Землю.
“Бигль” стоял у острова несколько недель, так что у Дарвина было достаточно времени для наблюдений за местными охотниками-собирателями ямана. Увиденное его поразило. “Это были самые жалкие и убогие создания, каких я когда-либо видел… кожа была грязная и засаленная, волосы спутаны, голоса неблагозвучны, а жесты порывисты. Глядя на таких людей, едва можно поверить, что это наши ближние, живущие в одном мире с нами… Ловкость дикарей в некоторых делах можно сравнить с инстинктами животных, потому что она не совершенствуется опытом…”17 Встреча с ямана, судя по всему, укрепила Дарвина в мысли (которую он ошибочно приписывал Блуменбаху), что разные люди одомашнены в разной степени. Допустим, “цивилизованных” людей и правда можно считать более одомашненными, чем “диких”, рассуждал он. А если это так, заключал он, то с биологической точки зрения цивилизованные люди должны быть сходны с одомашненными животными.
Дарвин знал, что одомашненные животные размножаются быстрее, чем их дикие родственники. Если Блуменбах был прав, то следовало ожидать, что “цивилизованные” люди будут размножаться быстрее “диких”. Однако наблюдения Дарвина показывали обратное: “дикие” люди размножались быстрее “цивилизованных”. На основании этого он заключил, что различия между “цивилизованными” и “дикими” людьми нельзя считать следствием одомашнивания, в результате которого возникли “цивилизованные люди”. Были и другие нестыковки. Например, Дарвин знал, что мозг одомашненных животных меньше, чем мозг их диких предков, – но вместе с тем ему было известно, что размер человеческого мозга и черепа увеличивался в ходе эволюции. Исходя из всего этого, он пришел к выводу, что идея человека как одомашненного животного неверна во всех отношениях. Во-первых, невозможно было представить себе, каким образом одомашнивание человека могло произойти, а во-вторых, закономерности, наблюдавшиеся у домашних животных, не подтверждались у человека. Поэтому Дарвин забраковал идею Блуменбаха.
В период волнений, охвативших образованное общество после публикации “Происхождения видов”, Дарвин был далеко не единственным, кто размышлял о поведении человека с точки зрения эволюционной теории. Эссеиста Уолтера Бэджета завораживала мысль о контрасте между миролюбивостью человека и агрессивностью диких животных. В трактате о теории политической эволюции 1872 года, которым Дарвин восхищался и к которому составил подробный комментарий, Бэджет писал: “Человеку… пришлось одомашнить самого себя; ему пришлось самого себя приручить”. Идея Блуменбаха, таким образом, не исчезла бесследно18. Однако Бэджет был журналистом, а не ученым и дальше предположений не пошел. Возможно, скептическое отношение Дарвина к одомашниванию человека отчасти способствовало тому, что эта идея не получила дальнейшего развития19. Так или иначе, в течение нескольких десятков лет она почти нигде не упоминалась.
Для Дарвина предположение, что некоторые популяции человека более одомашнены, чем другие, было чисто научным и не подразумевало никакого политического подтекста. Дарвин был убежденным аболиционистом, резко критиковал рабство и восхищался аборигенными народами (за исключением жителей Огненной Земли). Однако его рассуждения имели трагические последствия. Когда в начале XX века гипотеза об одомашнивании человека снова всплыла на поверхность, в центре внимания оказалась уже не “универсальная” версия Блуменбаха, а теория Дарвина (и Аристотеля) о том, что разные популяции одомашнены в разной степени. В одомашнивании человека теперь видели не только причину расовых различий, но и меру человеческой ценности: в зависимости от степени одомашненности некоторые расы или популяции считались лучше других. Когда идея попала в руки нацистов и их приспешников, ее взрывной потенциал привел к катастрофе.
Неприятности начались с опубликованного в 1914 году эссе под названием “Расовые характеристики человека как результат одомашнивания”. Автор, немецкий антрополог Ойген Фишер, утверждал, что арийцы обладают превосходством над остальными расами, потому что они более одомашнены. Согласно Фишеру, полубессознательное предпочтение светлых волос и кожи привело к отбору изящных арийских черт. В 1921 году идеи Фишера получили дальнейшее развитие в книге о генетике человека и “расовой гигиене”, которую он написал в соавторстве с Эрвином Бауром и Фрицем Ленцем. Эта книга, по словам историка Мартина Брюне, стала главной научной базой нацистской евгеники. Ее авторы “поддерживали легализацию стерилизации и упразднение органов социального обеспечения для возрождения законов естественного отбора”. Их рекомендации использовались для составления антисемитских Нюрнбергских расовых законов, принятых в 1935 году. Под удар попали не только евреи. В 1937 году Фишер осмотрел шестьсот детей, родившихся от живших в Германии мужчин африканского происхождения. Следуя рекомендациям Фишера, всех их подвергли принудительной стерилизации20.
Удивительно, но противоположный взгляд на одомашнивание человека, основанный на совершенно других теоретических предпосылках, привел к столь же злополучным выводам. Австрийский этолог Конрад Лоренц был выдающимся специалистом по поведению животных. В 1973 году он совместно с другими учеными был удостоен Нобелевской премии за свои открытия. Лоренц изучал и диких, и домашних животных, но домашние животные приводили его в замешательство, потому что казались плохо приспособленными к трудностям жизни. Заголовок скандально известной статьи, которую он опубликовал в 1940 году, резюмировал смущавшие его наблюдения: “Нарушения видоспецифичного поведения, вызванные одомашниванием”. О мускусных утках он с презрением отзывался как о приземистых, толстых и уродливых существах, совсем не похожих на их стройных диких предков. Такую же параллель он проводил и для людей. Лоренц считал, что под влиянием цивилизации люди стали чересчур одомашненными, а это сделало их непривлекательными, инфантильными и нежизнеспособными. В противоположность группе Фишера, объяснявшей безупречность арийцев их повышенной одомашненностью, Лоренц считал сильно одомашненные популяции человека деградировавшими версиями природного идеала21.
Из своих псевдонаучных рассуждений Лоренц и Фишер делали ровно противоположные выводы, ставшие, однако, основой для одинаково опасных евгенических идей. Лоренц считал одомашнивание источником деградации. Поэтому он утверждал, что цивилизацию ждет упадок, “если только осознанная, научно обоснованная расовая политика не предотвратит его”22. Лоренца иногда обвиняют в том, что он подгонял результаты своих исследований, чтобы угодить нацистским вождям Германии военного времени. Однако, что бы ни говорили послевоенные критики, в теорию деградации одомашненного человечества Лоренц продолжал верить и после Гитлера. В 1970 году он сказал своему биографу Алеку Нисбетту, что “великое зло, с которым он сражался и тогда, и теперь, – это прогрессирующее самоодомашнивание человечества”23.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?