Читать книгу "Остановка. Неслучившиеся истории"

«Но… но, может быть, – медленно, боясь вдуматься в мысль, предполагал он, – это произошло неспроста? Может быть, высшие силы послали мне знак, что я должен встать на дыбы? Как жеребец, которого незаслуженно стегнули плетью. Да, я еще жеребец, а не послушный любому приказанию мерин. И я должен встать!..»

Слова на заседаниях ему, конечно, не давали. Приглашали присутствовать, не вынули из обоймы – и то хорошо. И одно из таких присутствований Мурад решил использовать.

Несколько дней он оттачивал язык Пушкина, учил стихотворение, строки из которого повторял в своих речах Мылла-Кули. Он не должен сбиться, запнуться. Нужно продекламировать душевно и уверенно. Срубить наповал…

Заседание устроили в Центральной государственной библиотеке – огромном дворце, построенном при прежнем президенте.

Зал на тысячу мест заполнялся быстро – такие мероприятия давно были отрепетированы до мельчайших деталей.

Юноши провели и усадили на положенные мес-та гостей, за ними прошли и заняли свои места мэтры, различные начальники, потом – подающие надежды и оказавшиеся в опале, вроде Мурада… Мурад занял сиденье с краю в четвертом ряду, сгорбился, свернул колени, пропуская других вглубь ряда; время от времени его трогали за плечо – осторожно сочувствовали: крайнее место было для самых отверженных.

Последними вошли студенты – юноши в обязательных черных брюках и белых рубашках, девушки в бордовых платьях с вышивкой на груди и в шапочках на макушке.

Началось. Говорили о достижениях литературы в стране, о значении культурного общения, произносились благодарности нынешнему президенту, пожелания здоровья и процветания хорошим и уважаемым людям…

Мурад изучил, что Мылла-Кули выступает или одним из последних, или последним. Иногда после него слова берут послы, литераторы из других стран, министр культуры, если приезжает, конечно. Но из местных писателей после него никого не бывает. Мылла-Кули по негласному праву – главный писатель. И он произносит итоговое слово.

Мурад ждал момента. Вот выступил уважаемый Караджа Нурбердыев, потомственный поэт, вот – уважаемый Махтум-Бахши, автор эпоса об открытии газовых месторождений, преобразивших страну. Дальше очередь обычно переходит к Мылле…

Мурад вскочил и пошел. Ноги утопали в мягкой дорожке, ворсинки хватали его за туфли… Мурад толкал себя вперед, почти побежал. И встал за трибуну. Заметил остолбеневшего над своим креслом Мыллу-Кули.

– Друзья, – начал Мурад, – меня зовут Мурад Гельмурадов. Я писатель и преподаватель литературы в Главном государственном университете. Я вышел сюда по собственной инициативе. Меня переполняют чувства. Чувства признательности ко всем, кто в эту минуту здесь, к тем, кто пишет правдивые произведения о своем народе, своей земле. Меня переполняют чувства благодарности… – На мгновение Мурад замолчал, мелькнуло сомнение, но он продолжил говорить то, что много раз слышал от Мыллы-Кули. – Чувства благодарности нашему президенту. Это в его светлую голову пришла мысль проводить международную книжную выставку. И вот который год мы собираемся в нашей чудесной столице и вспоминаем гениальных предшественников: Навои, Махтумкули, Мицкевича, Толстого, Гарсиа Лорку, Маркеса. Мы все – друзья. И о друзьях так хорошо, так верно и точно сказал на языке великого Пушкина поэт Ярослав Смеляков…

Не поворачивая головы, искоса, Мурад взглянул на Мыллу-Кули. Тот уже сидел, его мутные от старости глаза совсем побелели, щеки дрожали, а синеватые губы прыгали… Мурад улыбнулся и стал проникновенно чеканить:

 
                        Если я заболею,
                        К врачам обращаться не стану.
                        Обращаюсь к друзьям,
                        Не сочтите, что это в бреду:
                        Постелите мне степь,
                        Занавесьте мне окна туманом,
                        В изголовье поставьте
                        Ночную звезду.
 

А дальше, повышая голос, то, что Мылла-Кули никогда не читал:

 
                        Я ходил напролом.
                        Я не слыл недотрогой.
                        Если ранят меня
                        В справедливых боях,
                        Забинтуйте мне голову
                        Горной дорогой
                        И укройте меня
                        Одеялом в осенних цветах.
 

Понял: читать дальше – это утомлять слушателей, снижать градус. Закончил:

– Спасибо, друзья!

И раздались аплодисменты.

Сначала несколько хлопков в третьем-четвертом рядах, потом – яростные – в задних, где были студенты. Студенты должны изображать задор и активность, и вот это пригодилось Мураду. Энергия передалась передним рядам – били в ладоши иностранные литераторы, подающие надежды и опальные. И вот уже хлопают мэтры, и сам Мылла-Кули смыкает и размыкает ладони. И его щеки не так сильно дрожат, и губы не так сильно прыгают. И в глазах Мурад замечает нечто пёсье. Старый пёс признает силу молодого. Или ему так кажется?..

Мурад, как требовал этикет, глубоко поклонился собранию, пошел к своему месту. Идти было легко. В голове вдруг застучали строчки другого поэта, писавшего на языке Пушкина:

 
                        Большой талант всегда тревожит
                        И, жаром головы кружа,
                        Не на мятеж похож, быть может,
                        А на начало мятежа.[3]3
  Стихотворение Евгения Евтушенко. – Примеч. ред.


[Закрыть]
 

Мурад сейчас испытывал то же самое. И голова его слегка кружилась.

Владимирэсемёнычы

Все три недели от получения приглашения до отъезда Стеблин недоумевал, почему позвали именно его. Он ведь в этом вопросе не специалист – две колонки по случаю, среди многих десятков других колонок, рецензий, заметок, написанных в последние годы ради небольших гонораров, не повод для таких слов: «Без Вас, уважаемый Андрей Олегович, наш праздник будет не таким светлым», «очень Вас ждем и встретим как самого дорогого гостя». Приглашающая сторона купила билеты, гарантировала встречу по прилете, проживание, и он согласился. Но недоумение оставалось.

В назначенный день приехал в Шереметьево, сел в самолет, долетел до столицы соседнего государства, а раньше союзной республики, там без приключений и долгого ожидания пересел на другой самолет и через полтора часа был в аэропорту третьего по величине города – по местным масштабам мегаполиса. Удивило, что ни в самолете, ни в зоне прилета не встретил ни одного славянского лица.

Представил мысленно карту – дома, конечно, посмотрел, куда летит, – и осознал, что это действительно другая страна, причем окраина другой страны. Хоть и с мегаполисом. Но мегаполис не конечный пункт его пути.

Вышел на улицу и сразу был атакован солнцем и таксистами. Таксисты, видимо, рефлекторно стали обращаться к нему на своем языке, но разглядев, кто перед ними, с трудом переходили на русский:

– Машин бери!.. Куда нада?.. Поехал дёшев!..

– Спасибо, спасибо, – растерянно заулыбался Стеблин, прижимая к боку сумку на ремне. – Меня встречают. – И почувствовал, что внутренне холодеет от страха.

«Азия, Азия», – застучало в голове. До этого в Азии он никогда не был.

Хотелось побежать от напирающих мужчин. Вернуться в аэропорт и улететь первым же рейсом. Но тут, что-то властно говоря по-своему, таксистов раздвинул пожилой, высокий человек. Тоже азиатский – с узкими глазами и большими скулами.

– Андреи Олегычы? – произнес почти слитно.

Стеблин несколько раз быстро кивнул.

– Здравствуйте, уважаемый, дорогой! – Человек обнял его правую руку обеими руками и поклонился. – Спасибо, что приехал. Спасибо тебе! – И поправился: – Вам спасибо!

Улыбался широко, обнажая редкие зубы. Так бывает, когда больные выдергивают, а искусственные не вставляют.

– И вам, – хрипнул Стеблин; кашлянул, уже чище и громче повторил: – И вам, что пригласили. – Попытался вспомнить имя и отчество того, кто пригласил: – Нуртай Омира?..

– Омирбаичы, – досказал пожилой. – Лучше по имени, а то язык сломаете. У нас язык сложный.

Таксисты потеряли к Стеблину интерес как к клиенту, но с любопытством наблюдали за этой сценой. Наверняка нечасто здесь такое случалось – вроде неофициальные лица, а целая церемония.

– Что, пойдем? Машина рядом здесь.

– Да-да, конечно.

Машиной оказались остроуглые «Жигули».

– «Шестерка»? – спросил Стеблин.

Нуртай, показалось, обиделся:

– Седьмая модель! Надежная.

Поехали. За окнами была степь с редкими холмами.

– Голодный? – спросил Нуртай.

– Ну, так…

– Скоро, эта, кафе будет. Манты любите?

– Да, в общем.

– Владимирэ Семёнычы их очень любил. Две порции скушал!

Эти имя и отчество Нуртай сказал слитней, чем «Андреи Олегычы», буквально в одно слово. Получилось «Владимирэсемёнычы». Так потом они и слышались Стеблину во все полтора дня пребывания здесь.

– Нуртай Омирбаевич, – заговорил он, пока ждали манты, – зачем все-таки меня пригласили? В смысле, что от меня требуется?

– Как дорогого гостя пригласили. Побывать.

– А мне выступать нужно? Я не готовился, да и не знал, к чему именно…

– Можете потом сказать. А нет – не говорите. Для нас одно ваше присутствие – честь.

Продолжать расспросы Стеблин не стал. Как пойдет, так пойдет. Не убивать же его сюда заманили. Сказал лишь:

– Спасибо…

Манты оказались вкусные. Сочные, из рубленой баранины.

Вернулись в машину, пристегнулись, поехали. В животе было тяжело, пот тек по вискам. Стеблин бы с удовольствием подремал. Но неудобно…

– А далеко ехать?

– Две сто… Двести километров почти, – ответил Нуртай словно извиняясь. – У нас страна тоже большая… При Советск Союзе самолеты летали, а теперь – нет. Владимирэсемёнычы на самолете прилетал. На, эта, кукурузник…

– На кукурузнике?

– Да, да. На нем… Строят аэропорт. Скоро уже построят… Обещают.

Солнце вроде бы только недавно висело наверху неба, но вот оно уже сбоку. А когда подъезжали, было почти у горизонта. Что ж, конец августа.

Приехали не в город, а в село. Одноэтажные домики, деревья, кое-где юрты за щелястыми заборами…

– Гостиницы у нас нет, уважаемый Андреи Олегычы, – заговорил Нуртай после довольно долгого молчания. – Но есть дом. Отдельно. Отдельный дом. Как маленькая гостиница. – И улыбнулся. – Не возражаете?

– Да нет, – пожал Стеблин плечами. – Ладно.

– Здесь хорошо… Сад… Хорошо.

От ужина отказался. Был опустошен резкой сменой обстановки; да чего там обстановки – целого мира. Устал от долгого сидения в машине, глазенья на степь, от реплик Нуртая. Говорил Нуртай по-русски неплохо, но каждую фразу сначала как бы проговаривал про себя, а потом уже повторял вслух. Явно русский язык ему приходилось применять нечасто…

Домик, нечто вроде флигеля, состоял из двух комнат – спальни и столовой – и туалетом с душевой кабиной. В столовой на тумбочке было блюдо с фруктами, печенье и какие-то восточные сладости, чайник, чашки…

– Ладно, – сказал себе Стеблин, достал из сумки щетку и пасту, пошел умываться.

Спал неожиданно хорошо, глубоко. Наутро был бодрым, без стеснения позавтракал с Нуртаем и его женой, сложное имя которой так и не разобрал. Заметил, что живут они небогато, но крепко, наверняка размеренно. Порядок, уют, доброжелательность.

– А дети есть? – спросил.

– Е-есть! Пять. В городах. Сюда потом вернутся, на пенсию.

– Да-да. Я тоже стал о деревне подумывать…

– Сколько вам лет? Извините, если нельзя, – спросила жена Нуртая.

– Почему же… Сорок семь. Семьдесят второго года рождения.

– Ну, молодой совсем еще!

– Как сказать, как сказать. Владимиру Семеновичу вон всего-то сорок два было…

– Владимирэсемёнычы гениальный был человек. А гении мало долго живут, – сказал Нуртай; догадался, что может обидеть Стеблина, дотронулся до его плеча: – Вы не подумайте, я ваши статьи очень сильно ценю. Вы очень…

– Да ладно, я понимаю. Я и не претендую.

– Вот Лев Николаичы, он мудрец. Он очень мудрый был. Но – не гений. И Абай – не гений. Мудрец! Учитель! А Пушкин – гений. И Шокан Уэлихан – гений. Быстро всё набросал – история, предания, эта, фольклор, всё-всё-всё. И умер. Двадцать девять лет… Знаете Шокан Уэлихан? Эта, Валиханов…

– Знакомое, – соврал Стеблин, изображая на лице муку копания в памяти.

– Фотография есть. Он с Достоевским, Фёдорэ Михалычы. Помните?

– А, да-да. Помню, конечно.

Нуртай посмотрел на часы. Он носил часы на кожаном ремешке. Стеблин давно следил за временем по мобильнику.

– Так, через полчаса выходить надо. В, эта, в полдень – начало праздника. Надо одеваться.

– Я тогда к себе… Позовете?

– А как же, уважаемый Андрей Оле…

– Спасибо-спасибо, – перебил Стеблин; слышать отчества, которые в произнесении Нуртая становились какими-то каменнообразными, было неприятно.

Минут двадцать спустя в дверь стукнули. Стеблин суматошно вскочил с кровати – опять сморил сон.

– Да-да?

Нуртай был в старомодном, но солидном костюме. Брюки со стрелочками, из нагрудного кармана торчал кусок платка, на груди галстук… Запонки с почерневшим янтарем…

– Готовы?

– Вроде… – Стеблину стало неловко за свою майку, джинсы и замшевые туфли; он даже опустил глаза, оглядывая, чисты ли туфли, джинсы…

– Хорошо, – остановил Нуртай. – Владимирэ-семёнычы тоже не во фраке приезжал. Тоже в футболочке, красной такой, штанишках. Это мне надо – так.

– Почему?

– Ну, эта, – Нуртай вздохнул, – глава селенья…

«Ясно, начальничек, – успокоил себе этим слегка саркастическим Стеблин. – Начальничек, – запело внутри, – да над начальниками-и».

«Каким – над начальниками? – остановил другой голос. – Самый мелкий начальник, видимо. На “семерке” вот, хм, рассекает. В век “Тойот” и “Ниссанов”».

У калитки к ним присоединилась жена Нуртая. Тоже нарядная.

– Хороший у вас воздух. Спал бы и спал.

– Теперь хороший, – невесело подтвердил Нуртай. – Комбинат закрыли…

По улице по одному или группками текли люди. Все в одну сторону.

– А большое село?

– Как? А, жители?.. Полторы тысчи. Почти.

– Прилично.

– Было больше. Рудники были, комбинат обогатительный… Но теперь снова стали селиться. Растем, эта, помаленьку.

Село на вид симпатичное. Белостенные домики, много деревьев, невысоких, кривых. Наверняка фруктовые…

Потом домики кончились, Стеблин со спутниками оказались в лесу. Но почти сразу открылась поляна с лавками и эстрадой под полукруглым навесом. Чем-то из детства на Стеблина повеяло, семидесятыми годами, зеленым театром в их маленьком городке. Одно отличие – боковины навеса, стенки высокого подиума, задник сцены все были в рисунках. Кони, горы с альпинистами на гребне, портреты Владимира Семеновича, строки из его песен.

– Красиво.

– Правда? – Нуртай заглянул Стеблину в глаза. – Наши таланты сделали. Каждый год, эта, подновляем.

Поляна быстро, при этом несуетливо, плавно как-то заполнялась людьми. Одни садились на лавки, другие скапливались по бокам эстрады; у некоторых были гитары и похожие на них народные инструменты. На сцене устанавливали микрофоны, колонки, тянули шнуры.

– Концерт будет? – зачем-то спросил Стеблин, хотя и так было понятно, что концерт; но Нуртай поправил:

– Праздник. – Выдохнул слово с чем-то напоминающим благоговение. – Пойдем в первый ряд. Начнем скоро.

И скоро начали. Нуртай, видимо, на правах главы села, поднялся на сцену, осторожно пощелкал по микрофону. Разговоры на поляне стихли.

– Уважаемые друзья! – ударил в уши слишком громкий голос, и звукорежиссер тут же склонился над пультом, стал что-то подкручивать. – Уважаемые друзья и гости, – повторил-продолжил Нуртай в этот раз мягче, – сегодня мы снова собрались здесь в знаменательный день. Сегодня такой день, когда мы будем говорить на русском языке, на том языке, на каком говорил великий человек Владимирэсемёнычы.

Нуртай захлопал, и за ним последовали остальные триста, а может, пятьсот или больше людей…

От слитного имени и отчества Стеблина опять слегка покоробило, но при этом он отметил, что раздражающее его местоимение, используемое Нуртаем как междометие – «эта», – из речи исчезло.

– Ровно сорок девять лет Владимирэсемёнычы по пути из… – Стеблин не разобрал название населенного пункта, – заехал в наш поселок. Он очень любил людей труда, уважал их, ценил, посвятил им много песен. Тогда в нашем поселке почти каждый мужчина был горняк. Добывал руду. И Владимирэсемёнычы решил спеть для них. И для всех жителей.

Нуртай вынул из кармана платок и промокнул лоб. Заметно волновался.

– Был рабочий день. Все должны были работать. Но люди попросили, и им не отказали. Объявили перерыв, и горняков привезли сюда. Закрылись магазины, детский сад, столовая… Всё закрылось, и все пришли сюда. Все пришли, чтобы слушать песни Владимирэсемёнычы. Великого человека. Он пел без перерыва полтора часа!

И снова аплодисменты.

– Я был тогда школьник. Мне был четырнадцать лет. Но я помню тот концерт хорошо. Как вчера он был для меня и для тех, кто остался… Нас всё меньше, мы уходим. Но мы передаем память вам, молодым. Помните Владимирэсемёнычы, слушайте песни его, знайте язык, на котором он пел!

Новый взрыв аплодисментов. Стеблин обернулся. Люди смотрели на сцену, глаза светились. Он поискал славянские лица. Не нашел…

– С нами все эти годы уважаемый… – Нуртай назвал имя-отчество. – Это он рассказал Владимирэсемёнычы о наше поселке горняков и попросил спеть. – Снова имя-отчество. – Поднимись, прошу, покажись нам.

С лавочки в том же первом ряду, где сидел Стеблин, привстал сухой старичок в ветхом костюме и мятой шляпе с дырочками. Лицо сморщенное, глаза мутные, кажется, совсем без зрачков. Опираясь обеими руками на палку, старичок попробовал поклониться… Ему долго хлопали. «Как они любят хлопать», – про себя усмехнулся Стеблин.

– Сегодня, – продолжил Нуртай, – мы снова будем слушать песни и стихотворения Владимирэсемёнычы, вспоминать, думать о нем. Всем мира, друзья, всем здоровья!

И под непременные аплодисменты он сошел со сцены. Вернулся на свое место.

– Я потом вас представлю, – сказал Стеблину, – и попрошу маленько выступить.

– Хорошо…

А дальше был концерт.

Ведущие – девушка и парень в национальных костюмах и с современными папками в руках – сказали о том, что их республика отправила на фронт Великой Отечественной войны почти два миллиона солдат и погиб каждый третий. Зазвучала песня Владимира Семеновича «На братских могилах не ставят крестов». Потом ведущие напомнили – их район был краем горняков, здесь добывали драгоценные руды. И мужчина с гитарой спел «Гимн шахтеров» Владимира Семеновича. Затем вышла крошечная девочка в непомерно больших и высоких сапогах – видимо, выпросила у старшей сестры на выступление – и прочитала наизусть стихотворение Владимира Семеновича «Он вчера не вернулся из боя». После нее группа подростков разыграла сценку под песню: «Давно смолкли залпы орудий…» Следом местный виртуоз исполнил на двухструнном инструменте «Кони привередливые».

Стеблин смотрел, слушал. Удивление размахом происходящего в маленьком поселке вскоре сменило раздражение. Пели и читали только позитивное, героическое, духоподъемное… Он же с детства любил другое и считал, что Владимир Семенович творил вопреки. Вопреки тому, что тогда – в застойные семидесятые, которых сам он почти не помнил, – навязывали. Вопреки всем этим Пахмутовой с Добронравовым, Кобзону, Лещенко. А здесь Владимир Семенович представал исключительно советским поэтом и бардом. И актером, исполнявшим роли революционных героев… Стеблин и не знал, что Владимир Семенович перевоплощался в Сухэ-Батора, вождя монгольской революции.

Двое парней вышли на сцену. Один был в халате, другой в гимнастерке. И зазвучала, потрескивая, фонограмма давнего радиоспектакля.

– Я рад приветствовать вас в этой московской гостинице, дорогой товарищ Сухэ-Батор, – деловито-приветливый голос, незнакомый Стеблину. – Меня зовут Михаил Васильевич Фрунзе. По воле советской власти я тоже стал одним из командиров Красной Армии.

– Очень рад такому гостю, – голос Владимира Семеновича, радостный и чуть ли не благоговейный. – Рад познакомиться с вами. Проходите, садитесь. Не хотите выкурить со мной трубку?

– Это что, в знак вечной и нерушимой дружбы, товарищ Сухэ-Батор?

– Дружные подобны каменному утесу…

Нет, конечно, Владимир Семенович был искренним во всем, что делал, за что брался. Но… Наверняка ведь есть разные степени искренности. Есть разные музы… Одна приходила, когда писал «Баньку по-белому», другая – когда «Як-истребитель».

Концерт был динамичным, но все равно долгим. И поневоле Стеблин всё глубже стал уходить в свои мысли, воспоминания…

Ему было семь лет, когда вышел фильм «Место встречи изменить нельзя». Наверняка до этого он слышал песни Владимира Семеновича – дома была магнитола, – но долго после фильма называл его Жегловым. Кричал родителям, если слышал знакомый хрип: «Жеглов поёт!»

Потом наступила перестройка; Стеблин стал собирать вырезки о Владимире Семеновиче, записи его песен. Ходил в клуб его имени, организованный при их областной филармонии. Но знал его творчество не очень. Вернее, однобоко. До тех пор, пока один парень – имя его Стеблин не помнил, даже степень их знакомства уже забылась, так, общались в школе – не подарил ему огромную катушку с песнями Владимира Семеновича. Катушка не влезала в магнитолу, пришлось часть пленки перемотать на другую и отрезать пленку.

На подаренной записи было песен сто, наверное. Очень много. И почти все он до этого не слышал. «Был побег на рывок», «Я лежу в палате наркоманов», «Сколько лет, сколько лет все одно и то же», «А люди всё роптали и роптали», «Случай в ресторане», «Ах, зачем я так долго стремился к свободе?..» Тогда ему и открылся другой Владимир Семенович. Как считал Стеблин – настоящий.

А сейчас устоявшаяся картина ломалась. Проступал другой, которого он уже лет тридцать назад не то чтобы зачеркнул, а отодвинул, заслонил. Как многое из того, что создавалось в советское время теми, кому нужно было казаться советским. У Василия Аксенова есть книга про большевика Красина, у Шукшина – роль положительного инженера, строящего целлюлозно-бумажный комбинат на Байкале, а у Владимира Семеновича вот этот свод песен, который можно было без опаски исполнять в НИИ, воинских частях, на закрытых предприятиях.

И неожиданно это задвинутое стало выползать, становиться ярким, драгоценным. Трогательным до слез. И вместе со всеми Стеблин пел:

– Если друг оказался вдруг…

А потом возле микрофона снова оказался Нуртай:

– Сегодня вместе с нами гость из родного города Владимирэсемёнычы, замечательный журналист Андреи Олегычы Стеблин. В одной статье он написал, что творчество Владимирэсемёнычы – главная сила, которая объединяет не только тех, кто вырос в Советском Союзэ, но и их детей, их внуков. Очень точно!..

«Неужели я такое написал? – удивился Стеблин. – Ну, в общем-то, справедливо, не отказываюсь».

– Уважаемый гость специально пришел… прилетел на наш праздник. И я хочу попросить его сказать несколько слов. Прошу вас, уважаемый Андреи Олегычы.

По пути к сцене Стеблин решил, что просто поблагодарит этих азиатских людей, оторвавшихся от своих дел, чтобы прийти сюда и послушать русскую речь, подпеть, похлопать… Поблагодарить, что действительно хранят ту нить, которая связывает наши культуры, поддерживают угольки той почти погасшей цивилизации, частью которой был Владимир Семенович, заехавший в их поселок полвека назад. И еще сказать, что его песни, именно такие песни, какие сегодня звучали, соединяют их, давно живущих по-разному, отдельно, разобщенно. Впрочем, как показал этот концерт, получается, не совсем отдельно и разобщенно.