Читать книгу "Остановка. Неслучившиеся истории"

– А вы все из города? – спросил парень.

– Мы из разных городов. Татьяна из Красноярска, Александра – Барнаул… – стал перечислять Даниэль.

– Да-а, везет вам. А мы тут родились, тут и помрем. В Драчёново… Меня, кстати, Витька зовут.

Прозаики инстинктивно поморщились – штамп. Современный деревенский, так, конечно, Витька или Юрка. Как говорится: других имен не было…

– В смысле, Драчёново? – спросил Роман.

– Ну, деревня наша так называется. Не знали?

Витька из Драчёнова…

– В наше время еще суметь надо умереть на родине, – заметил Дмитрий.

Сам он был из маленького и вымирающего городка на окраине Ленинградской области, давно жил в Петербурге, и ничего не располагало к тому, что когда-нибудь возьмет и вернется…

Послышался звук. Не звук, вернее, а целая куча звуков. Рев, треск, скрип, хлопки. Куча эта приближалась. И просыпались собаки – недовольно гавкали, а потом, поняв, что куча не влетит к ним во двор, замолкали и засыпали.

– Эт Славка, – объявила женщина в безрукавке. – Счас свозит.

Кучей звуков оказался старый жигуль непонятно какой модели. То ли «тройка», то ли «шестерка» – угадывались четыре фары. Но светила лишь одна, крайняя слева, а с правой стороны вместо них были лишь ржавые чаши и висящие обрывки проводов.

Решетки радиатора нет, бампера и номера тоже. Кузов не просто помят, а измят, будто великан в стальных перчатках решил слепить из машины колобок.

– Чё-куда? – высунулся из окошка водила лет двадцати пяти, с короткими волосами, гугнявым голосом. Опять же – типичный житель деревни. Казалось бы, на третьем десятилетии двадцать первого века не может быть ни таких автомобилей, ни таких парней и женщин, гугнявость излечиваться должна в первом классе… И литераторы наверняка подумали: вот опиши их, и критики, если таковые найдутся, стопроцентно скривятся. Дескать, ну сколько можно пихать персонажей из девяностых, множить этих «реальных пацанов» из тээнтэшных сериалов!

Но стоит прийти в деревню не в первой половине дня, когда жигуль прячется за воротами, его владелец дрыхнет во времянке, а в два часа ночи, и вот они. И куда от них денешься? Точнее, в них появляется нужда: они найдут, отвезут, помогут купить…

Витька со Славкой заговорили на своем языке и со своей интонацией, так что понять их было литераторам невозможно. Стояли и ждали, что те решат.

– Ну прыгайте кто, – сказал Славка.

– Что? – не понял Роман.

– Поехали, говорю.

Роман сел на переднее сиденье, Татьяна стала забираться на заднее.

– Ой! – вскрикнула. – Здесь кто-то.

– Да Киря наш! – Славка хмыкнул с бульканьем, точно бы втянул из носа в горло ком соплей. – Вместишься?

– Постараюсь.

Татьяна вместилась, попыталась закрыть дверь.

– Да сильне, – сказал Славка. – Хлопай, как от мужа уходишь. Во, молодец… Умешь!

Мотор схватил попытки с десятой. Заурчало, зафыркало, завелось. Тронулись.

Дорога была вроде относительно ровной, но машину трясло, каждая неровность отдавалась в задницах болезненным ударом, толчком. Ощущение, что ехали на спущенных колесах, а в сиденьях совсем нет набивки. Когда сворачивали, кузов начинал вибрировать и трястись, будто не хотел подчиняться шасси.

Славка вел, навалившись корпусом на тонкий обод руля, и Роману стало страшно, что сейчас руль согнется, сломается и они влетят в чей-нибудь огород или ухнут на дно оврага…

Нет, добрались вроде до места. По крайней мере, Славка остановил машину. Вывалился из салона. То ли тоже выпивший был, то ли просто неуклюжий.

– Ну вот, здесь, – кивнул на не по-сибирски легкую и низкую изгородь и такую же, из штакетника, калитку.

Роман подошел, постучал. Подождал. Еще постучал.

– Да разве так услышат! – хмыкнул-булькнул Славка и заорал: – Хозяева-а! – С ударением на «а». Потряс калитку.

Во дворе и в доме было тихо, зато у соседей зашлись собаки.

– Эй-й, хозяева-а-а!

Славка перегнулся, отодвинул щеколду, пошагал к дому. Роман остался. К нему подошла Татьяна.

Молчали. Может быть, хотели сказать друг другу, что плохая это оказалась затея, но не говорили. Ждали, чем кончится.

Что-то погремело на веранде. Потом вернулся Славка.

– Нет их, что ли, или спят балдые.

– Возвращаемся?

– Ну а чего…

Киря всё так же спал, привалившись головой к рваной обшивке. Рванули. Затряслись внутри кучи из рёва, треска, скрипа…

Витька и женщины расстроились, что не получилось купить. Снова заговорили на своем языке, и снова Славка наконец объявил:

– Прыгаем!

На этот раз отправились Дмитрий, Роман и Витька. Чтобы освободить место, вытащили Кирю. Тот оказался высоким и совсем молодым. Недоуменно моргал и озирался.

– Иди, сына, ляг на стол, – сказала женщина постарше. – Нá вот пакет под голову подложи.

Лечь на стол… Литераторы в свою очередь недоуменно посмотрели на женщину, но промолчали…

Новая бригада умчалась, а Татьяна, Александра и Даниэль остались ждать. Другого не оставалось.

Даниэль показно зевал, Татьяна и Александра, сибирячки не только по рождению, но и складу характера, демонстрировали образцовое терпение. Казалось, могли простоять здесь сутки, ожидая результата.

– Это, значит, сын ваш? – отзевавшись и встряхнувшись, спросил Даниэль.

– Но, – женщина постарше кивнула, – догуливает.

– В смысле?

– Повестка пришла – в армию надо.

– Но ведь такая обстановка, – сказала Татьяна.

– А что делать… Куда он без военника? Что, вон как Витьке, что ли…

Вздохи поддержки. Тихо. И собаки, устав просыпаться и тявкать, молчали.

Чернеют дома и сараи, ленты заборов. Скупой свет фонарей, и свет такой, словно из желто-белых точек, как на картинах пуантилистов. Может, они и не рисовали фонари, но напоминает почему-то… Влажно стало, вот и появилась в воздухе… как точнее определить… зернистость. Да, именно, она самая…

Загудело вдалеке, захлопало. Собаки подключились. Пить ни Даниэлю, ни девушкам уже совсем не хотелось, но почему-то заволновались, гадали: удалось купить или нет. Азарт, в общем, забурлил. А что делать с купленным? Вряд ли полезет сейчас. Впрочем, не пропадет.

Нет, не удалось. Выбрались Дмитрий и Роман из машины расстроенные, хмурые. Роман вялый, а Дмитрий, наоборот, взвинченный, заведенный.

– Что будем делать? – спросил. – Какие еще варианты?

Местные заспорили о старом: идти к Михалне за спиртом или нет.

– Лучше уж до города мотнуться, – сказал Славка.

– Во, правильно! – тут же согласился настаивавший только что на Михалне Витька. – Я там стопудовую точку знаю.

– А далеко до города?

– Да минут двадцать! Дорога щас чистая. Погнали.

– Погнали. – Дмитрий поправил свое кепи и открыл дверцу жигуля.

– Дим, может, не надо, – предложила, но как-то веско, повелительно Татьяна, и Даниэль с готовностью подхватил:

– Надо остановиться.

– Вон уж солнце встает, – добавила Александра.

Действительно, из-за горизонта высовывалась белая кочка, от которой по сначала алому, потом бордовому, затем голубому и наконец темно-синему небу разлетались лучи.

Со стороны солнца стало надувать. Сразу сделалось зябко.

– Да быстро сгоняем, – попытался убедить Витька. – И посидим…

– Роман, ты как? – спросил Дмитрий, держась за дверцу.

– Наверно, действительно пора остановиться, – ответил тот, с отвращением затягиваясь сигаретой.

– Ну вы ведь тогда проиграли.

Только сейчас вспомнили, что спорили насчет покупки алкоголя в ночной деревне.

– Что ж делать…

Стали прощаться с местными. Роман тихо попросил Татьяну:

– Дай двести рублей. У меня крупные… Парня отблагодарю за бензин.

Татьяна дала. Роман протянул Славке:

– Вот, заправиться.

Славка замахал руками, фыркнул, булькнул:

– Не! Я ж от сердца.

– Мы тоже.

– Не надо.

– Ну ладно, спасибо.

Обратно шли молча, устало и в то же время торопливо. Лечь, лечь… Не было шуток, которые сопровождали их путь в деревню, не грела больше надежда. Лишь Дмитрий не всерьез, кажется, сокрушался, что ни на что не поспорил с Татьяной и Романом. Сам-то зуб предложил, а они – ничего.

Вон жидкое электрозарево лагеря. Равнодушно-механический, как дверной звонок, лай собаки.

Входили в уже отпертые женщиной ворота.

– Нагулялись?

– Нагуля-ались.

Миновали затрухлявевшую беседку, белый шатер, в котором проводились семинары поэзии, первый, крепко спящий корпус, второй. А возле третьего тусили паренек и две девушки. В отличие от деревенских у магазина, юные, но не такие шумные. Паренек не пританцовывал, а тихо стоял, девушки сидели. Разговаривали о чем-то. Без смешков.

Паренек оглянулся на звук шагов, махнул рукой:

– Извините, сигаретки не будет?

– Будет, – сказал Дмитрий.

– Чего не спите? – спросил Даниэль.

– Да что толку уже… Общаемся.

– Правильно. Потом эти дни вспоминать будете.

– О, мёд воспоминаний, – совсем непоэтично сказала одна из девушек. Может быть, она была третьей лишней.

Паренек просительно посмотрел на Дмитрия:

– Можно парочку?

– Бери.

В ответ паренек протянул бутылку с этикеткой «Coca-Cola». Внутри была прозрачная жидкость.

– А почему цвет такой? – усмехнулся Роман. – Импортозамещение? Без заморских ингредиентов?

– Абсолютно.

Тем временем Дмитрий отвинтил крышку, понюхал, прежде чем пить, и как-то растерянно глянул на Даниэля, Татьяну.

– Самогонка.

– Да л-ладно?

Дмитрий дал бутылку Даниэлю. Даниэль, понюхав, Роману. Роман Татьяне. Татьяна Александре. Александра нюхать не стала, кивнула: мол, верю.

По очереди и глотнули. Шумно подышали. Потом Дмитрий спросил:

– И что это значит?

– Это значит, что ты все-таки проиграл, – ответила Татьяна.

– Вовсе нет.

– Самогонку-то мы нашли.

– Но не в деревне.

– Вы не из Драчёнова случайно? – обратился Даниэль к пареньку.

– В смысле?

– Не из этой деревни, которая рядом?

– Нет. Из Новосибирска.

– А самогонка откуда?

Паренек набычился, как пойманный за курением старшеклассник, но ответил твердо:

– Родительская. Они живут в Колывани…

– Хорошо. Значит, – резюмировал Даниэль, – ничья. И пойдемте спать, товарищи.

– Но ведь зачем-то самогонка появилась? Какой-то знак.

– Бытовая мистика.

– Сюжет для небольшого рассказа.

– О, давайте каждый напишет! – предложил Дмитрий.

– Давайте.

Еще по разу приложились к бутылке, вернули ее ничего, кажется, не понимающему пареньку и пошли к своему корпусу.

– Покружило нас. В эту деревню сводило, местных показало…

– Странно, конечно.

– Еще как.

– Какой-то знак, однозначно.

Глубже анализировать произошедшее сейчас ни у кого из них не было сил.

Мужчина с пустыми ведрами

На балконе

Никогда дни не тянулись так долго и не проходили так пусто.

Перетаптываясь на свободном пятачке заставленного чужим хламом балкона, Друцкий не вспоминал, а перебирал прошлое. Перебирал, пересыпал мысленно из кучки в кучку годы своей жизни и не обнаруживал такого периода – когда ничего не делал. Полмесяца ничегошеньки.

Да, каждый июль были отпуска, но тогда он – в первые годы – ехал к родителям и помогал им по хозяйству, потом, когда родителей не стало и дом продали, подрабатывал на разнообразных мероприятиях – в то время было много уличных праздников, массовых представлений… Раз пять съездили с Ларисой на море; там он томился, но совсем не так, как сейчас. На море и томление прибавляет сил, а вот такое…

Он доставал из пачки очередную сигарету, закуривал, тут же спохватывался, что только что курил, тушил торопливо в переполненной пепельнице. Смотрел на улицу, на гаражи и чахнущие под ними сугробики, на черное пятно пустой детской площадки с похожими на виселицу качелями, на мутные окна соседних домов, забывшись, брал или новую сигарету, или окурок и после первой же затяжки с отвращением бычковал.

На балконе было лучше, чем в квартире. Здесь не слышно непрерывного бубнежа телевизора, не так давят потолок и стены. Не пахнет едой, не вздыхает Лариса…

Дни, как назло, всё ясные, теплые. Ночами морозно, а днем – благодать. Наяривают какие-то птички, словно зовут: «Выходи-выходи-выходи-выходи». Выйти можно, но куда пойти? В этом городе Друцкий знает только один маршрут: от дома, вернее от квартиры, которую они с Ларисой снимают, до работы. До театра. А театр уже шестнадцать дней закрыт. Буквально. Ни одного человека. Разве что сторожа продолжают дежурить – бродят по зданию, охраняя добро.

Друцкий пытается представить театр. Не именно этот – к этому он за два года еще не привык, – а вообще театр. В театре всегда жизнь. Она или бьет ключом – во время спектаклей, – или размеренно пульсирует, когда идут репетиции, шьются костюмы, собираются декорации, или теплится: даже в межсезонье что-то стругают, пилят, о чем-то спорят в кабинетах главрежа, директора, обязательно слоняется кто-нибудь из соскучившихся артистов, оформители красят, клеят, лепят, осветители, радисты копаются в своих проводах, уборщицы драят полы, стены, дорожки, чтоб пыль не успела врасти.

А сейчас наверняка тишина. Черная сцена, холодная люстра, софиты.

…Семнадцатого марта они, как всегда, стеклись в театр к одиннадцати утра. Цеховые засели по своим цехам, актеры расположились кто в гримерках, кто в просторной комнате справа от вахты – в брехаловке. Здоровались друг с другом, но шепотом или одними губами.

Тревога жила уже несколько дней в театре, воздух вибрировал от нее, будто в нем накопилось слишком много электричества. Друцкий был пусть незвездным – эх, мягко говоря, – но опытным актером: за сорок лет службы сменил четырнадцать театров и поначалу не придал этой вибрации большого значения.

Да, он был закален, искушен. В любом театре почти каждый сезон, а то и два-три раза за сезон такая вибрация возникала и грозила свести всех с ума. То до премьеры остается неделя, продаются билеты, а спектакль не готов, разваливается на куски, то худрук разосрётся с режиссером, то режиссер уйдет в запой, то в запой уйдет исполнитель главной роли, то худрук изменит жене и это раскроется. Но тут тревога была новой.

Коронавирус. Сначала это слово произносили чуть ли не с юмором. У китайцев, мол, всё с какими-то причудами, даже болезни: если пневмония, то не обычная, а атипичная, если грипп, то свиной и птичий, и теперь вот не вирус – коронавирус. Вирус с короной. То ли змею заразную съели, то ли креветок, то ли летучую мышь – и вот обзавелись короной…

Началось вскоре после Нового года где-то черт знает где – в городе Ухань, о котором еще вчера мало кто слышал. Люди задыхались, падали на улицах, потом многие умирали от отека легких. Ну, не многие – десятки, сотни из нескольких тысяч. А затем этот вирус объявился в Италии и стал выкашивать итальянцев со страшной силой. И французов, испанцев, немцев. Перекинулся в Америку.

В начале марта первого заболевшего выявили в Москве, и зараза тут же побежала по России.

Спортивные соревнования стали проводить без зрителей, а следом и вовсе прекратили, отменялись концерты, праздники; пошли разговоры, что вот-вот закроют театры.

Народ в их городе и до того на спектакли шел без большой охоты – даже премьеры не вызывали интереса, – но тут больше половины мест оставались пустыми. Играли, правда, с удвоенным желанием, доказывая эпидемии, что она не страшна, она не убьет искусство. И зрители хлопали за двоих, троих, чаще стали дарить артистам цветы.

Но вирус оказался сильнее. Сначала затихла и попряталась по домам Европа, за ней стали гаснуть регионы России. И когда семнадцатого марта в одиннадцать не началась репетиция, поняли: сейчас погаснет и у них.

В полдень по громкой связи прозвучало: «Всем работникам театра собраться в зрительном зале».

Сколько ни кочевал Друцкий, ни разу не было такого собрания, чтоб созывали всех. Не отдельно труппу, не труппу и цеховых, а – всех. От худрука и директора до гардеробщиц, буфетчиц, уборщиц.

И оказалось, их много – работников. За сотню. Не исключено, некоторые впервые сидели в этих обшитых бархатом креслах…

На сцену поднялся директор. Это он взял их с Ларисой сюда, двух пожилых бездомных – бродячих, по сути, актеров. Худрук был против, а он взял. Пожалел. Играли они мало, тяготились этим, но зарплата плюс премиальные капали. Хватало на съем однушки, на продукты из «Монетки».

– Ну что, коллеги, – заговорил директор и приподнято, и одновременно безнадежно, – то, о чем все мы со страхом думали в последние дни, свершилось. По распоряжению областного министерства все учреждения культуры закрываются с восемнадцатого числа. Играем, значит, сегодня «Землю Эльзы» и – прощаемся на неопределенный срок.

По залу побежал шелест вздохов… Опережая вопросы, директор объявил:

– Зарплата будет переведена на карты как и положено, насчет аванса будем решать в министерстве.

Еще одна волна вздохов – теперь громче, мучительней. Бóльшую часть аванса составляли надбавки за сыгранные спектакли. Если за остающиеся до него полмесяца не будет спектаклей – наверняка не будет и надбавок. А голый оклад у многих – тысяч пятнадцать. В том числе и у Друцкого с женой. Несмотря на стаж почти в сорок лет, они артисты всего лишь первой категории. В высшую категорию не пробиться – для этого нужно институтское образование, а у них культпросветы…

– Все мы, – продолжал директор, – оказались в очень сложной ситуации, сложность которой, скорее всего, даже не представляем себе. Прошу не паниковать, с голоду никому умереть не дадим, но пояса придется подзатянуть. Во-от, – теперь вздохнул и он. – Репетиции, как вы поняли, сегодня не будет. Прошу всех занятых в вечернем спектакле не опаздывать, быть в форме. Мы должны показать зрителю, что уходим на карантин…

– В самоизоляцию! – перебил бригадир монтировщиков и по совместительству исполнитель хара́ктерных ролей Борисов. – Карантин не объявляли.

– Спасибо за политически верную поправку, – сверкнул на него глазами директор и мужественно закончил: – Уходим с высоко поднятой головой. Спасибо, и увидимся здоровыми и бодрыми!

Похлопали, разошлись.

Теперь оставалось следить, как там с коронавирусом. Он креп, смелел; карта страны в телевизоре краснела изо дня в день всё сильнее – регионов с зараженными становилось больше и больше. И вот президент призвал без лишней надобности не выходить на улицу, объявил нерабочей одну неделю, через несколько дней – целый месяц. До конца апреля… Значит, до конца апреля надо сидеть дома. Сидеть и ждать…

Город был небольшой – едва за сто тысяч, – и профессиональный театр в нем возник из народного в семидесятые годы. В подобных театрах Друцкий с женой и служили всю жизнь. Бийск, Барнаул, Абакан, Минусинск, Якутск, Благовещенск, Уссурийск, Лесосибирск, Томск, Прокопьевск… Звездами не стали – были рабочими лошадками, без которых невозможно. Звезд и на сцене, и в жизни должен кто-то окружать, сопровождать.

Жене, Ларисе, пятьдесят пять, ему пятьдесят семь. Детей нет, дома настоящего тоже. Надежд на крупные роли почти не осталось. Но менять что-то поздно, да и… Вот шестнадцать дней не был Друцкий в театре и места себе не находит, хотя почти нигде не занят. В трех спектаклях практически эпизоды. На сцену выходит раз пять-шесть в месяц. И всё равно чувствует теперь такую сосущую тоску, что готов с балкона броситься.

Третий этаж, внизу газон, кусты. В крайнем случае ногу сломает. Позор получится, а не драма.

Лариса в тихой депрессии. Сутками на разложенном диване – раньше каждое утро складывали, чтоб единственная комната становилась просторнее, – смотрит телевизор, испускает вздохи-стоны, копается в планшете, почти не ест… Она, в отличие от Друцкого, до сих пор, кажется, верит в удачу, и ей явно мучительней переживать эти пустые и длинные дни.

Познакомились в восемьдесят третьем. Друцкий только вернулся из армии, достал дома из тумбочки диплом об окончании культпросвета и поехал в крайцентр устраиваться в театр. Почему-то был уверен, что возьмут. Тем более в армии он занимался в окружной студии, участвовал в постановках и перед дембелем получил за это почетную грамоту…

Он был родом из маленькой деревеньки на юге края – из тех мест, где степь упирается в горы, а два срывающихся с них потока образуют великую сибирскую реку. С детства любил смешить, разыгрывать сценки, читать стихи вслух; в школьном театральном кружке сразу затмил остальных. Отец, потомок поляка шляхетских кровей, то ли сосланного сюда, то ли переехавшего по своей воле – семейные предания эту подробность не донесли, – говорил тихо, словно могли подслушать: «Наша нация на это дело талантлива, слышал. Много артистов великих, плясунов – поляки». Хотя сам был сибиряк сибиряком.

После восьмого класса родители отправили Друцкого в район – довольно большой по меркам их края город, – где было культпросветучилище. Поступил. Когда приезжал на каникулы, земляки встречали так, словно он уже звезда сцены и экрана. И сам Друцкий лет до тридцати пяти считал, что вот-вот – и станет. Встретится на его пути понимающий режиссер, даст роль, заметят в столице, пригласят, а там и кино…

Есть же примеры, когда сбывается. Взять Андрея Панина – с ним Друцкий около года служил в одном театре в медвежьем углу страны, – ведь повезло же, хотя ничего не предвещало: играл неважно, с дикцией просто беда. А кем стал… Впрочем, Андрей добивался: уже далеко за двадцать было, а ездил в Москву, поступал в Школу-студию МХАТ. Раза с четвертого поступил. И – пошло…

Умер, правда, рано и странно, не исключено, что убили. Но сколько сыграл, славу изведал.

Надо было в свое время в Москву ломиться или хотя бы в любом другом городе получить высшее образование – без него никуда.

…Внизу заскрипело. Однотонно, размеренно и раздражающе. Будто в уши воткнули спицы и стали там ковырять. Друцкий с усилием вытолкнул себя из воспоминаний, пригляделся. На качелях сидела девочка в белой куртке. И не заметил, как появилась, хотя вроде смотрел именно туда, на площадку.

Скрип-скрип, скрип-скрип. А вокруг безлюдно, никакого движения. И девочка, кажется, не шевелится, сидит большой куклой… Стало жутковато, будто оказался в фильме ужасов.

Не любил он эти фильмы, считал чушью собачьей, но сейчас стало ясно – не чушь. Не чушь, а предупреждение…

Скорей закурил, и дым не оказался противным. Наверняка прошло какое-то время с прошлой сигареты… Да, глубокое погружение в мысли сродни сну – несколько часов проходят как несколько минут.

Что ж, сейчас только и остается вспоминать. Настоящего, по сути, нет, будущее в таком тумане, что и вглядываться в него бесполезно. И страшно. Возьмет этот вирус и начнет размножаться еще сильней. И никакая изоляция не поможет. И случится мор, как в Средние века, как сто лет назад было с испанкой. Вакцину-то не нашли…

Друцкий передернул плечами. Не стоит об этом, не надо. Закончится, прекратится, и всё станет как было. Снова откроются кафешки, ресторанчики, музеи и, конечно, театры.

Да, театры… театр. Он никому не звонил за эти дни, не спрашивал, как и что, не интересовался здоровьем. Да и что спрашивать? Только душу теребить и себе, и другим. Коронавируса этого в их городе нет, область, как и вся страна, в режиме нерабочих дней. Зарплата двадцатого числа пришла, и за квартиру они хозяйке заплатили. Месяц могут жить здесь на законных правах. А там… Когда-то Друцкий играл в пьесе о Ходже Насреддине одного из евнухов, и запомнилась фраза главного героя: или осел сдохнет, или я, или падишах. Так и здесь.

Но лучше, если бы никто не сдох, а каким-нибудь чудесным образом эпидемия закончилась. Утром просыпаются, включают телевизор, а там: «За прошедшие сутки не зафиксировано ни одного случая заражения». Конечно, с неделю придется выжидать, а потом – откроются.

Спектакли вряд ли возобновятся сразу. Будут репетиции, восстановление мизансцен; худрук будет нервничать и кричать – реанимировать чужие работы он ненавидит. Может быть, позовут Юрьева, Верзина, Берга поработать с актерами. Такое случается – когда приглашают постановщиков освежить спектакли, улучшить… И вот расклеивают на тумбах – а у них здесь есть несколько тумб в стиле позапрошлого века – афиши на май… Нет, вряд ли на май… На июнь. Скорее всего, на июнь.

До июня так далеко.

Семнадцатого марта, когда играли последний спектакль, зал был почти полон. Кто-то купил билеты заранее, кто-то узнал, что театр закрывается, и прибежал в последний момент, а немалую часть зрителей составлял коллектив. Незанятые актеры, свободные цеховые, администратор, билетеры, даже гардеробщицы притулились на ближайших к выходу сиденьях.

Спектакль был о вдове и вдовце, старике и старухе, которые полюбили друг друга. И за их любовью следит вся деревня, родня. Удивляются, негодуют, завидуют. И в итоге доводят старика до инфаркта… Были заняты всего девять человек, в том числе и Лариса. Главная роль старухи Эльзы, естественно, досталась их приме, заслуженной артистке, а Лариса играла одну из подруг-завистниц Эльзы. И в этот раз играла так душевно, с таким внутренним состраданием, что Друцкий почувствовал: снова в нее влюбляется.

Но сразу после спектакля, когда скромно выпивали в верхнем фойе за скорейшее возобновление сезона, Лариса начала уходить в депрессию. Друцкий заметил – он хорошо знал жену.

И вот шестнадцатый день такая атмосфера, точно в доме покойник.

Четыре раза за это время Друцкий ходил в магазин. Тщательно брился, одеколонился, чистил ботинки. Спрашивал Ларису: «Что купить?» Она буркала: «Что хочешь». Покупал необходимое плюс шоколадки жене, один раз три розы. Никакой реакции. Розы так и остались лежать на комоде. Теперь засохли уже, почернели.

Он попытался вспомнить, дарили ли ей когда-нибудь цветы на поклоне. Не считая премьер, когда часто каждому раздавали по цветочку. Дарили ли зрители за прекрасную игру… Кажется, нет. За все сорок лет – ни разу.

Друцкий снова поежился. Теперь не от зловещего скрипа качелей, а от обиды за жену. И как теплой водой омыла идея: подговорить кого-нибудь, дать букет, чтоб вручил на поклоне. Как ей будет приятно!.. Главное, чтоб не догадалась…

Тяжело с ней. И до того было тяжело, а сейчас – тем более. К вечной нереализованности добавилась ненужность, ощущение которой обострилось в эти дни. И – приближающаяся старость. Самый, наверное, тяжелый период в жизни человека. В старости наверняка будет легче, там уже вроде как нечего терять. А тут надо трепыхаться.

Опять вспомнилась родная деревенька. Нет, не вспомнилась, а появилась перед глазами. Друцкий как будто стоял сейчас на увале и смотрел на нее сверху. Серые, покрытые шифером, и черные – плахами – крыши изб, синенькие наличники, зеленые металлические ворота кое-где, кривые черемухи в палисадниках, высокие навесы сенников. Кирпичная башня водокачки, двухэтажная школа… Трактор «Беларус» ползет, переваливаясь на ухабах, петух взлетел на забор…

За деревней блестит чешуей перекатов река, за ней горный хребет. Сейчас он серый – лиственницы еще не проснулись.

Давно он не был там. Лет уж пятнадцать. И так вдруг захотелось взять и перенестись, пройти, чавкая грязью и хрустя угольным шлаком, который по традиции высыпали на улицы, пытаясь сделать землю суше… Шагать, дыша глубоко, так, чтоб чистый воздух расправлял легкие, доходил до печенок, здороваться с людьми, узнавать знакомое и знакомых. Избы, людей, обклеенный объявлениями столб у магазина, врытое дядь Гришей на углу колесо от «Кировца», чтоб защищало забор – вечно цепляла техника…

Друцкий, ослепленный картиной, аж подался вперед. И ткнул животом ограждение балкона. Очнулся, встряхнулся. Закурил.

Некуда теперь. Не к кому. Близкой родни не осталось, а друзья детства, одноклассники… Не придешь же и не скажешь: можно у вас поселиться? О своем жилище теперь и мечтать не стоит – только душу бередить. Денег в загашнике – на два месяца скромной жизни. И так примерно – то похуже, то получше – уже много лет. Да всю жизнь, считай…

Собирался подремонтировать зубы – стыдно перед партнерами рот раскрывать. Но вот, видимо, не получится.

Ох-х, когда занят, когда работаешь или просто переплываешь из одного дня в другой, из другого в третий – и не замечаешь проблем, вечной угрозы остаться на улице. А вот если обстоятельства из колеи выбивают – сразу наваливаются мысли. Душат, давят. И какой-нибудь дом престарелых представляется спасением. Да кто ж туда их пустит.

– Слава, ну что ты тут всё стоишь? – Голос сзади.

Жена. И Друцкий поморщился, ожидая упреков, булькающих слез в горле, жалоб. Решил: сейчас прорвет. Тихая депрессия должна во что-то перерастать. Но Лариса сказала другое и по-другому, почти ласково:

– Я пьесу нашла. Прекрасная пьеса. Наш земляк, из Сибири, Роман Солнцев. «Ждем человека». Там двое – старше нас, но не сильно. Пойдем, я тебе почитаю.

Обняла за плечи, мягко повернула. Выражение лица не страдальческое. Морщины на лбу разгладились, губы в полуулыбке… Взяла Друцкого за руку, повела на кухню, оттуда в комнату. Говорила:

– Они в лесном домике, а вокруг пожар. Ждут помощи, вспоминают… Такие душевные диалоги. Удивительно. Я тебе сейчас почитаю. Может быть, в театр предложим, когда всё кончится. Или сами. Сейчас многие дома репетируют, сами. И потом записывают на компьютере, выставляют. Надо что-то делать, Слава, обязательно надо. Сейчас я тебе почитаю…