Текст книги "Флорентийские маски"
![](/books_files/covers/thumbs_240/florentiyskie-maski-31846.jpg)
Автор книги: Роза Планас
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Прохладный душ помог Антонио окончательно проснуться и прийти в себя. Вернувшись в гостиную и заглянув в отцовский кабинет, он даже вздрогнул: ощущение было такое, будто кто-то здесь проводил обыск. Кассеты были разбросаны по всему полу. Некоторые залетели в самый дальний угол, под стол, а одна даже почему-то повисла на стене, зацепившись за крючок, на котором висела одна из отцовских фотографий. Поразившись собственной глупости, Антонио начал собирать кассеты. Он складывал их более или менее аккуратными пачками, откладывая отдельно в сторону те, что были помечены инициалами «Ж. М.». В какой-то момент ему стало казаться, что валяющиеся по всей комнате коробочки никогда не кончатся, что, пока он относит очередную пачку на письменный стол, оставшиеся успевают размножиться не то делением, не то почкованием – в общем, как-то очень продуктивно. Собрав и аккуратно разложив около четырехсот фильмов, он вдруг наткнулся на пустую коробку, на которой значилось: «La véritable histoire…»[21]21
«Подлинная история…» (фр.)
[Закрыть] Эта незавершенная фраза не могла не привлечь его внимания, и ему тотчас же захотелось посмотреть столь загадочно названный фильм. Вот только кассеты в коробке почему-то не было.
Он не стал упорствовать в попытках немедленно найти запропастившуюся куда-то ленту и, вполне справедливо полагая, что рано или поздно она сама найдется, продолжил приводить в порядок разбросанный по комнате французский раздел отцовской коллекции. На это у него ушел весь вечер. По правде говоря, Антонио очень не хотелось, чтобы отец догадался, что он провел чуть ли не сутки, просматривая один за другим французские фильмы, не уделив ни минуты внимания тем картинам, которые принесли его отцу славу и богатство.
Сложив в конце концов все кассеты по порядку и расставив их на полке стеллажа так, словно никакого стихийного бедствия в кабинете не было, Антонио почувствовал себя значительно лучше. Впрочем, эту тяжелую работу он закончил уже за полночь. Усталость давала о себе знать. Он с удовольствием пошел бы к себе в комнату и лег спать, но его продолжало беспокоить отсутствие одного-единственного фильма из всего французского раздела. Повертев в руках пустой футляр с загадочным, словно недописанным названием, Антонио вздохнул и стал методично, буквально сантиметр за сантиметром, осматривать кабинет и гостиную, куда прошлой ночью отлетела часть разбросанных им кассет. При этом Антонио не поленился отодвинуть все диваны и кресла и заглянуть под все шкафы и стеллажи, которые не мог сдвинуть без посторонней помощи. Он рискнул даже на время переставить в другое место две золотые статуэтки – призы, которые отец ценил больше всех среди полученных им за долгую карьеру. Для этих статуэток он в свое время заказал что-то вроде хрустальных постаментов, благодаря чему сверкающие трофеи возвышались над креслами, журнальными столиками и прочей мебелью «сидячего» уровня. Все было безрезультатно: короткий шестиминутный фильм с незаконченным названием как сквозь землю провалился. Антонио отказывался в это верить. В какой-то момент он поймал себя на том, что желание посмотреть исчезнувшую картину становится у него просто навязчивой идеей. Интуиция все более настойчиво подсказывала ему, что эта лента просто должна была оказаться так или иначе связана с его последним путешествием на Гаити. Его отец – ни дать ни взять старый Джеппетто – собрал целую коллекцию оживших киномарионеток. Нет, актеров, конечно, никто не дергал за ниточки, но и назвать их персонажей живыми людьми у Антонио язык не поворачивался. Они шевелили губами, произнося заученные диалоги, и жестикулировали так, как от них требовали законы жанра. При этом Антонио не покидало ощущение, будто время от времени на заднем плане, где-нибудь в уголке кадра, мелькали пальцы того человека, который управляет действиями мельтешащих на переднем плане персонажей. Порой это присутствие ощущалось как порыв ветра, который нельзя увидеть, но можно почувствовать по движению взметнувшихся с земли к небу облаков пыли.
Обыскав кабинет и зал буквально миллиметр за миллиметром и не обнаружив пропавшей кассеты, Антонио впал в отчаяние. Его несколько утешал тот факт, что отец, скорее всего, не хватится пропажи, потому что футляр от кассеты был на месте и внешне весь французский раздел выглядел так, словно все фильмы стояли нетронутыми. И все же издевательская глупость сложившейся ситуации не давала Антонио покоя. В его распоряжении находилось около сорока тысяч фильмов, а тот единственный, который был ему нужен, куда-то подевался. Антонио вылил в стакан оставшийся в бутылке виски и буквально одним глотком выпил его. Он был растерян и понятия не имел, что делать дальше. Темная тропическая ночь, окутавшая Сересас, навалилась на молодого человека, как проклятие.
Он вышел из гостиной на террасу и подошел к бассейну, который благодаря удачно расставленным среди окружающих его растений прожекторам был похож на таинственное лесное озеро, в неподвижной воде которого отражалась вся чернота нависшей над миром ночи. Антонио с разбегу нырнул в бассейн, не желая думать ни о том, сколько сейчас времени, ни о том, сколько спиртного он успел выпить за прошедший вечер. В момент падения в воду его сознание затуманилось. Он почувствовал себя метеором, падающим с неба в океан: он так же раскалился от стремительного полета сквозь плотные слои атмосферы и так же под действием силы тяжести и инерции вспарывал толщу закипающей воды, оставляя за собой след из огня и пара, какой остается за металлической заготовкой, которую кузнец опускает в воду, чтобы закалить металл. Огненный шар, в который превратился Антонио, не мог ни изменить траекторию движения, ни остановиться, ни тем более повернуть вспять. Еще через несколько секунд Антонио потерял сознание.
Открыв глаза, он не без труда понял, что лежит на кровати в комнате для гостей. Кто-то снял с него одежду, и теперь он был прикрыт лишь белой шелковой простыней. Антонио била лихорадка, и ему не удавалось избавиться от навалившегося чувства безграничной пустоты. В комнате он был один, а сил, чтобы крикнуть и дать о себе знать, ему не хватало. Через несколько минут он вновь погрузился в сон, так и не поняв, каким образом попал из бассейна в кровать. При этом где-то в закоулках еще не вполне вернувшегося к нему сознания блуждала неясная мысль о пропавшем фильме, посмотреть который ему так и не удалось.
Проснувшись, он первым делом увидел мажордома, который молча, мрачно и внимательно разглядывал его.
– Хоакин, сколько я уже сплю? – спросил он, скорее лишь для того, чтобы завязать разговор. На самом деле он вовсе не горел желанием узнать правдивый ответ на этот вопрос.
– Достаточно долго, чтобы напомнить тебе, что ты собирался уехать отсюда еще три дня назад.
– Ну ладно тебе, хватит обижаться. Признаюсь: я неблагодарная скотина. В конце концов, я всего лишь сын своего отца.
Принеся эти сбивчивые и не слишком хорошо сформулированные извинения, Антонио настоял на том, чтобы откровенно поговорить с мажордомом. Он прекрасно понимал, что Хоакин спас ему жизнь, а также что он никогда не расскажет отцу, что здесь произошло. И все же Антонио отдавал себе отчет, что Хоакин отнюдь не высокого о нем мнения, а добрым отношением к себе он обязан лишь благоговейному почтению, которое мажордом испытывал к старому актеру. То, что Хоакин терпел и даже прикрывал все его выходки, было всего лишь следствием его отношения к отцу Антонио.
Время, отведенное Антонио для пребывания на вилле Сересас, заканчивалось. Несколько дней, проведенных в беспамятстве, а потом в горячке после столь необдуманного ночного купания, чуть не стоившего ему жизни, были потрачены впустую – по крайней мере с точки зрения поисков так нужной ему информации. Признав свое поражение, он тем самым словно дал себе индульгенцию на то, чтобы продолжать валяться в постели. Чувство стыда за свое безрассудное поведение отнимало у него последние силы, которые он с удовольствием потратил бы на то, чтобы еще раз хорошенько поругаться с Хоакином. О друзьях думать ему не хотелось. Почему-то Антонио был уверен, что Марк, например, к этому времени уже разработал некую теорию, согласно которой Пиноккио тем или иным образом был связан с каким-нибудь невероятным событием в полной противоречий истории Великобритании. «Марк наверняка получил мое письмо, – думал Антонио, – и они с Федерико знают, что я в Сересас. Как теперь оправдаться перед ребятами, что после стольких дней, проведенных якобы в активных поисках, я предстану перед ними с пустыми руками?»
Воспоминания о Федерико повергли расстроенного Антонио в еще большее уныние. Он прекрасно знал характер итальянца и мог поспорить с кем угодно, что именно Федерико уже продвинулся дальше всех на пути к подлинно научной, снабженной неопровержимыми доказательствами атрибуции черепа. Федерико был романтиком по натуре, но в то же время человеком цельным и собранным: если ему предлагали тем или иным образом оценить какую-нибудь гипотезу, он не успокаивался, пока не находил ее четких и надежных подтверждений или опровержений. Кроме того, как человек науки, он владел методикой исследования, был привычен к долгой рутинной работе, к изучению множества дополнительных документов, а его пустой кошелек в подобных ситуациях являлся не препятствием, а, напротив, гарантией успеха. «Конечно, – думал Антонио в горячечном бреду, – Федерико легко: его никто не упрекнет, что он занялся этими поисками от нечего делать или оттого, что с жиру бесится». За время вынужденного пребывания в постели комплексы Антонио, как выяснилось, только обострились. Чем больше он думал о своих старых друзьях, тем хуже себя чувствовал. В конце концов он додумался до того, что они якобы общаются с ним лишь потому, что он сын знаменитого человека и к тому же представляет собой занятный экземпляр продукта образования, далекого от академических стандартов. Единственное, что его успокаивало, – это твердая уверенность, что никто, включая друзей, не догадывается, насколько на самом деле он не уверен в себе и насколько занижена его самооценка.
Доведенный своими невеселыми мыслями почти до личиночного состояния, он даже не заметил, как в его комнату вошел Хоакин. Когда сознание вернулось к реальности, он увидел мажордома, стоявшего возле кровати и державшего в руках поднос с чашкой горячего бульона.
– Вот, выпей бульон, а вечером шофер отвезет тебя обратно в город.
– Все понятно, Хоакин. Ты не переживай: уеду, когда скажешь.
С кротостью Франциска Ассизского Антонио приподнялся на подушках и взял с тумбочки чашку с бульоном, которую мажордом поставил поближе к кровати. Сам Хоакин не вышел из комнаты, а присел на стул и стал наблюдать, как хозяйский сын поглощает навязанную ему не то еду, не то лекарство. Антонио молча выпил весь бульон до капли.
– Нам с тобой нужно поговорить, – сказал Хоакин сурово и в то же время бесстрастно. – Я хочу, чтобы ты больше не появлялся здесь, на вилле.
Антонио смотрел на него печальными, погасшими глазами. Было похоже, что прозвучавшее требование лишь подтвердило его догадки о собственной ничтожности. У него не было ни сил, ни желания противостоять натиску воли человека, выгонявшего его из собственного Дома.
– Если поклянешься больше здесь не показываться, я лам тебе то, за чем ты сюда явился.
Эти слова Хоакина возымели мгновенное исцеляющее действие на Антонио. От неожиданности он будто забыл о болезни и слабости и вскочил с кровати. Впрочем, взбодрившемуся сознанию не удалось обмануть еще слабое тело. Ноги Антонио подогнулись, и он, не успев сделать и шага, присел на край кровати. Он был совершенно голый, и Хоакин внимательно рассматривал его, отчего Антонио стало не по себе. Он набросил на себя одеяло и уставился на мажордома. Не дождавшись разъяснений, решил сам задать мучивший его вопрос:
– И что же ты собираешься мне дать? Мы говорим об одном и том же?
Хоакин, проявляя упорство и твердость характера, которые раньше за ним не замечались, спокойно повторил:
– Сначала поклянись.
Внутренне Антонио никак не мог взять в толк, почему от него требуется какая-то торжественная клятва, если ему всего лишь нужно получить некую вещь от человека, который фактически является его слугой. И все же он вспомнил о пропавшем фильме, о той навязчивой идее, которая привела его в Сересас, и решил, что имеет полное право продать душу дьяволу, который так настойчиво предлагает ему эту сделку. «Ничего, он еще об этом пожалеет», – подумал Антонио, сам толком не зная, кого подразумевает под местоимением «он» – дьявола или Хоакина, но мысленно убеждая себя, что устное обещание не стоит и ломаного гроша.
– Ладно, я клянусь, что больше не появлюсь в поместье Сересас. Доволен?
– Ты за кого меня держишь, за идиота? Неужели ты возомнил, что твое слово хоть что-нибудь значит?
– Я тебя не понимаю. – Антонио был искренне удивлен и сбит с толку. – А чего же ты от меня хочешь-то?
– Сейчас объясню. Оденься и приведи себя в порядок. Увидимся через час в саду у террасы.
Пока Антонио переваривал услышанное, Хоакин спокойно встал со стула и вышел. Антонио оставалось лишь признаться самому себе, что он клюнул на ловко заброшенную мажордомом удочку и теперь готов играть по навязанным ему правилам – лишь бы получить загадочный выкуп, обещанный ему.
Время шло, и Антонио все чаще поглядывал на часы. С одной стороны, ему не терпелось узнать, что именно задумал Хоакин, но с другой – он твердо решил несколько задержаться в комнате, чтобы своим опозданием в какой-то мере поставить на место зарвавшегося мажордома, возомнившего о себе невесть что. Стараясь дотянуть время, он медленно, нога за ногу, прогулялся по закоулкам садового лабиринта, который, в отличие от своего европейского прообраза, был создан не из густых, аккуратно подстриженных кустов, а из колючих кактусов: европейская садовая забава приобрела на мексиканской почве несколько иной смысл. Если в европейском лабиринте густая листва полностью перекрывала обзор, но сами кусты не были непреодолимым препятствием для заблудившегося посетителя, то человек, находящийся в мексиканском лабиринте, мог видеть практически из любого уголка и вход, и выход, но пройти к ним напрямую, сквозь изгородь, ощетинившуюся колючками, в том числе и ядовитыми, было невозможно. Мать Антонио не то что не любила, а просто ненавидела этот уголок сада у стен виллы, а отец, со свойственным ему несколько странным чувством юмора, не уставал повторять ей: этот очаровательный садик является точным отражением ее характера – всегда внешне корректная в отношениях с людьми, она при более близком знакомстве оказывалась человеком холодным и жестким.
Побродив по лабиринту с четверть часа и в очередной раз подивившись тому, какие причудливые формы принимают порой кактусы, Антонио спокойно вернулся ко входу и направился к террасе. Здесь, сидя на скамеечке под самой высокой юккой в саду, его уже ждал Хоакин и держал в руках какой-то пакет.
– Ты должен поклясться, что больше никогда сюда не приедешь. Этот дом не твой, а твоего отца.
Антонио, уже пришедший в себя и гораздо более уверенный, возмущенно ответил:
– А ты кто такой, чтобы выгонять меня из отцовского дома? С чего ты взял, что можешь ставить мне условия?
– Я знаю, зачем ты приехал и что искал, – сказал Хоакин, показывая на пакет. – Предупреждаю, не вздумай вести со мной нечестную игру.
Антонио попытался презрительно улыбнуться, но и сам понял, что улыбка получилась скорее истеричной, чем естественной. Его собеседник явно взял на себя гораздо больше полномочий, чем возложил на него отец Антонио.
– Два дня назад твой отец открыл сейф и обнаружил там останки человека, которого, как принято считать, никогда не существовало. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?
Антонио и представить себе не мог, что у его отца сложились настолько доверительные отношения с человеком из обслуги и что неожиданную находку в собственном сейфе он станет обсуждать с дворецким. Но слова Хоакина не оставляли сомнений, что дело обстояло именно так.
– А почему он мне ничего не сказал? Он ведь знал, что я здесь, и я мог бы ему все объяснить.
– Позволю себе напомнить, что в тот вечер тебе было не до разговоров, – ты ведь едва не утонул и лежал без сознания.
С этим доводом Хоакина нечего было и спорить. Видно, отец звонил, когда Антонио уже лежал в отключке, после того как перебрал спиртного и чуть не захлебнулся, нырнув в бассейн. Взявший трубку мажордом наверняка придумал какой-нибудь благовидный предлог, чтобы не звать Антонио к телефону, а заодно и сумел разговорить старого актера и выяснить, чего ради ему вздумалось звонить на ночь глядя. Этот мажордом из Сересас сам был отличным актером: отец и нанял его, познакомившись на съемках фильма по какому-то роману Жюля Верна, где играл главную роль. И сейчас Хоакин, важно сидящий под юккой в левантийском саду, выглядел прямо как персонаж из фильма.
– Ну хорошо, убедил. Клянусь, что больше сюда не приеду. Теперь твоя очередь. Выкладывай, что ты принес.
– А ты не торопись, – ответил Хоакин. – Сначала распишись кровью вот на этом платке.
Испуганный Антонио взглянул на руки мажордома. В правой тот держал белый платок, а в левой – нож, который моряки используют и как оружие, и как инструмент для резьбы и для починки разных вещей.
Храбрость никогда не была самой яркой чертой Антонио; кроме того, он вполне обоснованно стал опасаться за свою жизнь, оказавшись один на один с явно свихнувшимся дворецким.
– Надо сделать маленький надрез на левой ладони. Потом промокнешь ранку платком, и эта кровь засвидетельствует твою клятву.
Антонио попятился и испуганно покачал головой. Мысль о вынужденном членовредительстве не слишком вдохновляла его. Впрочем, отступать было некуда.
– Это просто какая-то пародия на фильм про пиратов. На, вот тебе моя кровь… – С этими словами он проткнул кожу на левой руке.
Он протянул Хоакину платок с красным пятном, а тот в ответ подал бинт и даже помог перевязать рану. Потом отдал Антонио сверток, который на время разговора убрал в карман:
– Вот, держи «La véritable histoire…» Она тебе понравится, а насчет отца не беспокойся – кассета все равно была моя. Французскую коллекцию он не сам собирал: я подарил ее.
В назначенный Хоакином час появился шофер, чтобы отвезти в столицу Антонио, у которого болела рука и кружилась голова. Он недовольно морщился на каждом повороте, на каждой кочке или ямке, в которую попадала машина. Но у него было ощущение, что все эти страдания не напрасны. Его беспокоили странные доверительные отношения между отцом и мажордомом; загадочной оставалась и коллекция французских фильмов, включавшая несравненную подборку картин Жоржа Мельеса. Кроме того, Антонио не мог не признаться себе, что сам Хоакин стал для него новой загадкой, ключ к которой подобрать будет непросто. По крайней мере было ясно, что тот неожиданно много знает не только о жизни самого Антонио, но и о таинственной жизни того человека, чей череп Антонио угораздило купить у неграмотной гаитянской старухи.
Глава третья
Его комната была выстлана мягким толстым ковролином, глушившим шаги, которыми Марк Харпер нервно мерил семьдесят квадратных метров своего пространства. Он волновался, потому что не знал, как сообщить друзьям о решении, принятом им накануне в Лондоне. Он прекрасно понимал, что такие изменения в его жизни будут восприняты ими в штыки. Ничто, с точки зрения друзей, не могло оправдать тот шаг, который он был готов сделать; ничто не могло вызвать к нему хоть каплю сочувствия с их стороны. События самого ближайшего будущего смешивались в его беспокойном сознании с теми, которые при нормальном течении времени должны были произойти гораздо позднее.
В Лондон он поехал впервые после долгого перерыва, когда осознал, что ждать больше просто нельзя. Затаившись, он дождался лишь того, что понял: и Федерико, и Антонио достигли некоторого успеха в начатых расследованиях. Этот вывод неопровержимо следовал из посланий, которые Марк регулярно получал от друзей по электронной почте. Федерико даже удалось встревожить и в некоторой степени напугать его своими странными рассказами о новом понимании дерева как одушевленного строительного материала и едва ли не первоэлемента в мировой космогонии. Кроме того, Федерико настойчиво упоминал в своих рассуждениях о какой-то таинственной организации, которую все остальное человечество, видите ли, ошибочно считало давно сгинувшей в бездонном океане истории. Итальянец, и сам явно напуганный, рассказал Марку о некоем братстве, к которому собирался присоединиться, чтобы получить столь нужную ему информацию. Прием в члены этого неизвестно откуда взявшегося братства должен был состояться непременно ночью, а дата назначалась исходя из какого-то особого положения звезд на небе. Это братство, по словам Федерико, владело искусством предсказания будущего и, не имея сколько-нибудь значительных письменных архивов, тем не менее хранило некое утраченное человечеством древнее знание. Марк ничего не понял из сбивчивых писем Федерико. Судя по осторожности, с которой тот подбирал слова, и по тому, как он лишь намеками касался многих тем, становилось понятно, что Федерико и самому не по себе от того, во что он ввязался. Например, он поведал Марку, что в назначенный ему полуночный час должен будет встретиться с какими-то «добрыми братьями», причем все они будут присутствовать на посвящении новичка в масках, не позволяющих видеть их лица. Где будет происходить церемония, Федерико пока не знал. Составной частью ритуала должно было стать возжигание большого костра из хвороста, собранного братьями в лесу. Федерико заверили, что, присоединившись к братству, он сможет познакомиться с пребывающими в добром здравии родственниками Пиноккио. Антонио в свою очередь сообщил Марку, что в ходе поисков чуть не погиб. Поначалу Марк не принял это заявление близко к сердцу, посчитав его некоторым преувеличением, свойственным эксцентричному мексиканцу. Тем не менее по мере того, как ему стали открываться все новые подробности случившегося, дело предстало в другом свете. Ссылка на некий считавшийся утраченным и чудом обретенный фильм Жоржа Мельеса окончательно склонила Марка к тому, чтобы поверить в правдивость рассказа. Он и раньше знал, что поместье Сересас было для Антонио чем-то вроде проклятого места, где тот без крайней необходимости старался не появляться. Сам факт того, что Антонио не просто приехал в отцовское поместье, а остался там специально на несколько дней, говорил о том, что его догадки и предположения имели под собой вполне реальное основание.
Подробно ознакомившись с посланиями товарищей по так странно закончившемуся путешествию на Гаити, Марк понял, что лишь он один остался в стороне от поисков. Ему нечем было поделиться с друзьями, и он ничем не мог помочь им в их попытках восстановить утраченный скелет куклы, созданной Коллоди, по одному-единственному сохранившемуся фрагменту, пусть и весьма эффектному. Нежелание Марка предпринимать какие-то активные действия было основано на его скептическом отношении ко всей этой затее: с его точки зрения, история Пиноккио не могла быть реальной просто потому… что не могла быть таковой. Если же вдруг исследования, проведенные его друзьями, дадут неопровержимые доказательства подлинности носатого черепа, то и в этом случае в жизни Марка не произошло бы никаких перемен. Какое, спрашивается, отношение к нему могла иметь вся эта история, являющаяся частью столь не любимого Марком мира массовых зрелищ и увеселений? Его не прельщала и возможная перспектива произвести сенсацию и в итоге занять место на страницах какой-нибудь ученой книги, которую, быть может, даже будут из поколения в поколение брать с полки и перечитывать его собратья по священному братству библиофилов. Нет, все это не могло заставить Марка изменить свое безразличное отношение к истории, в которую втянули его друзья. Марк не выбирал ни эпоху, ни общество, в которых он жил. Но ему хотелось сохранить в своей жизни то, что казалось ему самым хрупким и уязвимым, а именно свое серое и унылое, пасторально-умиротворенное существование на условиях практически полной анонимности. На данный момент во всем этом его не устраивало лишь одно: он не мог смириться с тем, что его друзья отважно ввязались в дело, от которого им при любом раскладе не будет никакой реальной пользы, и, невзирая на все опасности, продолжают свои поиски, в то время как он не помог им ни единым словом или делом. В его глазах все обстояло именно так: двое друзей продемонстрировали способность к целеустремленным действиям и преодолению недоверия к своему делу, а кроме того, проявили даже способность к самопожертвованию. Марка продолжали терзать сомнения: несмотря на активные действия двоих его друзей, несмотря на их отважные экспедиции в неведомое, они так ничего и не добились – ни подтвердить, ни опровергнуть внекнижное существование ожившей куклы по результатам проведенных исследований было невозможно. Вполне вероятно, что оба они ошиблись курсом и теперь героически преодолевают трудности на пути, ведущем в никуда. Марк же хотел действовать наверняка – не вступая в какие-то подозрительные братства и не поддаваясь галлюциногенному воздействию загадочных, неизвестно откуда взявшихся фильмов.
Вот с таким настроением Марк Харпер и стал посещать библиотеку Британского музея. Ему всегда нравилось копаться в этих бездонных архивах, где даже самое мумифицированное безразличие может неожиданно предстать в образе цветущей юности. В столице у него были хорошие знакомые, которые облегчили ему путь к редким рукописям, документам и просто старинным изданиям. В распоряжение Марка были предоставлены тексты на любом письменном языке, от которого сохранились хоть какие-то свидетельства. Сотрудники этого огромного учреждения скоро привыкли к нему и стали воспринимать как одного из библиофилов среднего калибра, которые, словно стая голодных чаек, пирующих на городской свалке, набрасывались на это бездонное месторождение знаний, образов и просто изящной словесности.
Марк проводил в главном читальном зале под знаменитым стальным куполом долгие часы. Порой он чувствовал себя евклидовым муравьем, тщетно пытающимся постичь великие категории мирового разума. Действовал он тихо и осторожно: прикрываясь, как щитом, принадлежностью к старинному и благородному семейству, образованием, полученным в одном из лучших университетов, и свойственным ему от рождения чувством стиля Марк посвятил окружающих его в библиотеке людей в свои намерения пополнить познания в области итальянской истории XIX века и проявлял готовность перелопатить для этого один за другим десятки томов. Уже больше месяца он по крайней мере раз в неделю приезжал в этот храм науки, где и проводил свои свободные часы.
Поначалу он чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Вход в библиотеку музея был открыт для Марка благодаря поручительству двух друзей его дяди Пола, признанного авторитета в области энтомологии, обязанного своей известностью бескомпромиссной войне, которую он вел против напасти, обрушившейся на картофельные поля, – нашествию каких-то жуков. Получив столь серьезные рекомендации, Марк вошел в библиотеку с парадного входа, причем никому и в голову не пришло стать у него на пути и хотя бы поинтересоваться, кто он такой, кто его сюда пустил и что он вообще делает в этом святилище. Более того, он был удостоен аудиенции у самого директора отдела истории, который принял его в своем кабинете, не без иронии обставленном в подчеркнуто современном стиле. Направление, обозначенное в библиотечной десятичной классификации как раздел 9.0, открылось для него бескрайним океаном. А Марк Харпер, словно случайно уцелевший после кораблекрушения пассажир судна, забрался в подвернувшуюся шлюпку и неумело греб, сам не зная куда, испытывая, с одной стороны, страх перед будущим, а с другой – величайшее счастье оттого, что еще жив и может сам искать путь к спасению. Вскоре биографии Мадзини, Гарибальди, Гольдони и даже самого Верди стали ему так же знакомы, как, например, легенда о короле Артуре и его отважных рыцарях. На его столе одна книга сменяла другую, но судьба деревянной куклы Пиноккио оставалась для охотника за исчезнувшим в глубине веков знанием столь же загадочной, как и в самом начале поисков.
Марк понимал, что время уходит. Друзья даже перестали беспокоить его своими новостями, и он чувствовал, что должен порадовать их хоть чем-то. С каждым днем он все глубже вгрызался в историю Италии. Он быстро познал неписаные законы жизни главного читального зала, освоился с невероятно сложным центральным каталогом, а через некоторое время даже был удостоен особой привилегии: ему неофициально выделили собственное рабочее место – письменный стол, стоящий в стороне от основных путей внутрибиблиотечной миграции читателей и сотрудников. Здесь, в укромном уголке, он мог спокойно сосредоточиться на предмете своих исследований.
Несмотря на строго научный метод поисков, Марку удалось выудить из прочитанных книг лишь отдельные разрозненные факты, так или иначе связанные с волновавшей его темой: например, он узнал, какого цвета были волосы у Карло Лоренцини, ознакомился с зажигательными речами Гарибальди, а также получил кое-какую информацию, косвенно свидетельствовавшую, что карбонарии и по сей день играют довольно активную роль в политической жизни Италии. Судя по всему, речь шла именно о том братстве дровосеков и угольщиков, в которое собирался вступить Федерико, действуя в соответствии со своим устаревшим эмпирическим методом познания реальности. Доведись великому скептику Джорджу Бернарду Шоу увидеть, как Марк прилежно делает заметки и выписки из книг, в которых вскользь, намеками говорится о каком-то никому не известном тайном ордене, от его презрительного саркастического смеха содрогнулись бы литые чугунные конструкции этого пантеона Викторианской эпохи.
Мертвецы, величайшие из величайших и достойнейшие из достойнейших, помогали Марку заново учиться читать. В потоке знакомых и незнакомых лиц в один прекрасный день ему явился Дизраэли в облике странствующего еврея в черном сюртуке и с рыжей бородой. Безмолвно, одним лишь жестом он приказал Марку обратить внимание на книгу Рафаэля Мирами, еврея из Феррары, жившего в XVI веке. Трактат этого малоизвестного мыслителя был посвящен зеркалам. Читая этот текст, Марк видел искаженные лица, колеблющиеся и расплывающиеся в каких-то невероятных вспышках и бликах. Оптические чудеса могли превратить человеческий нос в бесконечную асимметричную лестницу, по которой можно забраться в самые таинственные и неисследованные уголки сознания. Благодаря совету бывшего премьер-министра Марк смог научиться читать географическую карту человеческого лица и осмысленно рассуждать об аномальных возвратных изображениях, порожденных особым миром плоских зеркальных отражений. «La Scienza degli specchi»[22]22
«Наука о видах» (um.).
[Закрыть] Мирами увела его в сторону от раздела 9.0, от истории, описанной в книгах и рукописях, от опубликованных документов и тайных протоколов. Мир и история предстали перед Марком в совершенно ином виде. Впервые в жизни он сумел отойти от привычных, навязанных с детства и юности стереотипов. Ему уже не казалось странным, что Пиноккио вполне мог быть не куклой, вырезанной из полена, а образом, отраженным в реальности благодаря самому совершенному и чистому из всех зеркал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?