Текст книги "Срыв"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sryv-sbornik-133415.jpg)
Автор книги: Роман Сенчин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава шестнадцатая
Первые дни после того, как из роддома забрали ребенка, оставили у Артема странное ощущение: вроде и суета, постоянное напряжение, вскакивание по ночам при первом же писке или, наоборот, потому, что дыхания не слышно… Да, вроде бы тяжело до предела, но тяжесть эта как-то легко переносилась. Наверное, потому что это было новое состояние, новая тяжесть.
Правда, сил у Артема хватило ненадолго – через пару недель стал валиться на кровать при первой же возможности. Днем уходил во времянку, закутывался в тряпье и засыпал, и даже угроза замерзнуть не останавливала. «Замерзну – и черт с ним», – шептал с обидой, прикрывал рукавами свитера нос…
Замерзнуть не давали – постоянно находились дела, его тормошили, давали поручения, иногда сердились:
– Ну что ты вареный такой?! Ребенок заботы требует. Твой ведь ребенок, или как?!
Артем вздыхал, тер глаза и – «ради ребенка» – шел за водой, развешивал постиранное белье, тащил в дом дрова, чистил снег во дворе.
Когда приходили родители и начинали радоваться «Родиончику», Артем раздражался, чего-то стыдился, может, и ревновал… К младенцу сам он не чувствовал ничего, кроме брезгливости и осторожности; когда по вечерам жена с тещей начинали делать ему массаж, отворачивался, в животе клокотала тошнота.
– Чего кривишься? – ободрял Георгий Степанович. – Сам таким же был. Хе-хе. Похож. Вылитый Артемка.
Это настойчивое напоминание, что ребенок именно его, провоцировало на подозрения… Да, в те недели, когда Валя забеременела, они чуть ли не каждый вечер были близки, но большую часть суток друг друга не видели. Он-то ладно, а она – и парни говорили, и бабка Татьяна – гуляла еще как. Может, и в те недели гуляла. Днем – с кем-нибудь из местных, а вечером – с ним… И как они определяют, на кого ребенок похож, на кого не похож? Лицо сморщенное, красное, ни носа толком не видно, ни губ, ни подбородка; туловище напоминает какую-то личинку, ножки и ручки – словно связки сарделек. Между ножек крошечный штырек. Глаза угрюмые, внимательные, но взгляд странный, зрачки разъезжаются в разные стороны.
– Валь, – как-то не выдержал Артем, – он что, косой, что ли?
– Сам ты косой! Это у многих новорожденных так. Понял? Косой… Не смей так говорить. Понятно?
– Понятно.
Больше всего и изумляла, и задевала Артема грубость жены. Почти каждый его вопрос вызывал такую реакцию. Не разговаривала, а ошпаривала словами… Близости у них давно не было. Да и Артему уже не хотелось. Ничего не хотелось, кроме одиночества.
Спали в одной комнате с Родиком. За тонкой стеной храпели-сопели родители Вали, на кухонной лежанке мучалась бессонницей старуха, тещина мать… Когда даже случайно Артем ночью прикасался к жене, она испуганно-сердито шипела:
– Ты что?! Ребенка разбудишь мне… Потом, в субботу в баню пойдем…
«Ну вот, сделал мавр свое дело, – в который раз думал Артем, – пупса долгожданного произвел, и можно посылать».
Узнав, что бабка Татьяна исчезла – ушла вечером к знакомой и не вернулась ни через час, ни через неделю, – он зачастил к родителям. Ложился на пустующую кровать.
Мать, конечно, переживала. Бегала к участковому, написала заявление о пропаже человека. Участковый погулял по улице, поспрашивал соседей и успокоился… Когда волнение матери готово было перерасти в отчаяние, отец осаживал:
– Что теперь делать? Сугробы перекапывать? Люди, когда чувствуют смерть, тоже хотят уйти. И она, наверно… Она же так томилась тут и нас замучила.
– Но ведь…
– Что «ведь»? Ну что-о? – отец горячился. – Ведь, если трезво посудить, и слава богу, что так получилось. Спятили бы тут, еще немного продлилось… И Артем вон хоть отоспится.
И постепенно мать смирилась. Недели через две после пропажи начала маленький ремонт на кухне. Убрала бабкины склянки, висящий на спинке кровати стеганый халат, сняла со стены ходики, выбросила из буфета разный хлам… Еще через месяц, ближе к Новому году, о старухе вроде совсем забыли, да и мало что о ней напоминало. Даже запах почти выветрился.
Помогали забыть и случавшиеся в деревне происшествия. Вот Юркиной вдове вдруг начал сниться муж. Точнее, первому он приснился дружку и собутыльнику Ваньке Калашову, а потом и Людмиле. Сны были непростые, и Ванька с Людмилой стали ходить по деревне, об этих снах рассказывать, а потом просить совета… Однажды Артем застал их у родителей.
– Сплю, значит, – страшно округляя глаза, будто это случилось только что, говорил Ванька, – ну, немного принял вечером… Сплю. И тут – бац – иду по нашему кладбищу, гляжу, а из Юркиной могилы ботинки торчат. Не ботинки, а эти…
– Кроссовки они называются, – подсказала вдова. – Запомнить пора бы…
– Ну, аха… И голос Юрки: «Вань, скажи Людке, чтоб переобула. Я эти кроссовки всегда ненавидел, носить отказывался, на хрена она меня в их похоронила?» Я во сне чуть в штаны не наклал… Просыпаюсь весь мокрый, лежу, в темноту пучусь. А сон такой, как на самом деле всё… До утра не уснул больше, а утром к Людке побежал, рассказал всё…
– А на другую ночь, – подхватила вдова, – и мне то же самое. Только теперь я сама по кладбищу шла… И каждый раз, только усну, повторяется… Нет, я не свихнулась, – заметила взгляды Елтышевых, – нет. Это другое… Бывает ведь. И по телевизору про это сколько передач… Я кроссовки ему лет пять назад купила, в город ездила, там увидела на рынке. Цена маленькая, на вид – симпатичные, и купила. А он… Юрий – ни в какую. В чулан бросил: «Сыновья вырастут, пускай таскают». И вот… Когда хоронили его, – в голосе послышались слезы, но вдова пересилила себя, не заплакала, – когда хоронили, я и решила надеть… Обуви никакой путной не было, а они новые, не ссохлись даже. А теперь… Он и на том свете теперь… Оттуда… – Всё же заплакала, шепотом извиняясь, стала вытирать платком глаза, хлюпала, глотая слезы. – И мне покою не дает, с ума сводит.
– Так вот мы с Людкой посоветовались, – заговорил Ванька Калашов тихо, доверительно, – еще с людьми… Может, эту, эксгумацию провести? Ну, и переобуть. Как? Ведь делают, если надо… К управляющему ходили, он хмыкает только, отмахиватся. Вот ему бы приснилось такое – я б посмотрел. Первым бы с лопатой побежал…
– Что вы посоветуете? – успокоившись, перебила вдова. – Вы всё же люди знающие. Можно такое сделать? Он ведь меня доконает. Каждую ночь… А у меня ребятишки, кто за ними будет, когда я в дурдом… Ведь можно?
Отец, давя усмешку, пожал плечами:
– Теоретически – возможно. Но для эксгумации нужна более веская причина… Ну, чем сновидения.
– А сорок дней не прошло? – спросила мать. – Говорят, пока сорок дней не пройдет, покойник рядом с живыми…
– Да кого сорок дней! – снова округлил глаза Ванька. – Три месяца уж доходит.
– М-да. – Отец поднялся, взял с печки сигарету, закурил. – Надо, как я понимаю, заявление писать. На имя… Наверное, в прокуратуру… – Артем видел, что отец советует наобум, сам не зная, как поступить в этом случае.
– Или лучше, – перебила, выручая, мать, – в церковь съездить. Поставить свечку…
Отец с готовностью подхватил:
– Во-во! Посоветоваться со священником. Там-то опыт есть.
– Да, надо в церковь, – как-то по-старушечьи покивала вдова. – Что ж, спасибо…
«А ей лет тридцать пять, – подумал Артем, – или слегка побольше. Выглядит неплохо, хоть и детей столько, с мужем так… И Харина тоже – никогда не подумаешь, что пятерых нарожала». И внизу живота неожиданно напряглось, захотелось женщину… Отвернулся, показно зевнул. Нужно было выспаться, чтобы утром появились силы выполнять поручения жены и тещи.
Поначалу родители не скупились на траты для внука. Давали деньги и лично Артему, не спрашивая для чего, на какие расходы… Часть их Артем откладывал, прятал в своих вещах; на другую часть, как и раньше, покупал продукты не из обычного деревенского рациона. Еще кое-что отдавал Вале – в семейный бюджет…
Новый год отметили совместно – двумя семьями. Начали совсем по-родственному, тепло, желали друг другу в наступающем всего самого лучшего. Радовались «новому человечку». А потом, уже прилично выпив, старшие Елтышевы и Тяповы стали планировать будущее детей. Планы и мечты быстро превратились в спор, а спор – в ссору.
– Да, у нас торчит! – почти кричала мать на упреки тещи. – А как ему?! На нем вон лица не было. Что вы тут с ним делаете, не знаю…
– Ничего с ним не делают, – так же, на повышенном тоне, отвечала теща. – За ребенком маленьким, конечно, уход нужен. А если он привык…
– Свой дом им нужен, отдельный. Там пускай и разбираются, – перебил жену Георгий Степанович и тут же получил ответ от отца:
– Так давайте строить! Я начал, но помощи никакой. Мне, что ли, одному это надо?
– Можно подумать, для Вальки с Артемом вы его исключительно строите! – теща готова была захохотать. – Сами первые и въедете.
– А вам-то дело какое?! Я крестовый строю, всем хватит места.
– Аха!..
В комнате заплакал Родик.
– Ну вот, – вскочила Валя. – Тише можно?! Что вы взбесились?!
Родители Артема стали собираться.
– Посидели… Попраздновали…
– Ты останешься? – строго спросил отец.
Артем виновато кивнул.
– Ну, как знаешь… Счастливо.
Родители ушли. Георгий Степанович, вздыхая, завалился спать. Валя возилась с ребенком. Теща нервно убирала со стола.
– Вздряшные у тебя мать с отцом, – сказала ворчливо. – Знали бы раньше… Думали, городские.
– Слушайте! – Артема прорвало. – Не смейте про моих родителей!.. Х-ха, поймали чувака, затащили в предбанник, а теперь я вам слуга тут. Еще и душу отводить на ком… Охренительно!
Теща замерла с тарелками в руках, недоуменно таращилась на него. Но быстро опомнилась, поставила посуду, прищурилась и начала повизгивающей скороговоркой:
– А что, на божничку тебя поставить?! Ишь ты, трудно ему для родного ребенка воды принести! А нам не трудно для тебя тут готовить, носки твои настирывать?!
Она еще что-то говорила, говорила; дочь пыталась ее успокоить, мечась из комнаты на кухню и обратно, что-то сквозь пьяную дрему выкрикивал тесть… Артему от всей этой бури сделалось почему-то легко и радостно, и он понял, что вот самое время порвать. Месяцев восемь, с лета, всё было не так. Почти сразу после свадьбы – холодность жены, помыкание тещи, спаивание тестем, ощущение себя здесь приживалом-работником…
– Да ну вас, – махнул он рукой.
Надел свое пальто, шапку, сунул ноги в растоптанные демисезонные ботинки. Выходя на улицу, подумал: «Ничего не оставил? – Перебрал в памяти. – Да нет, ничего важного».
Глава семнадцатая
Сумбурно прошла зима. Сумбурно и пусто. Пусто для зимы – это обычно: когда снега по пояс, мало что можно делать. После очередного снегопада тропинки пробить – и то подвиг, дело не на один день; с крыши сбросить спрессованные плиты – тоже целая история. Натаскать в дом угля, дров, воды этой, вечно не хватающей… В общем, главное – поддержка собственного существования. Но однообразие дел создавало впечатление пустоты.
Хотя этой зимой душевного сумбура было предостаточно. И выматывал он посильнее однообразия.
Конечно, уход Артема от жены взволновал, но нельзя сказать, что расстроил: когда летом он откололся от родителей, наведывался, получается, лишь за деньгами, были обида и даже страх, что вот остались один на один с новыми условиями жизни, в тяжелой ситуации, да еще с обязанностью поддерживать – и почти без всякой отдачи – семью сына. А ведь сами уже совсем не молодые, ошпаренные переменами.
Теперь же, когда Артем снова был с ними, вернулось чувство, что они одно целое. Семья, борющаяся за будущее. Впрочем, мысли о внуке, который растет без них, постоянные известия, что невестка и сваты не против наладить с ними отношения, но сами не делают первый шаг, изматывали морально. Конечно, по-хорошему, нужно бы Артему жить вместе с женой и сыном, но как это устроить в такой ситуации? Николай Михайлович не мог представить себя женатым, но под одной крышей с тещей, да и с матерью тоже. Нет, лучше в общажной комнатке, зато отдельно…
В конце января Харин вдруг пригнал трактор с тремя сучковатыми сосновыми лесинами. Вел себя так, будто сделал наконец одолжение. В первый момент Николай Михайлович хотел послать его с этими лесинами, но тут же передумал: хоть шерсти клок.
– А остальное когда? – спросил.
– Когда получится.
– Гм… А спилок?
Харин, сердито глядя в сторону, пожал плечами, отвернулся, стал помогать трактористу отвязывать трос от лесин.
«Ладно, еще разберемся», – пообещал мысленно Николай Михайлович.
Раза два за зиму заходил участковый. Спрашивал, не появились ли мысли, куда могла деться тетка Татьяна. Сидел на кухне, оглядывался вроде рассеянно, вздыхал уныло, слушая ответы Елтышевых – «да нет, сами ума не приложим», – и потом поднимался, надевал синюю милицейскую ушанку.
В феврале, когда особенно надавили морозы, так, что дышать на улице было холодно, по деревне пронесся слух, что могилу Юркину будут раскапывать. Слух этот при встрече подтвердил Николаю Михайловичу управляющий. Каким-то образом вдове удалось получить разрешение.
Елтышевы на кладбище, естественно, не пошли, потом узнали, что приезжала специальная бригада, отогревали землю костром из покрышки, долбили ломами. Вскрыли гроб, переобули Юрку в те его ботинки, что носил последние пару лет – разбитые, с треснувшей подошвой, – и снова закопали. Некоторые ожидали, что, как только отдерут крышку, вдова бросится, рыдая и голося, на мужа и потребует, чтоб ее с ним похоронили, или достанет из подкладки его костюмчика заначенную пачку денег (в то, что это действительно из-за кроссовок устроено, люди не верили). Но всё ограничилось переобуванием. Разочарованные, намерзшиеся зрители скорей разошлись…
Под конец февраля начали выдаваться ясные дни. С крыш закапало, снег сверкал, слепил глаза, дышалось легко, в воздухе появился запах весны – запах оживающей природы. Веселее стали кукарекать петухи, собаки рвались с цепей, коровы ревели в стайках и бодали двери. На людей близость весны тоже влияла – больше появлялись на улице, здоровались друг с другом, то ли улыбаясь, то ли жмурясь. И Елтышевы повеселели, с нетерпением ожидали, когда сойдет снег.
Но тут Артем начал метаться: на целые дни уходил к жене, а как-то не вернулся и поздно вечером. Николаю Михайловичу пришлось идти узнавать, там ли он; Валентина настояла: «А вдруг тоже пропал, как тетка. Сходи-и!»
Елтышев сходил, убедился, что сын у Тяповых.
– А нас в известность ставить не надо?!
– Н-ну… – Артем потупился, – я же здесь…
– А мы-то откуда знаем! Мать там на стены лезет… И вообще, знаешь, ты определяйся давай.
– Что определяться?
– Или здесь ты… или строим дом, и перевозишь жену с ребенком. Сколько это тянуться может, в самом деле! Туда-сюда. Где теплее, туда и бежишь. Построим дом, сделаем два входа, две кухни, если мы так вам… А тут что?.. Удобно, конечно, устроился – на две семьи жить. – И, понимая, что говорит уже лишнее, Николай Михайлович повторил: – Решай, как быть. Я долго это тоже терпеть не намерен. И бегать тебя искать… В общем, решай. – И, развернувшись резко, почти как когда-то на строевых занятиях, пошел домой.
За спиной было тихо; он чувствовал, что сын смотрит ему вслед. Потом скрипнула калитка, лязгнул засов.
– Остался, – бормотнул Николай Михайлович. – Та-ак…
Деньги таяли. Пенсия уходила на продукты, на незаметную, но необходимую мелочевку… Да, деньги именно таяли, и приходилось залазить в сбережения – уменьшать ту сумму, что еще осталась от продажи гаража. Младшему сыну переводы посылали не копеечные, и старший снова время от времени являлся с таким видом, что приходилось выбирать: или сразу гнать прочь, или идти и доставать из тумбочки сотню-другую.
– Это сказка про белого бычка какая-то! – в конце концов не выдержал Елтышев. – Сколько можно?! Мы банк тебе, что ли? Снег сошел, тепло, другой бы меня тормошил каждый день: давай строить, а ты… «Денег дайте».
– Давай строить, – пробурчал сын без всякого энтузиазма.
– Давай. Иди замешивай раствор.
– А как – глины же нет.
– Ну привези. – Николай Михайлович вспомнил точно такой же разговор прошлым летом – «действительно, про белого бычка», – плюнул, схватил со стола сигареты, дергано закурил. Отвернулся.
– Что мне делать?! – рыдающий голос Артема. – Как тут?.. Я не могу!.. Жить не хочу! Не могу ничего, не знаю… Вы же сюда меня привезли, а теперь… Что мне тут делать? Не хочу я тут… Ясно?
– Я тебе уже отвечал, – изо всех сил удерживая бешенство, ответил Николай Михайлович, – поехали, я тебя устрою в милицию. Первое время – патрульная служба, потом…
– Да какая милиция? Меня тут… меня зачмырят тут, если узнают.
– Х-ха! Значит, ментом тебе впадлу быть? Хорошо. Хорошо-о… А на какие шиши ты двадцать пять лет жил, питался, пиво пил, девкам мороженое покупал? А? Не на ментовские? И как? Не впадлу было?.. – Елтышев медленно пошел к сыну. – А?
– Коля, успокойся! – встала навстречу Валентина. – Успокойся и… А ты, – оглянулась на сына, – не смей такое нам… Живи своей жизнью или, не можешь если, уважай.
– Спасибо! – И, подальше от греха, Артем быстро вышел из избы.
После этого не появлялся недели три.
Николай Михайлович часто вспыхивал, повторял: «Пускай только явится! Я ему покажу! Хрен ему больше денег, помощи…» Но в душе ждал Артема, улыбающегося, бодрого. Чтоб подошел, протянул руку: «Всё, батя, забыли. Давай строиться».
Когда возле ворот слегка подсохло, Елтышев стал ошкуривать привезенные Хариным лесины.
Только увлекся, только в забытьи работы стало легко – подошла соседка. Как ее звать, Николай Михайлович до сих пор не запомнил – она жила на той стороне улицы, почти напротив, в небольшом опрятном домике с пестрыми ставнями. В теплое время года сидела с утра до ночи на лавочке у калитки, щелкала семечки хорошо сохранившимися зубами, будто выполняя серьезный ритуал, кивала прохожим. Всё, казалось, у нее навсегда установилось, нет никаких проблем – все дела переделаны, и теперь она, благообразная старушка, только и делает, что заслуженно отдыхает.
Прошлым летом Николай Михайлович слегка удивился, когда соседка вдруг встала с лавочки и подошла. Он как раз вытаскивал из багажника мешки и ведра с глиной.
– Зда-авствуйте, – сказала нараспев, – глинки привезли?
– Да.
– А мне бы с полведерочка не дали? Печку подмазать да там завалинку.
Елтышев дал, даже сам донес до ее ворот…
Подошла и сегодня. И так же нараспев похвалила:
– Хоро-оший лес. Хоро-оший.
– Что ж хорошего? – Стволы были кривоватые, тонкие; в нижние венцы сруба они точно не годились.
– Да, не очень-то, – легко согласилась соседка. – На дрова только или где что подлатать… У меня вот беда-то, два столбика на заднем заборе совсем погнили. Того и гляди лягет пролет…
Николай Михайлович молчал, снимал топором кору.
– Вот, думаю, может, дадите. А? Отсюда если отпилить метра по два бы… – Соседка подождала ответа. – Дадите?
– Идите в контору, там просите. – Елтышева раздражала не сама просьба, а то, что разрушено его хорошее, такое редкое состояние. – Что я, в самом деле, снабженец вам?
Он работал уже через силу, хотелось бросить и уйти за ворота.
– В контору, говорите? – по-другому уже, как-то с угрозой переспросила соседка. – В контору на-адо сходить… А вы-то сами где этот лес взяли? Выписывали, что ль? Или как?.. Видела, как привезли – впотьмах, крадче. И кто привез – тоже. Харин этот, он честно ничё делать не станет.
– Знаете, – Елтышев выпрямился, поигрывая топором, – идите-ка вы отсюда… Идите.
– Ой, господи, – бормотнула соседка, косясь на топор; несколько метров пятилась, а потом развернулась и быстро засеменила к своей калитке.
Вечером Елтышев отправился за спиртом. Торговали им довольно далеко, на улице, которую называли Загибаловкой. Торговали люди довольно приличные, зажиточные даже. Покупателю желательно было иметь при себе тару – стеклянную или пластиковую бутылку, но при необходимости продавали и вместе с тарой, правда стоило это на два рубля дороже. Покупатель отдавал продавцу (или продавщице, или кому-то из детей – торговали семьей) пустую бутылку и деньги и через минуту-другую становился обладателем выпивки.
Разбавляли спирт по-божески, в районе сорока градусов; вкуса жженой резины и ацетона не чувствовалось, и похмелья особого, граничащего с отравлением, Николай Михайлович от него не испытывал. И постепенно спирт стал ему нравиться больше магазинной водки, которую к тому же в деревне по-прежнему купить было негде.
Иногда он брал чистый спирт, разбавлял сам, но чаще доверял продавцам – «имеют совесть».
В этот раз у них была какая-то суета. Перед воротами стояла грузовая «газель», во дворе слышались возбужденные голоса.
«Обыск, что ли? Разборки…» – мелькнуло в голове, и Елтышев инстинктивно поглубже в карман запихнул пустую поллитровку. Постоял, с опаской заглянул за калитку. Навстречу, с канистрами в руках, шагал парень, за ним, что-то поправляя на груди под кожанкой, – тот невысокий мужчина, что с год назад приходил к ним с предложением продавать спирт.
– А, здоровенько, – улыбнулся, увидев Елтышева, тот как-то приветливо и самодовольно. – Как оно?
– Нормально…
– За товаром?
– Да вот… надо.
Мужчина быстро осмотрел Николая Михайловича, оценил, сказал поставившему в кузов канистры парню:
– Садись, заводи. Я счас… Как, насчет самим торговать-то, не надумали? Никак на вашем конце не могу порядочных людей найти. А дело-то выгодное.
Николай Михайлович хотел было отказаться, со спокойным достоинством произнести: «Нет, спасибо». Но внутри дернуло: «А что, это выход. Где ты еще заработаешь, на чем? Брус покупать надо, кирпич… Деньги, деньги…»
И он стал обговаривать условия, технологию; «да» пока не прозвучало, но и ему, и мужчине в кожанке было ясно, что оно вот-вот прозвучит.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?