Читать книгу "Остановка. Неслучившиеся истории"

Она тоже учила в школе английский, но учителя появлялись в их селе время от времени, и ее познания ограничились парой-тройкой коротких фраз вроде «май нейм из Ольга».

Потом, когда после английского и перед домашними заданиями пили сок с кексами, Оля столкнулась взглядом с Варей и вздрогнула. Такие были у нее глаза… Не то чтобы взрослые… А будто у какого-нибудь бегуна, который преодолел уже тысячу километров, измучен до предела, но знает, что впереди еще сто тысяч километров и он обязан их пробежать. Вот сейчас съест кекс, выпьет стакан сока – и вперед.

Вечером, лежа в постели и стараясь скорее уснуть, Оля продолжала видеть эти глаза. Теперь, в воображении, они стали совсем уж жуткими – усталость, отчаяние, боль, готовность бороться до конца. До какого конца?..

Оле хотелось подняться, пойти в комнату Вари и спросить, играет ли она в свои игрушки. Игрушки есть, но они в таком порядке, словно к ним давно не прикасались… Да и сложно было представить девочку с такими глазами шепчущейся с куклами, смеющейся веселому мультику, верящей в Деда Мороза.

Утром был четверг, и по сравнению со вторником и средой он был почти свободным. Лишь школа, кружок юных чтецов в той же школе и один урок в музыкалке.

Но сегодня Оле было труднее, чем вчера и позавчера, – сегодня она особенно отчетливо видела, что люди на улицах, в вестибюле школы, в музыкалке такие обессилевшие, но упорные бегуны. Они торопятся, куда-то опаздывают, мешают друг другу. Особенно мешают те редкие, что не спешат; особенно раздражают парочки, держащиеся за руки, – занимают почти весь тротуар и создают серьезную помеху для встречных и пытающихся их обогнать… Да, за ручку или под ручку по Москве не погуляешь…

Варя шла впереди, уверенно, быстро, слегка враскачку, с большим ранцем, напоминающим туристский рюкзак. Умело лавировала меж людей. Такой профессиональный ходок по московским лабиринтам… Оля и готова была восхищаться ею, и плакать по ней. «Варя, тебе же всего семь лет! Нельзя так рано такой становиться!»

За ужином тетя Ира спросила:

– Ты что-то, Оля, грустная у нас совсем. Устала?

– Нет, так… – Она хотела отмолчаться, тем более что сама не понимала, то есть не могла сформулировать, почему ей так плохо, до трясучки тревожно, но слова выплеснулись сами: – Тетя Ира… Ира, я, наверно, уеду.

Тетя Ира, Андрей и Варя оторвались от еды и недоуменно посмотрели на нее. После довольно долгого молчания тетя Ира произнесла хрипловато, будто горло перекрывал кусок:

– Почему?

– Ну, что-то мне… – Оля взглянула на Варю. – Я потом скажу.

– Да нет уж, – тетя Ира стала злиться, – нет, ты сейчас скажи. Объясни.

– Я при Варе не хочу…

– Ладно… Та-ак, – тетя Ира снова сделала голос приятным, – кому добавочки?.. Доченька, не забудь сольфеджио сделать.

И когда Варя ушла, она повторила:

– Что ж, Ольга, объясни свое решение.

Андрей сидел, глядя в чашку с чаем. Наверняка он хотел бы не быть здесь, на кухне, но, видимо, ему тоже нужно было услышать… Оля с трудом, путаясь в словах, стала говорить:

– Мне Варю жалко… Такая маленькая, и так… Она ведь совсем на ребенка не похожа… И другие… Прямо плакать… Жалко… – И она действительно, как только сказала «плакать», почувствовала, что из левого глаза вытекла и побежала к подбородку слеза. – Три этих дня прямо совсем… А как подумаю, что так всегда…

– Скоро выходные, – сказала тетя Ира, – в Сокольники пойдем, или на дачу можно съездить… Потом каникулы…

– Но ведь это дни какие-то, а тут – всё детство так… И потом – до старости… Бегать…

Тетя Ира поднялась и быстро прошла по свободному пространству кухни – от стола до окна и обратно. Остановилась и заговорила жестко, резко, но и, кажется, стараясь убедить, а может, объяснить и себе, почему они все живут так, а не по-другому:

– А что делать? Приходится! Как иначе? Как иначе выжить здесь? Да и везде… Машины, еда вот эта, всё остальное – оно не само появляется. Коммуналка не сама оплачивается.

– Ну а зачем так вот?.. Это ведь не жизнь, а беготня одна…

– Есть беготня и есть отдых. Сейчас у нас трудный период – Анна Георгиевна… с ней несчастье… у Андрея на работе проблемы, я в подвешенном состоянии… Пройдет этот период – скоро лето, отпуска, каникулы… Нет, Оль, – тетя Ира присела напротив нее, – ты объясни, как тут у нас не так. А? Почему тебе у нас за три дня стало так, что ты бежать хочешь?

– Да я не поэтому… не из-за вас, а вообще… Люди такие… Я как будто первый раз Москву и людей увидела, когда вот так делами занялась… Это ведь не жизнь, я не могу представить, что они могут как-то по-другому… биороботы такие… И Варя, – Оля посмотрела на тетю Иру, та с тревогой следила на ней. – У Вари такие глаза…

– Какие у нее глаза? – сухо спросила тетя Ира.

– Недетские. Мне страшно от ее глаз. Она ни разу не смеялась за эти три дня, даже не улыбалась… А сегодня – кадеты в школе как взрослые, а им лет десять… Я… – И она заплакала уже со всхлипами и скорее ладонями прикрыла лицо. – Не могу я здесь… так…

– Господи! – простонала тетя Ира. – Оля, ну что это такое? Ты же взрослый нормальный человек, а устраиваешь тут какие-то три тополя на Плющихе. – Она покачала головой и досадливо, с болью выдохнула: – Давай успокойся, ложись, а завтра решим окончательно. И вообще, это непорядочно просто – такое положение, а ты бежать… И про Варю ты зря. Она и смеется, и улыбается, только как ей сейчас смеяться, когда бабушка в больнице… Нормальный она ребенок, и правильно, что так загружена – именно сейчас всё закладывается. Сейчас ребенок на свое будущее живет. И работает. Да, работает! Теперь уже и в десять лет многим поздно начинать заниматься. Только с рождения… Ольга, перестань рыдать!

Оля и сама пыталась остановиться, ругала себя, удивлялась: «С чего я разнюнилась, в самом деле?» – но рыдания становились сильнее и громче.

– Тебе дать валерьянки? – строгий голос тети Иры. – Слышишь меня? Валерьянки дать? У меня в таблетках есть… Или вот «Новопассит», хорошее средство… Ольга, мы сами на пределе, ты можешь это понять?! Мы сами… а тут еще такое… Всё, иди умойся и ложись спать. Завтра решим. И о твоем будущем тоже. Как ты жить вообще собираешься? Ты пойми, что никто никому не нужен… кроме близких людей. Сейчас и уборщицей не возьмут… Ладно, до завтра, а то заведусь, а это уже страшно будет… Андрей, проводи ее.

Оля шла в свою комнату, позади шел Андрей. Она ожидала, что он что-нибудь скажет. Сильные, мужские слова. Но он молчал. Лишь потом бесцветно, пресно пожелал:

– Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Легла на кровать, обещая себе не спать и рано-рано утром пробраться в прихожую, одеться и уехать. Сейчас казалось, что это самое правильное. На фиг такое будущее…

– Варюша, этюд Баха проиграй, пожалуйста, – смягченный расстоянием голос тети Иры.

Оля прислушалась, ожидая слова двоюродной сестры: «Я устала, я спать хочу». Но вместо этого раздалась музыка – широкая, мощная, величественная. Будто не на обычном пианино играли, а на огромном органе. И не семилетняя девочка, а крепкий человек с железными пальцами… Оля заслушалась и уснула.

Почти ребенок

Ты прошла от двери к окну. Шторы висят по его краям тонкими змеями, и окно сейчас кажется таким огромным, пугающим, как провал; а за ним зыбкая, разбавленная светом фонарей полутьма. Если в комнате включить лампу, ты увидишь на стекле свое отражение и отражение картинок на стенах, желтого шарика лампы, двери, магнитофона, тахты… Не надо включать. Пусть лучше так. Когда так, кажется, что есть выход, хотя бы выход в этом окне-провале. Да и можно разглядывать двор внизу, просторный, с детским городком посередине… На тех вон качелях ты еще недавно могла качаться часами, помнишь свой восторженный визг, когда они мчали тебя вверх, и мгновение бездвижности, невесомости, когда качели, достигнув некой точки, словно размышляли, что делать дальше, а затем так же стремительно падали и поднимали тебя уже с другой стороны.

Но теперь ты не понимаешь, ты удивляешься, отчего тебе было так хорошо, отчего ты визжала и хотела раскачиваться сильнее, сильнее… Фу, какой ты была глупой! Да буквально вчера, еще вчера утром ты была глупой девчонкой, которая весь мир представляла радостным полетом на качелях, а людей – своими любимыми и послушными куклами. И вчера же ты многое поняла.

Ты вернулась домой, вынула из альбома фотографии и стала их рвать. Рвать на мелкие-мелкие кусочки, так, чтобы уже не склеить… Заглянула мама, увидела, отобрала уцелевшие. А ты разрыдалась и рассказала. Про Аленку, про Сашу… Не надо было рассказывать, но иначе ты тогда не могла. Или всё сломать, изорвать, или обо всем рассказать.

Как ты шла вчера из школы и увидела их. Свою подругу Аленку, с которой была вместе еще в детском садике, и Сашу из десятого «Б». Ты дружила с ним почти полгода… Они стояли и целовались. Стояли на той самой дорожке – по ней ты каждое утро ходила в школу. Будто нарочно желали тебе показать… «Ничего, ничего, дочушка, – нашептывала мама, гладя тебя, прижимая к себе, – ничего, всё наладится. Наладится, родненькая. Ничего-о».

Конечно, ты знаешь, наладится. У всех налаживается, все живут… Никакой трагедии.

За детским городком и хоккейной коробкой с упавшим забором – другая девятиэтажка. За ней еще дома, еще много-много домов. И в одном из них Саша, еще в одном – Аленка. Что сейчас они могут делать? Аленка, наверное, сидит за уроками – она ведь такая прилежная! – а Саша торчит во дворе с парнями. А может, болтают по телефону. Друг с другом…

Еще позавчера, во вторник, ты сама целыми вечерами болтала, мама ругалась, иногда полушутливо пугала, что твои уши от этого станут большими и мягкими, как у слона. Теперь телефон спокойно стоит в прихожей на тумбочке. Теперь телефон не нужен тебе… Зачем?

Ты вздрогнула, дернула вперед голову. Стекло угрожающе хрустнуло, лоб обожгло холодом… Через детский городок шагает парень. Темный силуэт, руки в карманах короткой куртки, локти так знакомо растопырены. Идет не спеша, но шаги его широки. Только он, только он может так… Вот вытащил из кармана правую руку, походя качнул качели. Ты точно бы услышала скрип. «Саша!» – и крутанулась прочь от окна, задыхаясь от волнения и радости, метнулась к двери.

Нет, не надо… Пускай идет… А куда он может идти? Ты пытаешься сомневаться, ты еще не веришь; тебе хочется продолжать на него злиться. Но кто-то выкрикивает внутри тебя маминым голосом: «Беги же, встречай! К тебе он, дуреха, к кому же еще?! К тебе-е!..»

И ты мчишься в прихожую через зал, где смотрят телевизор родители.

– Что случилось? – всполошилась мама. – Куда ты?

– Нет, нет, ничего… так, – через силу отзываешься ты и прилипаешь к входной двери.

Светлый кружок глазка. Ты зачем-то смотришь в него, хотя уверена: Саша сейчас наверняка только подходит к подъезду… Зеленая панель стены, щит со счетчиками, часть соседской двери.

– Ну когда он кончится, в конце-то концов! – слышится ворчание папы.

– Сейчас кончится, сейчас переключишь, – мамино ворчание в ответ.

– Там уже матч десять минут…

– Погоди!

Несколько долгих секунд тишины, только невнятные голоса актеров из телевизора. Затем папа начинает по новой:

– Раз в месяц можно и не досмотреть этих своих… Там ждать не будут, залепят банку, а потом сиди, как дурак…

– Да погоди ты, а!

– А, ну тебя, – обижается папа, – совсем мозги потеряла со своими Кончитами.

Ты, конечно, слышишь их перебранку, но слушаешь совсем другое… Нет, лифт молчит. Ты смотришь в глазок. Всё та же часть соседской двери, зеленая краска панели, щит… А лифт все молчит…

– Можешь переключать на свой футбол чёртов, – разрешает мама.

– Это твои сериалы – чёртовы!

– Ладно уж, не распыхивайся. – Слышно, как мама встает с дивана. Скорей всего, сейчас на кухню пойдет.

– Дочура, ты чего здесь?.. Звонишь?

– Угу, – ты дергаешь головой, набирая знакомый, совсем еще недавно такой дорогой номер.

– Кушать не хочешь? Я омлет с колбаской пожарю. А?

– Не, не хочу. – Ты следишь за тишиной в трубке, гадаешь, чем прервется она, чьим голосом, какими гудками… Торопливый пунктир коротких: ту-ту-ту-ту.

– Может, компотик открыть? – продолжает мама. – Хоть посластим душу.

– Мам! – Слезы готовы брызнуть из глаз. – Дай мне поговорить, пожалуйста! Не хочу я ничего.

– Да ради бога, ради бога. – Мама то ли пугается, то ли обижается. Уходит на кухню.

Медленно, непослушно твой палец нажимает на кнопки с цифрами. Теперь номер ее, Аленки. Если ответит, молча положить трубку. Если возьмет ее мама или бабушка, узнать, дома ли она, и тоже скорей положить. Да, надо узнать…

Ты ждешь. Секунда, другая, легкое шипение где-то там, в глубине трубки. А затем: ту-ту-ту-ту… Ты швыряешь проклятую трубку, в телефоне что-то отчаянно звенькает.

– Что ж такое-то?! – Мама выскочила из кухни.

– Что-о! – кричишь ты в ответ, смотришь на нее ненавидящим взглядом, пытаясь установить трубку на рычажках.

– Доча, – мамин голос становится тихим и ласковым, – тебе плохо? Скажи…

– Мне хорошо. Хо-ро-шо! – Ты отворачиваешься к вешалке и прячешь лицо в одежду; щеку щекочет мех твоей кроличьей шубки… Дурацкая детская шубка с обтершимся воротником и рукавами, и лезет все время…

Мама обнимает тебя, шепчет в самое ухо:

– Успокойся, миленькая, не надо. Не надо. Не стоят они того. Все еще будет, все будет.

Да что она говорит?! Как же ты могла ей вчера рассказать, обо всем рассказать?.. Ты отталкиваешь ее руки и быстро возвращаешься в свою комнату. Включаешь лампу, падаешь на тахту.

Из зала слышен бубнеж: мама вводит папу в курс дела. Этого еще не хватало… И он что-то бубнит. Что он может бубнить? Что он может ответить?.. Дура, какая ты дура, зачем ты вчера рассказала?.. Поделиться захотелось, поддержку почувствовать. Идиотка!

Ты протягиваешь тяжелую, словно чужую руку к магнитофону. Нажимаешь кнопку PLAY. И тут же заворковала Лика, вкрадчиво заворковала, но совсем не грустно, не по правде:

 
                        Ты ведь знаешь, я одна,
                        Как одинокая луна,
                        Я не могу забыть тебя,
                        Я без тебя схожу с ума…
 

Щелкаешь STOP. Из зала все тот же бубнеж. Куда деться? Как бы исчезнуть. Для всех… и для себя.

– Да пройдет, чего ты? – наконец внятный, слегка досадливый папин голос. – Я вон в свое время аж вены себе пилил, и ничё… Ну давай! – вскрикивает он искренне. – Бей! Бей же!.. А-а, тормоз хренов… Видала? Такой момент!..

Но ведь он это был. Он, Саша. Только он так ходит, только он мог так качнуть качели, ее качели… Сейчас стоит у подъезда и боится подняться, курит сигарету одну за другой… Ты вскакиваешь с тахты… Нет, его просто не пускает эта старуха консьержка, эта карга. «Поздно уже, люди спать легли. На работу завтра, на учебу. Нечего по ночам…»

– Ты куда? – суетится мама вокруг тебя. – Куда, дочушка?

Ты натягиваешь кроссовки, сдергиваешь с крючка шубку.

– Сейчас вернусь.

– Да куда в такое-то время?! Ви-ить!

– Чего опять? – откликается папа.

– Иди сюда! Чего… Надо, значит!

– Ну? – Папа уже в прихожей.

– Вот, собралась куда-то…

– Сейчас… я… вернусь, – раздельно произносишь ты, отстраняешь маму, желая отпереть дверь.

– Ви-ить, – голос у мамы становится писклявым, мокрым каким-то, – иди с ней.

Папа сует ноги в туфли, шуршит болоньевой курткой. Бормочет:

– Сумасшедший дом… в самом деле…

Спускаетесь вместе на лифте. Ты наблюдаешь, как сквозь щелку неплотно сомкнутых дверец плывут этажи. Папа раздраженно посапывает, но слов не говорит. Спасибо.

В вестибюле никого постороннего. Консьержка за своим столом ест макароны с фаршем из прозрачного контейнера.

– Ко мне не приходили? – ты стараешься выглядеть как всегда.

Старуха глядит на тебя непонимающе и продолжает жевать. Проглотив, отвечает:

– Нет, не было… не было. А чего?

Ты выбегаешь на улицу. Глядишь по сторонам. Хоть кто-нибудь… Пусто. Ни у подъезда, ни на скамейке под березами, ни в детском городке. Ни одного человека. Даже обмануться не получилось.

– Ну что? – спокойно произносит папа, наверно, смирившись, что матч придется из-за причуд дочери пропустить. – Куда дальше?

Дура, какая дура! Идиотка! Как стыдно…

– Домой, – шепчешь ты и идешь обратно.

Мама ждала у самого лифта. Сразу радостно вскрикнула:

– Ох, слава богу!

Хотела обнять тебя, но ты увернулась, в кроссовках, в шубке забежала в свою комнату.

Остановилась перед зеркалом. Маленькая дура с пухлощеким личиком, злыми глазами. Дурацкая челка по самые брови – специально так, чтоб прикрывала прыщи на лбу.

Потом ты оглядываешь комнату. Узкий, тесный прямоугольничек. Плакаты на стенах висят плотно один к другому. Кошечки, тигренок с мячом, Леонардо в роли Ромео, телепузики в память о детстве. Идиотка!..

Сунулась было мама, но испугалась твоего: «Можно мне одной побыть?!» – тут же исчезла.

И снова бубнеж. Решают, совещаются, переживают. Ох, как же стыдно…

Ты двигаешь влево штырёк дверной задвижки. Он легко входит в косяк стены… Почему-то на цыпочках, осторожно подходишь к окну и, стараясь не шуметь, начинаешь открывать первую раму.

Без имени

Его принесли и вытряхнули из мешка. И он услышал восхищенные детские голоса:

– Какой миленький!

– Какой розовый!

– Все они миленькие да розовые, когда такие, – ответил взрослый голос.

– Какие?

– Когда ребятишки.

Потом его отнесли в тесный сарайчик, который называли стайкой, и там он стал проводить свои дни. Дни и ночи. До неизвестного ему конца.

В стайке пахло почти как от него – теми из его породы, что были здесь раньше, – но куда сильнее пахло птицами. Эти птицы сейчас ходили снаружи, по земле со стеблями травы, какой-то трухой, теребили ее клювами, разгребали голыми желтыми лапами. Они часто ругались, поклевывали друг друга. Время от времени раздавался громкий и одинаковый крик самой большой и красивой из них. Люди называли ее Петей.

Все доски в стайке были покрыты окостеневшим пометом этих птиц. И он догадался, что здесь их держат, когда там, снаружи, холодно. Ведь не всегда должно быть тепло.

Но почему сейчас, в тепло, его заперли в полумраке, в духоте и тесноте? Три хороших прыжка от двери – и вот стена. Четыре прыжка от другой стены, и упираешься в противоположную.

В углу лежанка из сена, возле двери кастрюля с водой и деревянное корыто, в которое дважды в день наливали чего-то густого, отвратительно и в то же время приятно пахнущего. Он, стараясь не утопить ноздри, хлебал и с каждым хлебком чувствовал прилив тяжелых, бесполезных для жизни в этой тесноте сил.

Ему было обидно, что его не выпускали наружу. На солнце и свежий воздух. Он наблюдал за жизнью там через щель между дверью и погрызенным, наверное, его предшественниками порожком. Заметно было, что щель эта временная – в холодное время ее забивали чем-то шерстяным – на гвоздиках висели остатки пряжи. Если лечь набок, можно было видеть кусочек мира за пределами стайки.

Там было светло, шумно, живо. Птицы-куры что-то вечно искали в земле и зеленой траве, которой им давали всё больше и больше; по утрам и вечерам мимо двери проходили тесной толпой другие птицы – гуси. Они высоко держали головы, смотрели на кур крошечными злыми глазами.

В клетках под навесом сидели кролики. Часто появлялся кот и обнюхивал стены, углы, кочки и ямки, через крошечное оконце под потолком забирался к нему и исследовал стайку. Случалось, резко кидался в сторону и через секунду держал в пасти подрагивающую, крутящую голым хвостом мышь.

Несколько раз он видел собаку. Она вбегала на территорию птиц и кроликов, улыбаясь до самых ушей. Игриво пугала кур, скакала перед Петей, расправившим, словно веер из ножей, крыло. Если здесь были гуси, собака весело гавкала, а те шипели и тянули к ней головы с оранжевыми приоткрытыми клювами, в которых он замечал ряды мелких острых зубов… Кролики прыгали в клетках и яростно били по полу задними лапами. Кот собаку не боялся, но для порядка выгибал спину, приподнимался на выпущенных когтях и замирал, готовый, если что, броситься в бой… Вскоре собаку уводили, звенькала цепь, и она занимала свое место где-то поблизости от жилища людей.

Люди заходили сюда раза по три-четыре на дню. То пожилой мужчина, который тогда принес его, то пожилая женщина, которая наливала воды и кормила густой жижей, то, реже, мальчик и девочка. Девочка боялась Петю, но любила собирать яйца. И пока она складывала их в миску, мальчик ее охранял.

Когда пожилой мужчина чистил кроличьи клетки, дети играли с кроликами. Гладили, говорили ласковые слова.

К нему их не подпускали:

– Нельзя. Может палец откусить.

И у всех были имена. Постепенно он запоминал: мужчину дети звали дедой, а женщина Виктором, женщину дети звали бабой, а мужчина Ириной. Девочка – Саша, мальчик – Никита. Кота звали Баська, а собаку Шарик. Гусей – Серка, Щипуха, Боня, Галя, Гоголь. Почти каждый вечер женщина Ирина или дети кричали им:

– Гуси, гуси! Се-ерка! Го-оголь! Домой, домой! Комбикорм гото-ов!

Даже у кур и кроликов, которых было много, имелись имена – то и дело он слышал: Чернушка, Злюка, Белянка, Хромушка, Захар, Пеструха, Петя, Шустрик…

Получалось, только его никак не звали. Два раза в день приоткрывали дверь, выливали в корыто густое, бросали охапку травы, выгребали вилами комки навоза. Вешали под потолком клейкую ленту, которая быстро обрастала жалобно жужжащими мухами.

И всё это молча. Единственное, что позволяли себе, да и то только Виктор, – иногда похлопать по загривку. Но это была не ласка – наверняка Виктор проверял, насколько загривок стал толще и крепче…

Да, ему было обидно и одиноко. Все там, снаружи, могли общаться друг с другом. Кролики перенюхивались сквозь сетку, к их клеткам подходили куры, и кролики о чем-то переругивались с ними. Им, видно, не нравилось, что куры съедали высыпавшиеся из кормушек кусочки морковки и зерно, а куры посмеивались: «Ну так достаньте. Не можете, хе-хе». И их клювы быстро чистили землю под кормушками.

Между гусями и курами тоже происходили перебранки – Петя с Гоголем постоянно были готовы подраться, как и Баська с Шариком, как и Шарик с Гоголем, как Гоголь с Баськой. Но до драк не доходило – это были игры. А ему поиграть было не с кем. Даже Баська забирался сюда не к нему, а за мышами.

Так шло время. Тепло сменилось жарой, от которой даже по ночам было трудно дышать, а потом загрохотало, засверкало, полил сильный дождь; он быстро ослаб, но стучал по крыше стайки с короткими перерывами несколько дней. Потом снова стало жарко, а потом снова грохот, сверкания, дождь. После этого долгой жары больше не было, воздух постепенно остывал.

Трава, которую ему кидали, делалась тверже и грубее, в жиже он обнаруживал больше картошин, морковки, капустных листьев… Ел всё жаднее, зато и рос так быстро, что ломило не поспевающие за мясом и жилами кости. Он чувствовал, как превращается в нечто огромное, широкое, жадное, налитое теплым и твердым салом. Аппетит усиливался, и слова о том, что он может откусить палец, когда-то его ранившие, теперь казались справедливыми. Он подкарауливал у корытца мышей, и несколько раз удавалось их поймать. Оказались вкусными.

Ловил и мух, но не ел, а давил зубами и выплевывал.

Временами нападал зуд. Бока нестерпимо чесались. И он подолгу терся о стены, дверь. Какая-то не нажитая, а врожденная память говорила ему, что нужно лечь в вязкую землю, в грязь, поваляться, и тогда станет легче. Мужчина Виктор поливал его из шланга, и было приятно. Но это случалось редко, в самую жару. Раза три женщина Ирина протирала его суровой, царапучей рукавицей, и тоже становилось хорошо. Если бы так почаще…

Однажды, когда он терся о стену, одна из досок вдруг перестала быть твердой и нижней частью отошла туда, наружу. Он оторопело замер, еще не понимая, что случилось, но догадываясь: это путь на волю. Там было ярко, оттуда в стайку влился свежий, живой воздух. И, пихнув лбом соседнюю доску, без большого усилия сбросил ее, трухлявую, с гвоздей.

Переступил через слегу и оказался среди кур. Те рассыпались с истошными криками, Петя встал в боевую стойку, распустив крыло. Но ему было не до кур и Пети. Проснулось желание бежать. Он никогда не бегал, но, оказывается, мечтал все эти дни и ночи. Многие дни и ночи. И только теперь вспомнил, что ему снилось, как он бежит. И он побежал.

Впереди оказалась изгородь из узких досок; он сломал ее, даже этого не заметив. Бежал вперед и вперед, но не так, как во сне – быстро и легко. Нет, его бег был смешон и нелеп, но как могло бежать существо, которое столько времени держали там, где оно могло лишь стоять или лежать. Даже ходить не хватало места.

Дышать было трудно, голова тяжело моталась на жирной шее, обвисшие уши хлопали по глазам, сзади покачивался крючок бесполезного хвоста. Ноги быстро устали – земля здесь была рыхлой и поч-ти без травы. Она пахла морковкой, картошкой, капустой…

Потом мягкая земля кончилась, он врезался в заросли той травы, которую тоже встречал в своем корыте. Но там она была вялая и вкусная, а эта обожгла морду, спину, бока. Он закричал тонко и жалобно, ударился о горизонтально висящую жердь, перевалился через нее и понял, что владения его хозяев кончились – он на свободе.

Перешел на шаг; теперь земля под копытцами стала твердой, и эта натоптанная твердость вселяла надежду, что он сделал правильно, покинув свой надоевший домик. Теперь и он утаптывает эту землю, по которой идти много легче, чем по рыхлой.

Глаза, непривычные к такому обильному свету, болели, голова кружилась, под ребрами давило. Тянуло лечь и поспать. Но желание оказаться подальше от стайки и, может быть, найти землю влажную, вязкую, для которой люди придумали такое неприятное слово «грязь», толкало его дальше.

Сзади затарахтело. Он часто слышал такое тарахтение за стеной стайки и не испугался. Звук нарастал, наваливался на него. Потом уши проколол острый гудок, и он отскочил в сторону. Побежал через кусты куда-то вперед, запутался в высокой, незнакомо пахнущей траве. Вырвался, шел. Потом остановился и лег. Сначала на брюхо, подогнув ноги, а потом завалился набок.

Хотелось пить. Потом захотелось есть. Он приподнялся, зацепил ртом пук травы, рванул, стал жевать. Трава оказалась горьковатой, и что-то внутри предупредило, что ее нельзя есть. Выплюнул, встал, пошел.

Если бы он помнил обратный путь, то, наверное, вернулся бы к корыту, кастрюле с водой. Он принюхивался, но его собственный запах таял в других запахах, незнакомых и потому слишком сильных.

На пути стали встречаться толстые стволы деревьев. Он задел один ствол случайно и отметил, что кора приятно шоркнула о его шкуру. Остановился у другого ствола и стал тереться. Кора полетела трухой в разные стороны…

Начесавшись, двинулся дальше. Пить хотелось все сильнее, и в одной низинке, где тянуло влагой, он принялся рыть носом землю. Сначала вглубь, а потом вширь.

Воды не оказалось, но в образовавшейся прохладной ямке приятно было лежать. И он уснул так глубоко, что не чувствовал ползающих по нему муравьев, пьющих его кровь комаров.

Разбудили голоса:

– Ну где его тут найдешь?

– А что делать-то? Сколько корму извели… Не мог доски проверить…

– Кто ж знал…

Голоса были знакомые. Мужчины Виктора и женщины Ирины. Он обрадовался им, хотел было вскочить, но та сила, что недавно заставляла бежать, удержала.

– И вот как звать его? Хоть бы покликать, а так…

– Сроду свиньям кличек не давали.

– Вот и зря.

– Теперь наука будет.

– Горькая наука, – плачуще сказала женщина и, когда они уже прошли то место, где затаился он, неожиданно закричала: – Хрюша, хрюша!

– Да уж. – Хмык мужчины. – Откуда он знает, что он хрюша…

– Хрюша, родненький, ты где? Иди к нам, иди домой! Мы тебе комбикорму заварили с картошкой. Воды свежей налили. Хрюша, хрюша! Хрюшенька!

Он понимал, что ищут его. Он хотел есть и пить, но пошел на зов не только поэтому. А потому, что звали не Шарика, не Гоголя или Петю, а именно его. И у него теперь появилось свое имя. Ему казалось – красивое.