Читать книгу "Остановка. Неслучившиеся истории"

Подружка

С каждым переездом Мирославе всё труднее было вживаться в новый класс. Вначале происходило запросто: «Меня зовут так-то. – А меня так-то. Давай дружить? – Давай. – На такого-то внимания не обращай – он дурак. – Ладно». А потом так не получалось.

В этот раз класс встретил ее враждебно сразу. Классная руководительница объявила:

– У нас в этом году новенькая. Мирослава Бабич. Прошу принять ее в наш коллектив.

Не приняли. Стали приставать и щипать словами. Из-за имени необычного, из-за фамилии, такой подходящей для прозвищ и обижалок, из-за фенечки на запястье левой руки, косичек…

И тогда Мирослава поняла, что вокруг нее не дети, которые могут ударить и через минуту извиниться и попроситься в друзья, а находящиеся на пути из детей во взрослые существа. А они самые жестокие и опасные. Тем более если их стая. Может, если бы она находилась в стае, тоже была бы жестокой и опасной, но она была одна. Она стала жертвой.

От язвительных замечаний и вопросов вроде: «За бабкой сапоги донашиваешь?» – быстро дошло до подножек и тычков. Мирослава делала вид, что не слышит, не чувствует. Наверное, это было ошибкой – вскоре стали просто бить. Не сильно, но больно. Били и девчонки, и пацаны.

– Что вам надо?! – кричала Мирослава; они гоготали в ответ и неспешно, лениво так, уходили. Тесной стаей. А она оставалась сидеть в углу раздевалки, под стеной в коридоре.

Были те, кто не бил, не приставал. Как поняла Мирослава – чмошники, с которых внимание стаи переключилось на нее. В их глазах она видела сочувствие, но и облегчение, тихую чмошничью радость, что бьют не их.

И была одна девочка – она хорошо училась, была чистенькой, симпатичной, с золотыми сережками в маленьких ушах, – которая не была ни чмош-ницей, ни членом стаи. Вернее, стая считала ее своей, но не требовала участвовать в охоте. Такое и у зверей бывает, как узнала потом Мирослава. Девочку звали Таня…

Однажды Мирослава возвращалась из школы, уже выпал снег, тело колотило от холода. Может, и холод был не сильный, просто еще не привыкла к нему, или страшно было – постоянно оглядывалась, ожидая увидеть бегущую стаю. Стая несколько раз уже догоняла ее здесь, в закоулках, валила на землю, пинала и уходила. И надо было успеть собраться, прикрыть лицо одной рукой, живот и грудь другой, в которой портфель, как щит…

– Привет. – Из-за гаража, бетонного, похожего на домик, вышла Таня.

– Привет, – сказала Мирослава и чуть не заплакала от того, что кому-то из сверстников, одноклассников может сказать это слово.

– А ты где живешь?

Она ответила. Таня красиво приподняла брови:

– Я там же. Пойдем вместе? – Именно спросила, будто была не уверена, согласится ли Мирослава. Мирослава сильно кивнула – аж позвонки хрустнули:

– Пойдем.

И они пошли.

Сухой снег скрипел под ногами.

– Ты откуда приехала?

Мирослава ответила. Она приехала из города, который находился много южнее и был гораздо больше этого.

– У вас там трамваи были?

– Были.

– А метро?

– Делают.

– А ты в Крыму была?

– Была, – сказала Мирослава. – В прошлом году выиграла конкурс чтецов, и меня отправили в «Артек».

– А что такое «Артек»?

Она рассказала.

– А чтецы?

– Это надо красиво стихотворение прочитать.

– Наизусть?

– Ну да. – Мирослава позволила себе усмехнуться.

– Интересно. А ты в море купалась?

– Купалась, да. Это счастье, Таня…

Таня жила в новом пятиэтажном доме с салатовыми стенами и фиолетовой крышей, а родители Мирославы снимали квартиру в двухэтажной деревяшке почти напротив. Эту деревяшку построили те, кто создавал город лет тридцать назад.

– Ну, пока, – с сожалением сказала Таня.

– Пока.

– А давай завтра утром здесь встретимся в восемь пятнадцать и вместе в школу пойдем?

Мирослава обмерла от радости:

– Давай.

С тех пор в школу и из школы ходили вместе. Правда, перед уроками Таня отрывалась от Мирославы и входила в школу одна, а после уроков дожидалась ее возле гаражей или догоняла, если Мирослава выходила раньше.

По пути они много разговаривали – делились своими любимыми песнями, а потом стали обмениваться кассетами и сидюшками, обсуждали сериал «Элен и ребята», восхищались Леонардо Ди Каприо, придумывали разные увлекательные истории. В общем, они стали подружками, но про их дружбу никто не знал…

Мирослава стеснялась пригласить Таню в гости потому, что квартира была обшарпанная, тесная и чужая, а Таня не приглашала, наверное, по каким-то другим причинам.

В конце февраля она пропала, а потом оказалось, что погибла.

Их семья, папа, мама и Таня, поехали на природу – зимняя рыбалка, шашлыки, и машина сломалась. Вечером усилился мороз. Мобильные телефоны тогда только появились, у них мобильника не было… Мертвого папу нашли в сотне метров от трассы, привалившегося к стволу сосны, а закутанных в чехлы с сидений Таню и ее маму – в машине.

В фойе школы несколько дней висела Танина фотография, обрамленная черной ленточкой. Потом убрали.

В апреле папа Мирославы получил новое назначение, и они уехали из этого города. Позже, вспоминая школьные годы, Мирослава стала сомневаться, была ли у нее такая подружка на самом деле.

Не понимаю

Одобрения проекта ждали с нетерпением. Буквально. Постоянно созванивались и встречались, обсуждали, насколько оно реально; осторожно – но подрагивающий голос выдавал нетерпение– интересовались в департаменте.

Процесс двигался медленно, или им казалось, что медленно – медленно именно с рассмотрением их проекта. Давно уже, много лет, было в ходу выражение: «По остаточному принципу», и вот оно чуть что срывалось с их губ. Правда, срывалось в общении между собой.

Одобрение сулило им грант и неплохой заработок, впрочем, главным была возможность творить свое. Пусть так, в таком виде, на такой площадке, но приложить свои знания, выплеснуть энергию. Творческую. Другую они выплескивали вовсю, здесь им никто не мешал, никто их не ограничивал. Могли полночи тусить, а в одиннадцать утра уже были на репетиции – кувыркались, произносили страстные монологи, ругались, дрались, целовались…

Но репетиции и спектакли не доставляли того удовлетворения, какое, наверное, должно приносить руководство созданием произведения искусства – хотелось своего, делать свое. В юности почти каждый актер хочет быть режиссером.

И вот пришла новость – одобрили. Они узнали это не по звонку человека из департамента, а так, как и должно, наверное, быть в цивилизованном мире – прочитали на сайте. Под номером двадцать три значилась их театральная школа «Пишем, ставим, играем». Десять занятий. Интенсив – по четыре раза в неделю. Место проведения – детский дом № 3. Возраст участников 12+.

Яна Потапова отвечала в их команде за написание сценок. Четыре года назад окончила театральный институт, актерское отделение, но чувствовала себя скорее не актрисой, а драматургом. Две пьесы ее поставили в нескольких маленьких театрах, приглашали участвовать в драматургических лабораториях, класс-актах. В общем, как проводить занятия, она знала. Пока как участница, и вот пришло время попробовать встать во главе…

На занятия приходили всей командой. Яна – драматург, Света Брагина, Паша Ершов и Лика Розен (настоящие имя и фамилия, кстати, не псевдоним) – режиссеры. Никто пока ничего не поставил, играли в Молодежном театре. Мечтали поставить, искали практику. Она представилась в детском доме № 3.

В первый день, особенно поначалу, было тревожно, скорее даже муторно. Не знали, как говорить. Знали – что, а вот как… Ведь сироты, наверняка с психотравмами, не очень-то избалованы вниманием посторонних, болезненно реагируют на повелительные интонации, без которых не обойтись в обучении. Излишняя жизнерадостность, эмоциональность их только напугает, и они могут замкнуться в себе на все эти десять занятий. Или вовсе перестанут приходить в этот маленький актовый зал.

Но постепенно подростки – в основном девочки – оттаяли, втянулись в игру в истории, которую затеяла Яна. Накидывала ситуации, например – из трещины на асфальте вырос прекрасный цветок, и что с ним делать, как защитить от ботинок равнодушных пешеходов? – а подростки продолжали, развивали, бросали реплики, и возникали диалоги, полилоги, рождались важные ремарки… Света Брагина записывала в ноутбуке эти наброски будущей маленькой пьески.

Воспитательницы, слава богу, не встревали – сидели в сторонке, наблюдали, иногда улыбались.

С первых минут Яна выделила девочку лет двенадцати-тринадцати со сдвинутыми бровями, поджатыми губами. На первый взгляд, она была испугана или навсегда запугана, но если следить за ней, за ее движениями, резкими поворотами головы на реплики ребят, становилось понятно – она впитывает в себя это новое состояние, новую для нее атмосферу, старается ухватить нить и присоединиться к общей работе, общему поиску.

В конце концов брови ее разлетелись, рот приоткрылся, она вскинула руку.

– Да-да, вот ты, – мгновенно, будто была готова, среагировала Яна, – говори, пожалуйста.

– Она… она осенью собрала семена цветка и весной посадила целую клумбу.

– Отлично! Как тебя зовут?

От этого вопроса девочка почему-то смутилась. С усилием, что ли, ответила:

– Вероника.

– Хорошо, Вероника. А теперь давайте это переведем в действие. Выразим через разговор персонажей пьесы. Оля, наша героиня, предлагает ребятам оберегать цветок, а когда он отцветет, собрать семена…

На третьем занятии выбрали из нескольких сюжетов три, распределили между Светой, Пашей и Ликой, режиссерами, и каждый набрал себе желающих – соавторов сценок и будущих исполнителей. Яна модерировала процесс, помогала, подсказывала, мягко исправляла, переходя от группы к группе. И постоянно невольно поглядывала на Веронику. С радостью, но опять же невольной, душевной, что ли, а не головной, радовалась, как та всё живее, смелее втягивается в процесс.

Почему она обращала столько внимания именно на эту девочку? Наверное, ее привлекали внешность, черты лица, крупные, броские, выразительная мимика, голос – одно Вероникино слово будто раздвигало гомон ее сверстников… В общем, у нее было, кажется, многое, чтобы стать хорошей актрисой. И если сейчас заронить в ней это, повести… В их театральном институте немало таких, из райцентров и деревушек, природных талантов, которые за пять лет учебы становятся звездочками местного масштаба – учебного театра, – а после получения дипломов их расхватывают театры области, соседей, Севера, а многие остаются здесь – их город богат на театры…

Занятия становились всё живей, ребята раскрывались, как те цветы, про которые была одна из пьесок. Как из одного, неведомого в этих краях цветка выросла на следующий год целая клумба, а потом весь городок стал розовым от этих цветов, закрывших серые стены панелек, бетонные заборы, скучные трансформаторные будки.

Яна приезжала в детдом с удовольствием, хотя поначалу, когда проект готовился, была настроена скептически. Теперь же больше других писала в их преподавательском чате, предлагала новые упражнения, во время зума делилась впечатлениями, сыпала идеями. Девчонки и Паша, замечала, усмехаются. Не саркастически или с иронией, а так, по-доброму: «Разошлась наша Янка Второй План».

У нее было прозвище такое – Второй План. На главные роли ни в институте не рвалась, ни теперь в Молодежном театре. Несколько раз обмолвилась, что ей нравятся роли второго плана, вот и прилипло.

А ей действительно больше нравилось наблюдать, учиться у режиссеров, изучать возможности актеров, само устройство театра. Не знающий его наверняка не может писать хорошие пьесы. Ведь нужно представлять, когда пишешь, как это будет потом на сцене… И вот сейчас происходило ускоренное, что ли, сотворение спектакля. Пусть неполноценного, но всё же. Написание сценок за два занятия, теперь бодрые, иногда сумбурные репетиции, рождение актеров из тех девчонок и пацанов, которые и в театре не все бывали.

Вероника точно не бывала – сама сказала об этом, – но природная одаренность в ней чувствовалась, и с каждым занятием, да что там, с каждой минутой репетиций росла и крепла. Действительно, распускалась.

И вот она не появилась в актовом зале.

– А что случилось? – спросила Лика Розен, в чьей группе была Вероника.

– Ее увезли. Забрали, – отозвались подростки почти равнодушно. А может, грустно.

– В смысле? – Лика, судя по голосу, явно была готова обрадоваться, и Яна тоже замерла, предвкушая услышать: «Удочерили».

Веронике примерно тринадцать, в таком возрасте уже редко берут в семьи…

– Ну, в смысле, – хмыкнул один из детдомовцев по имени Саша, кажется, – пришла машина, и увезли.

– Куда увезли?

– Девушки, – поднялась воспитательница в возрасте, другая, помоложе, уткнулась в телефон, будто прячась, – давайте об этом не здесь. Репетируйте, пожалуйста.

– Так Вероники больше не будет?

– Нет.

Как прошло занятие, Яна не заметила – с первых минут ждала, когда оно закончится и можно будет узнать, что с Вероникой.

– Спасибо, ребята! – звонкий голос Лики. – До среды. В среду у нас важнейший день. Прошу выучить реплики наизусть. Не все пока это сделали.

Не сговариваясь, Яна, Лика, Паша и Света пошли следом за воспитательницами в кабинет. Те удивленно на них посмотрели.

– Мы все-таки хотели бы выяснить насчет Вероники, – объяснила Лика.

– Ее отправили в Реж.

Реж – маленький городок в сотне километров на север от их областного центра.

– А почему?

Воспитательница в возрасте вздохнула и движением руки предложила присаживаться. Ребята присели на мягкие стулья вокруг длинного стола. За ним, видимо, проходили педсоветы или как это здесь называется…

– Вероника Повалихина поступила к нам четыре года назад из Режа, так как в местном детском доме не было мест. Теперь место освободилось, и Веронику вернули.

– Не понимаю, – фыркнула Яна недоуменно. – У нее здесь ведь были друзья, она четыре года, сказали, здесь прожила. Позавчера еще репетировала со всеми. И так вот – взять, как вещь, и увезти!..

– Девушки, – женщина будто не замечала среди них Пашу Ершова, а он не настаивал, не поправлял, – не надо думать, что мы Веронике не сочувствуем. Но что мы можем? Такой порядок. Регистрация у нее в Реже. Здесь она изначально была временно. И она это знала.

Воспитательница в возрасте говорила еще долго. Без агрессии, а иногда и со слезами в голосе. Яна пыталась и не могла вслушаться. В голове постукивали два слова – «не понимаю, не понимаю».

Мозг, может, и смог бы понять, а то, что называют душой…

Больше она на занятия не ходила.

Поначалу всё собиралась съездить в Реж, увидеться с Вероникой. Может быть, как-то добиться, чтобы ее вернули сюда. Рассказать, какая талантливая девочка, ей необходимо жить в городе с театрами, готовиться к поступлению в театральный институт…

Мысленно Яна приводила множество аргументов, и все они скукоживались, как засыхающие цветочки, никли и превращались в пыль. Не поможет. Правила и законы наверняка сильнее ее аргументов, доводов. А навещать Веронику время от времени – только мучить ее. Хуже нет воскресного папы, это Яна знала по опыту. А она может стать воскресной подругой. Не больше. Да и вряд ли каждую неделю у нее получится ездить в этот Реж. Да, не получится.

И постепенно пыл ее угасал, дела и проблемы застилали, как туман или дым, этот случай. Не так часто теперь стучало внутри «не понимаю, не понимаю», а если начинало стучать, Яна пыталась думать о другом. Стыдилась этого, злилась на себя, даже иногда плакала. А потом встряхивалась и громко, отчетливо говорила себе:

– Что ж, это жизнь.

И продолжала жить дальше.

Знак

Удивительно пустеют бутылки в большой компании. Вот появляется высокая, основательная литруха «Беленькой»; еще и тост путем произнести не успели, а она уже под столом. И стопки опять надо чем-нибудь наполнять.

Последний день фестиваля. Вернее, вечер. Окончены семинары с их критикой, сдержанным одобрением и обязательным ободрением, позади поездки по области, поэтические и прозаические слэмы. Попрощались, сделали общее фото на фоне берез. Завтра в девять утра подъедут автобусы, участники затолкают сумки в багажные отсеки, плюхнутся на сиденья. Полчаса до города во глубине одного Южно-Сибирского региона, а оттуда поезда, самолеты и другие автобусы развезут по стране.

Молодежь гуляет в соседних корпусах детского лагеря «Антрацитик», а руководители семинаров, почетные гости фестиваля собрались в этом, четвертом, крайнем и отдаленном от остальных.

Просторная комната. То ли бывшая столовая, то ли помещение для совещаний вожатых. Длинный стол. Очень подходящий, напоминающий столы из фильмов про Средневековье. Там рыцари, или бояре, или простой люд сидят за общим столом и пируют. И они пировали.

Почти все знают друг друга давным-давно. Десять – пятнадцать, а то и двадцать лет. Но стариков нет, и юнцов тоже. Сорок – пятьдесят; хороший возраст для литераторов. Тем более что книги выходят, публикации появляются. И гонорары какие-никакие. Так что особенно обиженных судьбой нет.

Вспоминали разные истории, случаи, а вспомнить было что – некоторые и подрались, и романы случались. Не в смысле литературного жанра, а отношений… Вроде перебесились, теперь вспоминали веселое, грустновато-сладкое, порой курьезное. В общем, нескучно.

Друг друга перебивали, много смеялись, пели народные песни и про «Выйду ночью в поле с конем», которая тоже пелась как народная, снова вспоминали случаи и анекдоты, подаренные самой жизнью, а не придуманные.

Что-то такое из давнего, из студенчества застолье напоминало. Тем более сотовой связи с интернетом не было, и никто не таращился в «айфоны», «самсунги», «асусы»…

В первый день, когда только высадились из автобусов, многие тут же достали телефоны, и через несколько секунд послышалось: «А связи, что ли, нет?.. Не ловит!» Игорь, организатор фестиваля, громко объявил: «И не будет ловить! Это ведь детский лагерь». Потом на вопросы, есть ли выход к реке – лагерь был огорожен забором из профлиста, пожал плечами: «Нет выхода, это ведь детский лагерь». То ли шутил так, то ли всерьез говорил, но после этого на любой недоуменный вопрос следовал чей-нибудь ответ-объяснение: «Это ведь детский лагерь». И дружный смех вслед за этим… На всяком фестивале появляются подобные фишечки, которые живут потом многие годы.

– Так, и что, больше действительно нечего выпить? – спросил прозаик Роман.

– Нечего, – вздохнул организатор и поэт Игорь, а другой поэт, Григорий, добавил:

– Это ведь детский лагерь.

Засмеялись, но невесело.

– Ладно, ребята, я спать, – сказал Игорь. – И вам настоятельно советую. Завтра подъем в восемь. Не хочется кого-то ждать.

– Да-да, мы помним…

Вышли на крыльцо покурить. И до этого, конечно, выходили, но по два-три человека, а тут все, даже те, кто не курил. Подышать перед сном.

Была уже ночь. Свежая, но не прохладная, тихая, июньская. Надрывались какие-то птички, в реке за забором плескались рыбы и шуршали камыши.

Спать не хотелось. Вернее, не хотелось расходиться, обрывать общение. Мало ли что будет потом, получится ли еще вот так этой компанией посидеть. Времена тяжелые, тревожные; ходят слухи, что перестанут финансировать фестивали, прикроют гранты, вообще урежут бюджеты. А к грантам и фестивалям привыкли…

Да и опьянения особого не было. То ли от богатого кислородом воздуха, то ли от того, что много говорили и много пели. Когда молча пьешь – быстро пьянеешь, а когда не молчишь – наоборот. Наверное, потому и придумали петь за праздничными столами – чтоб не срубало. Ну и танцы-пляски, скандалы, легкий мордобой, видимо, тоже…

– Какие планы? – задал новый вопрос прозаик Роман; слыл он одним из самых пьющих, по крайней мере, почти во всех его вещах персонажи пили или болели с похмелья.

– А какие могут быть планы, – усмехнулся другой прозаик, Дмитрий, – были бы в городе…

– Но ведь рядом есть деревня, – многозначительно сказала Татьяна, организатор другого, в соседнем регионе, литературного фестиваля.

– И ты предлагаешь… – Дмитрий не договорил – и так было понятно.

Татьяна кивнула:

– Вот именно.

– Это, кстати, выход, – подобрался Роман. – Двинем?

– Не вижу причин тянуть.

– Ребя-ата, ну вы что! – остановил прозаик Даниэль; он был самым взрослым в компании, носил короткую, но густую бороду, которую хотелось называть окладистой, если бы это слово давно не стало в отношении бороды штампом. – Половина второго, до деревни идти полчаса. И не факт…

Роман перебил:

– Вот и увидим – факт или не факт. Я верю в сибирскую деревню. Как она без самогона? – Он успел пожить чуть ли не в половине городов-миллионников, сейчас был зарегистрирован в Екатеринбурге, но считал себя сибиряком – в Сибири родился и вырос…

– Я бы не отказалась от стопочки самогонки, – сказала Татьяна.

– Да откуда у них самогонка, – фыркнул прозаик Дмитрий. – Его гнать надо, а это труд. Спирт с ближайшего завода – в лучшем случае.

– Не знала, что ты такой пессимист.

– Я, Тань, не пессимист, а реалист. Зуб даю, что самогонки мы не найдем.

– О! Зуб – уже серьезно.

– Наличка есть?

– Есть.

– Тогда пошли.

Пошли втроем – Татьяна, Дмитрий и Роман.

Лагерь почти уснул. Изредка раздавались голоса в темноте, тихие смешки. Наверняка кто-то из молодняка успел сдружиться, склеиться в пару и теперь не мог расстаться.

У ворот, закрытых и днем – это ведь детский лагерь, – находился домик охранников или вахтеров, а за ним – собака на цепи. Собака залаяла. Не громко, не зло, а так – чтоб разбудить человека в домике.

Разбудила или не спал человек, – очень быстро к воротам вышла женщина. Не молодая, но и не старая.

– Выпустите нас на часик, – попросила Татьяна. – Погулять.

– Выпущу, конечно. – В голосе женщины не послышалось радости по этому поводу, впрочем, и ворчливости тоже; она стала отмыкать навесной замок.

– Извините, а такой вопрос, – начал Дмитрий тихо, доверительно. – Не подскажете, в деревне где-нибудь можно веселящих напитков приобрести?

– Что?

– Гм, алкоголя… Самогонку, например?

– У нас никто этим не занимается, – не меняя тона, ответила женщина.

– Да?..

– Что, пойдете? – Она придерживала воротину.

– Правда, не купим?

– Правда, правда. Зря только время потратите.

Татьяна, Дмитрий и Роман всмотрелись друг другу в глаза – в прямом смысле, буквально всмотрелись – и прочитали там:

«А что она может ответить?» – «Ну да, не скажет ведь: конечно, торгуют, вот адреса». – «По-любому где-нибудь продают». – «Надо идти».

– Ладно, хоть так прогуляемся, – сказала Татьяна женщине. – Не спится.

– Ваша воля. Гуляйте.

И тут сзади, со стороны корпусов, послышались шаги. Торопливые.

– Блин! – вырвалось у Романа; он решил, наверно, что это Игорь увидел их в окно, понял, что пошли догоняться, и вот решил завернуть.

Но это был не Игорь, а поэтесса Александра и прозаик Даниэль.

– А вы чего? – спросил Дмитрий.

– Подумали: как вы без нас. Еще в какую историю вляпаетесь. А мы с Александрой люди представительные, будем вас курировать.

Продолжили путь впятером. Впереди шагал невысокий, тонкий, в камуфляжном кепи очень похожий на кубинского партизана Дмитрий, за ним Татьяна и Роман, сзади действительно представительные, теперь не спешащие Даниэль и Александра.

Дорога была грунтовой, но ровной, хранящей на себе остатки гравия. По обе стороны от нее – густой березняк вперемешку с безымянными кустами.

Как только дорога слегка завернула, свет фонарей на территории лагеря исчез, и пришлось подсвечивать себе смартфонами.

– О, связь появилась, – сказала Татьяна; Дмитрий оглянулся, объяснил:

– Ну ведь это уже не детский лагерь.

– Логично.

Коротко и слегка натужно хохотнули.

Особой веры в успех похода ни у кого не было. Может, уже и жалели, что отправились, поддавшись порыву. Круглосуточный магазин с ящиками водки под прилавком уж точно из области мечтаний. Не дошло у нас еще абсолютное большинство деревень до устройства круглосуточных магазинов. Вся надежда на дом с горящим призывно окном.

Такой дом обнаружился почти на краю деревни – третьим или четвертым.

К калитке пошли Дмитрий и Роман. Даниэль и девушки остановились поодаль. «Прикроем тылы».

Стучали интеллигентно, костяшками пальцев. Во дворе было тихо – собаку хозяева, очевидно, не держали… Можно было постучать в окно, но дорогу к нему преграждал штакетник палисадника. Забираться туда – это как посягать на чужую территорию. Опасно.

Дмитрий сжал руку в кулак и несколько раз ударил по железу калитки. Бум-бум-бум, и басовитый, слегка вибрирующий звон.

Постояли, подождали. В доме и во дворе по-прежнему не слышалось звуков жизни… Дмитрий снова приподнял кулак, Роман остановил:

– Не надо, а то еще выстрелят.

Как только подошли к тылам, Даниэль вздохнул облегченно:

– Ну что, домой?

– Как это! – Дмитрий фыркнул. – Всё только начинается.

– Ты ведь говорил как раз, что не найдем.

– Я говорил, что не найдем самогонку, а спирт или водяру – вполне.

Пошли дальше.

Деревня была большая, порезанная оврагами. Дома стояли на ровной поверхности, а огороды стекали по склонам. И улицы извилистые, замысловатые.

Понятно, ничего этого сейчас не было видно – редкие фонари освещали малые пятачки вокруг себя, – но проезжали через село в последние дни несколько раз, да тем более Даниэль и Роман буквально сегодня приходили сюда за алкоголем, и сейчас Даниэль громко сокрушался:

– Ну почему не взяли еще? Что мешало?! Тыщу рублей пожалели?!

– Две лишние поллитровки ничего б не решили, – категорично сказала Татьяна. – Здесь дело не в количестве.

– А в чем?

– В процессе.

– Прошу пояснить, – произнес Даниэль тоном петербургского профессора, но Дмитрий поднял руку:

– Тихо!

Замолчали и услышали увлеченный мужской голос, потом женский смех, снова голос, снова смех.

– Это возле магаза, – сказал Роман. – Неужели работает…

Пошли туда скорым шагом, будто боялись, что не успеют.

Магазин был безлюден и чёрен, лишь над входом горел красной точкой огонек охранной сигнализации. А рядом пусть не кипела, но наблюдалась хоть какая-то жизнь. На деревянном столе сидели две женщины, перед ними, беспрестанно слегка приседая, делая шаг назад, шаг вперед, словно бы пытаясь плясать, – мужчина с пластиковой бутылью в руке. Женщин, мужчину, вкопанный стол и лавку, служившую женщинам опорой для ног, освещала лампочка фонаря. Тусклая, ватт, наверное, на семьдесят пять. Да и фонарь был, очевидно, самодельный – плохо отесанный, покосившийся столб…

– Здравствуйте! Добрый вечер! – поздоровались Татьяна, Даниэль, остальные.

Мужчина – вернее, парень, но лет сорока – прекратил попытки, замер. Женщины тоже не двигались и не отвечали. Видимо, чужие, тем более ночью, появлялись здесь нечасто.

– И вам добрый, – наконец ответила одна из женщин, в безрукавке с крупными розами; произнесла это скорее вопросительно. Дескать, чего забыли?

– Не подскажете, алкоголь у вас где-нибудь можно купить? – без обиняков и тому подобного спросила Татьяна.

Парень и женщины, вроде как слегка отошедшие от неожиданности, снова напряглись.

– А вы, извиняюсь, откуда будете? – задал ответный вопрос парень, и по интонации было ясно, что он не очень трезв. И не очень приветлив.

– Мы из лагеря, – махнул рукой Дмитрий. – Семинар у нас…

– Менеджеры?

– Почему?

– Ну не шахтеры же, – усмехнулся парень.

– Мы, так сказать, писатели, – снова тоном петербургского профессора произнес Даниэль; он и был коренной петербуржец.

– Ух ты! Реально, книжки пишете? – Женщина в безрукавке хитро прищурилась, она явно не доверяла подошедшим.

– Реально. Сегодня последний день семинара. Посидели, и не хватило, – стал объяснять Дмитрий. – У вас-то должны продавать.

– Почему – должны? Днем продают, а после одиннадцати – закрыто.

– Но вы вот что-то пьете…

Парень и женщины пристально, точно так же, как до того Татьяна, Роман и Дмитрий, посмотрели друг на друга. И что-то там сказали друг другу глазами. Наверно, что никакие перед ними не писатели, а эти, которые узнаю́т, где торгуют незаконно пойлом, чтоб потом штрафовать.

– До одиннадцати купили, молодые люди, – сказала другая женщина, постарше и вроде бы почти трезвая. – А теперь – потребляем. Что, нельзя?

– И мы хотим потреблять… Нет, правда, мы писатели. А писатели обычно любят выпить. То есть необходимо бывает…

– Так почитайте, что пишете.

Роман хмыкнул:

– Извините, книг не захватили.

– Мы вот прозаики, – кивнул на Даниэля и Романа Дмитрий. – Прозу сложно наизусть заучить.

– А стихи, что, не сочиняете? – все больше как-то наглея, спросил парень; отказ подтвердить свое писательство, видимо, почти убедил его – это засланные казачки.

– Я сочиняю, – сказала Александра.

И сразу стало очень тихо. Тишина ожидания образовалась. Немного, признаться, жутковатая.

Александра секунду назад, может, и не хотела декламировать, тем более нынче многие поэты и не помнят свои стихи, читают по бумажке. Поэтому на Александру смотрели одни – местные – с любопытством, а другие – ее коллеги – с тревогой.

Но Александра помнила и без мучительных вздохов, обозначающих у поэтов обычно поиск подходящего произведения, а иногда подсознательное кокетство, начала:

 
Мне кровным братом сделался вокзал
В дурной привычке расставаться молча…
Когда один фонарь на весь квартал,
И тот разбит, как не завыть по-волчьи?
 
 
Как не завыть, когда из года в год
Один сценарий: дом – работа – дача,
Когда аптекарша, краснея, подает
Тебе презервативы вместо сдачи?
 
 
И каждый вечер, по пути домой,
Как не мечтать свернуть и заблудиться,
Когда квартира, делаясь живой,
Тебя подстерегает хищной птицей?
 

Александра прочитала стихотворение с особым, авторским выражением. Конечно, у каждого оно свое, но любой, наверное, отличит авторское чтение от актерского. И местные без уточнений типа: «А это точно твое?» – поверили.

– Мощно ты… В точку.

– Прямо реально – до слез! Как не завыть, действительно… – Женщина в безрукавке с розами слезла со стола. – Дай обниму.

Обнялись. Поэт и… ну, не читатель, а слушатель. Для поэта благодарный слушатель наверняка важнее читателя. А может, и нет. Но сейчас было трогательно. Ночь, деревня, закрытый магазин, стихи и благодарность.

А потом местные стали помогать пришлым искать алкоголь. Обсуждали между собой, к кому пойти, женщина в безрукавке куда-то звонила и никак не могла дозвониться. Парень всё предлагал пойти к некоей Михалне, а женщина постарше категорически запрещала:

– Ее спиртягу один раз пьют. Потом в дурку или на кладбище.

– Я ж пью, – с чем-то вроде гордости отвечал парень.

– Ну и во что превратился?

Парень вроде как соглашался, что «превратился», и Татьяна, Дмитрий не настаивали, чтоб их вели к Михалне.

– Счас всё будет, – время от времени говорила женщина в безрукавке. – Счас Славка приедет – отвезет. Всё будет.

Литераторы переминались, подгибая то одну ногу, то другую. Они начали уставать. Бодрость, которую влили в них алкоголь, разговоры и пение, свежий воздух и марш-бросок сюда, почти иссякла; хотелось присесть, а лучше – оказаться в корпусе, лечь в кровать, накрыться одеялком.