Читать книгу "Homo Bonus. Обнадеживающая история человечества"

Чтобы осмыслить это, представьте себе планету, на которой живут два племени: гении и подражатели. Гении талантливы, и каждый десятый рано или поздно изобретает нечто поистине удивительное (скажем, удочку). Подражатели менее одарены, поэтому до изобретения удочки может додуматься только один из тысячи. Выходит, что гении в сто раз умнее подражателей.

Но у гениев есть одна проблема – они не очень общительны. В среднем у гениального изобретателя удочки есть всего один друг, которого он может научить ловить рыбу. У подражателей в среднем по десять друзей, то есть они в десять раз общительнее.

А теперь давайте предположим, что научить кого-то ловить рыбу трудно и это удается лишь в половине случаев. Вопрос в следующем: какому из племен изобретение удочки принесет больше пользы? Антрополог Джозеф Хенрик вычислил ответ: только каждый пятый гений когда-нибудь научится рыбачить, причем половина из них додумается до удочки самостоятельно, а половина переймет технику у сородичей. Среди подражателей самостоятельно догадаются, как удить рыбу, всего 0,1 %, но при этом остальные 99,9 % в конце концов тоже смогут рыбачить, потому что научатся этому у других[130]130
  Henrich, The Secret of Our Success, p. 214.


[Закрыть].

Неандертальцы в каком-то смысле походили на гениев. Каждый из них обладал крупным мозгом, но популяция в целом не отличалась особым умом. Отдельно взятый Homo neanderthalensis, возможно, был умнее любого Homo sapiens, но сапиенсы проживали более многолюдными группами, чаще переходили из одной группы в другую и, вероятно, лучше умели подражать. Неандертальцы – это сверхбыстрый компьютер, а мы – старенький ПК, зато оснащенный вайфаем. Мы были медлительнее, но лучше умели поддерживать связь.

Некоторые ученые предполагают, что развитие человеческого языка тоже стало результатом нашей социальности[131]131
  James Thomas and Simon Kirby, ‘Self domestication and the evolution of language’, Biology & Philosophy (27 March 2018).


[Закрыть]. Язык – отличный пример системы, создать которую подражателям было бы трудно, зато они легко могли научиться пользоваться ею друг у друга. Со временем это привело к тому, что все люди заговорили – примерно как лисы Людмилы Трут залаяли по-собачьи.

Так что же случилось с неандертальцами? Неужели их впрямь извели представители Homo puppy?

Эта гипотеза может служить отличной темой для остросюжетного триллера, однако не существует никаких археологических свидетельств в ее поддержку. Более правдоподобная версия заключается в том, что мы, люди, оказались лучше готовы к суровым условиям последнего ледникового периода (115 000–15 000 лет назад), поскольку научились работать сообща.

Ну а как же депрессивная книга «Эгоистичный ген»? Она вышла в самое подходящее время – в 1970-е годы, которые журнал New York назвал «десятилетием эгоистов». В конце 1990-х один ярый поклонник Ричарда Докинза решил претворить его идеи в жизнь – книга не вогнала его в депрессию, а, напротив, вдохновила. Этого поклонника звали Джеффри Скиллинг, и он руководил целой энергетической корпорацией Enron, опираясь на законы жадности.

Скиллинг ввел в компании систему «оцени и вышвырни» для оценки эффективности персонала. Получил высшую оценку (единицу) – наслаждайся солидными бонусами. Набрал пять баллов – отправляйся к неудачникам и испытывай унижение. Если за две недели не найдешь себе другую должность, тебя уволят. В Enron сложилась поистине гоббсовская корпоративная культура безжалостной конкуренции. А в конце 2001 года выяснилось, что Enron систематически фальсифицировала финансовую отчетность, и Скиллинг оказался за решеткой.

Сегодня около 60 % крупнейших американских корпораций используют ту или иную версию системы «оцени и вышвырни»[132]132
  Peter Turchin, Ultrasociety. How 10,000 Years of War Made Humans the Greatest Cooperators on Earth (Chaplin, 2016), p. 48.


[Закрыть]. «В финансовом секторе Лондона царит дух Гоббса, – писал журналист Йорис Лёйендейк после кризиса 2008 года. – Все против всех и не гнушаются самыми подлыми и жестокими приемами»[133]133
  Joris Luyendijk, ‘Parasitair’, NRC Handelsblad (13 December 2012).


[Закрыть]. То же можно сказать и про компании вроде Amazon или Uber, где сотрудников систематически сталкивают лбами. По словам анонимного работника Uber, эта корпорация – «гоббсовские джунгли, где ты не пробьешься наверх, пока не умрет кто-нибудь другой»[134]134
  Julia Carrie Wong, ‘Uber’s “hustle-oriented” culture becomes a black mark on employees’ résumés’, Guardian (7 March 2017).


[Закрыть].

С 1970-х годов наука заметно продвинулась вперед. В последующих изданиях «Эгоистичного гена» Ричард Докинз отказался от идеи о врожденном эгоизме человека, и она утратила доверие биологов. Хотя борьба и конкуренция определенно влияют на эволюцию, сегодня каждый студент-первокурсник биологического факультета понимает, что гораздо важнее сотрудничество.

Эта истина стара как мир. Наши далекие предки понимали важность коллектива и редко боготворили отдельных личностей. Охотники-собиратели со всего мира, от холодной тундры до знойных пустынь, верили, что все в жизни взаимосвязано. Они видели себя частью чего-то гораздо большего, ощущали свою связь с животными, растениями и матерью-землей. Вполне возможно, что они понимали человеческую природу куда лучше, чем мы[135]135
  Jeremy Lent, The Patterning Instinct. A Cultural History of Humanity’s Search for Meaning (New York, 2017), pp. 94–95.


[Закрыть].

Стоит ли удивляться тому, что от одиночества человек может в буквальном смысле заболеть? Что нехватка общения наносит такой же вред здоровью, как пятнадцать сигарет в день[136]136
  Julianne Holt-Lunstad, ‘Testimony before the US Senate Aging Committee’, aging.senate.gov (27 April 2017).


[Закрыть], а домашние животные снижают риск депрессии?[137]137
  Helen Louise Brooks, ‘The Power of Support from Companion Animals for People Living with Mental Health Problems: A Systematic Review and Narrative Synthesis of the Evidence’, BMC Psychiatry (5 February 2018).


[Закрыть] Люди страдают без общения и взаимодействия с другими[138]138
  В конце 1980-х годов эволюционный антрополог Дэвид Басс провел опрос в 37 странах среди десятков тысяч людей. Его интересовало, что их привлекает в партнере. Опрос выявил небольшое расхождение между полами. Для мужчин важнее оказалась внешность, для женщин – деньги. Естественно, об этом написали все СМИ. При этом они полностью проигнорировали одно качество, которое стояло на первом месте у обоих полов: доброту. См. Dacher Keltner, ‘The Compassionate Species’, Greater Good Magazine (31 July 2012).


[Закрыть]. Душа жаждет общения не меньше, чем тело жаждет пищи. Именно это в первую очередь и привело Homo puppy к успеху.

Как только я это понял, идея эволюции перестала казаться мне такой гнетущей. Пусть в мире нет никакого творца, никакого высшего замысла. Пусть даже само наше существование – просто счастливая случайность после миллионов лет слепых попыток. Но мы по крайней мере не одиноки. Мы есть друг у друга.

Глава 4. Полковник Маршалл и солдаты, которые отказались стрелять

1

А теперь коснемся очевидного и больного вопроса.

У нас, людей, есть и темные стороны. Иногда представители Homo puppy совершают ужасные, чудовищные поступки, невообразимые для других животных. Канарейки не строят концлагеря. Крокодилы не отправляют друг друга в газовые камеры. Ни разу в истории не было такого, чтобы коалы вдруг вздумали пересчитать, запереть и уничтожить всех представителей другого вида. Все подобные преступления – дело рук человека. Короче говоря, мы не только исключительно социальны, мы порой еще и шокирующе жестоки. Почему так?

Похоже, придется признать неприятный факт. «Тот же механизм, который делает нас добрейшими из созданий, – пишет эксперт по щенкам Брайан Хэйр, – превращает нас в самых жестоких существ на планете»[139]139
  Цит. по: Melyssa Allen, ‘Dog Cognition Expert Brian Hare Visits Meredith’, meredith.edu (October 2016).


[Закрыть]. Люди – социальные животные, но у нас есть фатальный недостаток – теплее всего мы относимся к тем, кто больше всего на нас похож.

Этот инстинкт, вероятно, закодирован в нашей ДНК. Взять хотя бы гормон окситоцин, который, как давно известно биологам, играет ключевую роль при родах и грудном вскармливании. Когда ученые обнаружили, что он также выполняет важную функцию в романтических отношениях, общественность пришла в восторг. Как просто – прыснуть в нос окситоцина, и лучшее в мире свидание гарантировано!

И впрямь, почему бы не распылять в городах окситоцин? Гормон, высокий уровень которого наблюдался у дружелюбных лисиц Людмилы Трут, делает нас добрее, деликатнее и спокойнее. Он превращает самого злобного отморозка в дружелюбного щеночка. Не случайно для этого гормона придумали кучу слащавых эпитетов наподобие «молока человеческой доброты» или «гормона обнимашек».

Но вскоре ученые выяснили кое-что еще. В 2010 году исследователи из Амстердамского университета установили, что действие окситоцина распространяется только на ту группу людей, к которой принадлежит индивид[140]140
  Carsten K. W. De Dreu et al., ‘The Neuropeptide Oxytocin Regulates Parochial Altruism in Intergroup Conflict Among Humans’, Science (11 June 2010).


[Закрыть]. Судя по всему, гормон усиливает не только привязанность к друзьям и близким, но и неприязнь к незнакомцам. Окситоцин не работает на благо всеобщего братства – он укрепляет отношения человека лишь с теми, кого тот считает своими.

2

Не исключено, что Томас Гоббс все-таки был прав.

Возможно, наши предки действительно вели «войну всех против всех». Не против друзей, конечно, а против врагов – тех, кого считали чужаками. Если это правда, то к настоящему времени археологи должны были найти многочисленные вещественные доказательства нашей агрессии, убедительно свидетельствующие о том, что мы «запрограммированы» воевать.

Боюсь, так оно и есть. Первые подобные артефакты были обнаружены в 1924 году на северо-западе Южной Африки, недалеко от деревни Таунг. Местный шахтер случайно наткнулся на череп обезьяноподобного человека. Затем череп попал в руки анатома Раймонда Дарта, который установил, что тот принадлежит одному из первых гоминини, Australopithecus africanus, живших на земле два-три миллиона лет назад.

Открытие не особенно обрадовало Дарта. Исследуя черепа и кости других наших предков, он нашел на них следы многочисленных травм. Откуда они взялись? Неутешительный вывод напрашивался сам собой: древние гоминини использовали камни, клыки и рога для охоты на животных, но, судя по всему, не только на них. Они еще и убивали друг друга.

Раймонд Дарт одним из первых среди ученых охарактеризовал людей как прирожденных каннибалов, а его теория «обезьян-убийц» попала в заголовки газет всего мира. Ученый считал, что человечество перешло на более «гуманную» диету только с появлением земледелия – всего 10 тысяч лет назад. Возможно, причина нашего «общего нежелания» признавать, какие мы на самом деле, кроется в истории зарождения нашей цивилизации[141]141
  Raymond Dart, ‘The Predatory Transition from Ape to Man’, International Anthropological and Linguistic Review (No. 4, 1953).


[Закрыть].

Сам Дарт не испытывал по этому поводу никаких сомнений: наши предки были «закоренелыми убийцами: кровожадными тварями, которые захватывали жертву, забивали ее до смерти, разрывали на части, отдирая кусок за куском, утоляя ненасытную жажду ее горячей кровью и жадно пожирая багровую содрогающуюся плоть»[142]142
  Raymond Dart, ‘The Predatory Transition from Ape to Man’, International Anthropological and Linguistic Review (No. 4, 1953).


[Закрыть].

Работы Дарта заложили основу для многих последующих открытий. Первой по его стопам пошла Джейн Гудолл, которая изучала в Танзании наших ближайших родственников – шимпанзе. Поскольку шимпанзе долгое время считались миролюбивыми травоядными животными, для Гудолл стало потрясением, когда в 1974 году она оказалась в самом эпицентре обезьяньей войны.

В течение четырех лет две стаи шимпанзе вели между собой жестокие битвы. Шокированная увиденным, Гудолл долго держала свое открытие в секрете, а когда она наконец сообщила об увиденном научному сообществу, многие ей не поверили. Она описывала, как шимпанзе «зажимали голову жертвы, пока из носа не начинала течь кровь, и пили эту кровь; ломали жертве конечности и зубами сдирали с нее кожу»[143]143
  Цит. по: Rami Tzabar, ‘Do Chimpanzee Wars Prove That Violence Is Innate?’ bbc.com (11 August 2015).


[Закрыть].

В 1990-х годах один из учеников Гудолл, приматолог Ричард Рэнгем (он же коллега Брайана Хэйра из главы 3), предположил, что наши предки были подобны шимпанзе. Проводя прямую линию от этих хищных приматов к полям сражений XX века, Рэнгем говорил, что война у нас в крови и что «современные люди – выжившие потомки существ, на протяжении пяти миллионов лет культивировавших привычку к смертоносной агрессии»[144]144
  Richard Wrangham and Dale Peterson, Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence (New York, 1996), p. 63.


[Закрыть].

Что привело его к такому выводу? Все просто: убийцы выживают, жертвы погибают. Шимпанзе склонны объединяться в банды и нападать на одиноких особей – точь-в-точь как хулиганы на школьной площадке.

Вы, наверное, думаете: ладно, все это звучит убедительно, но касается только шимпанзе и других человекообразных обезьян, а Homo puppy – вид уникальный. Разве мы не завоевали весь мир благодаря своему дружелюбию? И что нам известно о тех временах, когда сапиенсы еще занимались охотой и собирательством?

Ранние исследования, казалось бы, ответили на эти вопросы. В 1959 году антрополог Элизабет Маршалл Томас выпустила книгу о племени кунг, которое и по сей день живет в пустыне Калахари[145]145
  Племя также называют къхунг или!кунг (!Kung). Восклицательный знак обозначает щелкающий звук, характерный для языка, на котором говорит племя.


[Закрыть]. Как она называлась? «Безобидные люди» (The Harmless People). Основная мысль соответствовала духу 1960-х годов – тогда в антропологию пришло новое поколение ученых с левыми убеждениями, которые пытались взглянуть на наших предков глазами Руссо. Они утверждали, что если мы хотим узнать, как жили первобытные люди, достаточно познакомиться с ныне существующими кочевыми племенами охотников-собирателей.

Томас и ее коллеги писали, что, несмотря на периодические стычки, возникавшие в джунглях или в саванне, племенные «войны» по большей части сводились к простым оскорблениям. Порой кочевник мог пустить в чужака стрелу, но при первом же ранении с той или иной стороны конфликт считался исчерпанным. «Вот видите! – восклицали прогрессивные академики. – Руссо оказался прав! Пещерные люди были благородными дикарями».

К огорчению хиппи, вскоре стало появляться все больше доказательств обратного.

Более тщательные исследования показали, что теория обезьян-убийц справедлива и для охотников-собирателей. Их ритуальные сражения и впрямь выглядели довольно невинно, однако это не мешало им устраивать жестокие нападения на мужчин, женщин и детей под покровом ночи. Даже якобы миролюбивое племя кунг при ближайшем рассмотрении оказалось довольно кровожадным. (А количество убийств на их территории резко снизилось, когда в 1960-е она перешла под контроль государства – то есть когда гоббсовский Левиафан прибыл установить главенство закона[146]146
  Richard Lee, The!Kung San (New York, 1979), p. 398.


[Закрыть].)

И это было только начало. В 1968 году антрополог Наполеон Шаньон опубликовал сенсационное исследование народа яномами, живущего на территории Венесуэлы и Бразилии. Книга называлась «Свирепые люди» (Yanomamö: The Fierce People). В ней описывалось общество, существующее «в хроническом состоянии войны»; что еще печальнее, больше всего жен и детей было у мужчин-убийц. Отсюда следовал логичный вывод: насилие у нас в крови.

Дискуссия завершилась лишь в 2011 году, когда вышел в свет монументальный труд психолога Стивена Пинкера «Лучшее в нас». Это грандиозная работа, проделанная одним из самых влиятельных интеллектуалов мира: 802 страницы, набранные мелким шрифтом и заполненные графиками и таблицами. Идеальное орудие, чтобы сразить врагов наповал.

«Сегодня, – пишет Пинкер, – мы можем перейти от рассуждений к цифрам»[147]147
  Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature. Why Violence Has Declined (London, 2011), p. 36.


[Закрыть]. А цифры говорят сами за себя. Какова средняя доля скелетов, найденных в 21 месте археологических раскопок и имеющих признаки насильственной смерти? Пятнадцать процентов. Какова средняя доля насильственных смертей в восьми племенах, до сих пор живущих охотой и собирательством? Четырнадцать процентов. А средняя доля насильственных смертей в мире за весь XX век, включая две мировые войны? Три процента. А тот же показатель сегодня?

Один процент.

«Если говорить о жестокости, начали мы не лучшим образом»[148]148
  Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature. Why Violence Has Declined (London, 2011), p. xxi.


[Закрыть], – соглашается с Гоббсом Пинкер. Биологи, антропологи и археологи сходятся в одном: люди добры к своим близким, но равнодушны к чужакам. По сути, мы самый воинственный вид на планете. Впрочем, Пинкер спешит утешить читателя: «достижения цивилизации» облагородили нас[149]149
  Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature. Why Violence Has Declined (London, 2011), p. xxi.


[Закрыть]. Появление земледелия, письменности и государства помогло обуздать наши агрессивные инстинкты и прикрыть звериную натуру толстым слоем цивилизованности.

Дело казалось закрытым – под тяжестью всей статистики, приведенной в фундаментальной работе Пинкера. В течение многих лет я полагал, что он прав, а Руссо – нет. В конце концов, цифры не могут врать.

А потом я узнал про полковника Маршалла.

3

22 ноября 1943 года. Ночь опустилась на остров в Тихом океане, где только-только начиналась битва за Макин. Наступление разворачивалось по плану, пока вдруг не произошло нечто странное[150]150
  О битве за Макин см. Anthony King, The Combat Soldier. Infantry Tactics and Cohesion in the Twentieth and Twenty-First Centuries (Oxford, 2013), pp. 46–48.


[Закрыть].

Участником атаки на остров, удерживаемый японцами, был полковник и историк Сэмюэл Маршалл. Он сопровождал группу американских десантников, первыми высадившихся на берег. Редко когда историк оказывается так близко к эпицентру событий. Вторжение на остров – это совершенно особая операция, своей изолированностью напоминающая лабораторный эксперимент. Маршаллу представилась идеальная возможность наблюдать боевые действия в реальном времени.

В тот день солдаты прошли под палящим солнцем три мили, и к вечеру сил на рытье окопов ни у кого уже не оставалось. Они не знали, что почти вплотную приблизились к расположению противника. Японцы атаковали с наступлением темноты, и после одиннадцати попыток штурма американских позиций им почти удалось прорвать оборону, хотя численный перевес был не на их стороне.

На следующий день Маршалл решил выяснить, что пошло не так. Он понимал, что для получения всей картины будет недостаточно изучить оперативные карты и офицерские рапорты, и решил испробовать нечто совершенно новое для исторической науки. Тем же утром он собрал американских солдат, разбил их на группы и каждую опросил. Маршалл предложил всем желающим свободно высказать свое мнение без оглядки на старших по званию.

С точки зрения стратегии это было гениальное решение. «Маршалл почти сразу понял, в чем секрет составления наиболее точных военных рапортов, – позже писал один его коллега. – Каждый солдат что-то да запомнил, и из этих рассказов складывалась цельная картина»[151]151
  Bill Davidson, ‘Why Half Our Combat Soldiers Fail to Shoot’, Collier’s Weekly (8 November 1952).


[Закрыть]. Так Маршалл сделал неожиданное открытие.

Большинство солдат не сделали ни единого выстрела.

На протяжении веков и тысячелетий генералы и правители, художники и поэты считали само собой разумеющимся, что солдаты сражаются. Если что-то и способно пробудить в нас охотника, так это война. Война дает людям возможность делать то, что у них так хорошо получается. Война – это когда мы стреляем на поражение.

Полковник Сэмюэл Маршалл продолжил опрашивать группы военных – участников боев не только тихоокеанского, но и европейского театра военных действий. Он выяснил, что лишь 15–25 % солдат открывали огонь по врагу. В критический момент подавляющее большинство отказывались стрелять. Один офицер с досадой вспоминал, как кричал, бегая между рядами укреплений: «Стреляйте, черт возьми!» Но солдаты «открывали огонь, только когда на них смотрел я или другой офицер»[152]152
  Цит. по: King, The Combat Soldier, p. 48.


[Закрыть].

Той ночью на Макине сложилась критическая ситуация, и можно было ожидать, что солдаты начнут сражаться за свою жизнь. Но во всем батальоне численностью более трехсот человек на спусковой крючок жали лишь 36 солдат.

Возможно, дело было в нехватке опыта? Нет. Нежелание стрелять в равной мере проявляли и новобранцы, и старослужащие. И многие из них великолепно стреляли во время тренировок.

Может быть, они просто струсили? Маловероятно. Ни один из них не покинул свою позицию, то есть они подвергались такому же риску, что и остальные. Они были смелыми людьми и патриотами, готовыми жертвовать жизнью ради товарищей. И все же, когда дошло до дела, они уклонились от выполнения своего долга.

Они просто не смогли стрелять.

После Второй мировой войны Сэмюэл Маршалл стал одним из самых уважаемых историков своего поколения. К нему прислушивалась вся армия США. В своей изданной в 1946 году книге «Люди против огня» (Men Against Fire), которую до сих пор изучают в военных академиях, он подчеркивает, что «среднестатистический и в целом здоровый человек […] испытывает настолько сильное, обычно неосознаваемое внутреннее сопротивление убийству ближнего, что не станет по своей воле лишать его жизни»[153]153
  S. L. A. Marshall, Men Against Fire. The Problem of Battle Command (Oklahoma, 2000), p. 79.


[Закрыть]. Большинство людей чувствуют «страх к проявлению агрессии», который является нормальной частью нашего «эмоционального склада»[154]154
  S. L. A. Marshall, Men Against Fire. The Problem of Battle Command (Oklahoma, 2000), p. 78.


[Закрыть].

Что заставило его так думать? Неужели полковник обнаружил в людях некий мощный инстинкт, о котором прежде никто не знал? Книга Маршалла вышла на пике популярности теории лакировки и теории Раймонда Дарта об обезьянах-убийцах, которые противоречили выводам полковника. Но сам Маршалл подозревал, что эти выводы справедливы не только в отношении солдат союзных войск Второй мировой – они касаются всех солдат в мировой истории, от греков в Трое до немцев в Вердене.

Хотя Маршалл до конца жизни пользовался всеобщим уважением, в 1980-е годы появились сомнения в правдивости его данных. 19 февраля 1989 года на первой полосе газеты New York Times вышла статья с заголовком «Главная книга С. Л. А. Маршалла о войне названа лживой». Журнал American Heritage объявил Маршалла мистификатором, который «все выдумал» и не проводил никаких групповых интервью с солдатами. «Он извратил историю, – возмущался один отставной офицер. – Он ничего не смыслил в человеческой природе»[155]155
  Цит. по: John Douglas Marshall, Reconciliation Road: A Family Odyssey (Washington DC, 2000), p. 190.


[Закрыть].

Сам Маршалл не мог ответить на эти обвинения, поскольку умер за двенадцать лет до этого. За дело взялись другие историки. Перелопатив архивы, они нашли признаки того, что Маршалл и впрямь иногда искажал факты. Но он действительно проводил групповые опросы и совершенно точно задавал солдатам вопрос, стреляли ли они из своих винтовок[156]156
  John Douglas Marshall, Reconciliation Road: A Family Odyssey (Washington DC, 2000), p. 190.


[Закрыть].

Прочитав работы Маршалла и ознакомившись с доводами его оппонентов и защитников, я совершенно запутался. Может быть, я просто хочу, чтобы полковник оказался прав? А вдруг он и впрямь обнаружил в людях нечто новое? Чем глубже я погружался в вопрос, тем больше поражался проницательности Маршалла – он не был выдающимся статистиком, но наблюдательности ему было не занимать.

Главный вопрос заключался в следующем: есть ли еще какие-то факты, подтверждающие выводы полковника?

Если кратко, то да.

Если подробнее, то в последние десятилетия появилось много новых свидетельств в пользу теории Маршалла.

Прежде всего, его наблюдения подтверждают другие фронтовики. Так, подполковник Лайонел Уигрэм жаловался, что во время Сицилийской операции 1943 года мог положиться лишь на четверть своих солдат[157]157
  David Lee, Up Close and Personal: The Reality of Close-Quarter Fighting in World War II (London, 2006), p. 19.


[Закрыть]. Генерал Бернард Монтгомери в письме родным сетовал: «Главная беда наших британских парней в том, что по природе своей они не убийцы»[158]158
  Цит. по: Max Hastings, ‘Their Wehrmacht Was Better Than Our Army’, Washington Post (5 May 1985).


[Закрыть].

Позднее, в ходе бесед с ветеранами Второй мировой войны, историки выяснили, что больше половины из них не убили ни одного человека; большинство жертв было на счету малой части солдат[159]159
  Richard Holmes, Acts of War. Behaviour of Men in Battle (London, 1985), p. 376.


[Закрыть]. Что касается американских ВВС, то почти 40 % вражеских самолетов было сбито менее чем одним процентом летчиков-истребителей[160]160
  Dave Grossman, On Killing. The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society (New York, 2009), p. 31.


[Закрыть]. Как отмечает один историк, большинство пилотов «никогда никого не сбивали – и даже не пытались»[161]161
  R. A. Gabriel, No More Heroes. Madness and Psychiatry in War (New York, 1987), p. 31.


[Закрыть].

Заинтригованные этими открытиями, ученые решили по-новому взглянуть и на другие войны, в частности на битву при Геттисберге 1863 года, в разгар Гражданской войны в США. Изучив 27 574 мушкета с поля битвы, исследователи обнаружили, что 90 % из них до сих пор заряжены[162]162
  Major T. T. S. Laidley, ‘Breech-loading Musket’, The United States Service Magazine (January 1865), p. 69.


[Закрыть]. Это открытие озадачило ученых. В среднем пехотинец тратил 95 % времени на то, чтобы зарядить оружие, и всего 5 % – непосредственно на стрельбу. Если учесть, что подготовка мушкета к стрельбе включала множество действий (разорвать зубами бумажную оболочку патрона, высыпать порох в ствол, забить туда же пулю, установить капсюль, взвести курок и нажать на спусковой крючок), тот факт, что большинство из них были полностью заряжены, выглядел, мягко говоря, странным.

Но и это еще не всё. Примерно 12 тысяч мушкетов были заряжены как минимум дважды, а 6000 из них – три и более раза. В одном из мушкетов ученые обнаружили двадцать три пули – это полнейший абсурд. Солдаты были отлично вымуштрованы и прекрасно знали, что мушкет за один раз может выстрелить лишь одной пулей.

Чем же тогда все это объяснить? Только позднее историки догадались: зарядка оружия – отличный предлог, чтобы из него не стрелять. Ну а если мушкет уже заряжен, что ж – его можно зарядить еще раз! И еще разок, и еще[163]163
  Grossman, On Killing, pp. 23–26.


[Закрыть].

Нечто подобное происходило и во французской армии. В 1860-е годы полковник Ардан дю Пик опросил своих офицеров и выяснил, что солдаты не особенно рвутся воевать. Даже когда они стреляли, то намеренно целились слишком высоко. И так продолжалось часами: две армии палили друг у друга над головами, пока каждый выискивал любые поводы уклониться от стрельбы вовсе – сбегать за патронами, перезарядить оружие, поискать укрытие и так далее.

«Отсюда следует очевидный вывод, – пишет военный эксперт Дэйв Гроссман. – Большинство солдат даже не пытались убивать врага»[164]164
  Grossman, On Killing, p. 23.


[Закрыть].

Читая все это, я вдруг вспомнил фразу из книги одного из моих любимых писателей. «Часовой промахнулся. На этой войне все делали всё возможное, чтобы не попасть в кого-нибудь»[165]165
  George Orwell, Homage to Catalonia (London, 2000), p. 39. Впервые опубликовано в 1938 году.


[Закрыть], – пишет Джордж Оруэлл в автобиографической книге «Памяти Каталонии», посвященной гражданской войне в Испании. Это не значит, что в той войне не было жертв. Но если верить Оруэллу, большинство солдат оказывались в лазарете из-за того, что ранили сами себя. Случайно.

В последние годы с выводами полковника Маршалла соглашается все больше ученых. Один из них – социолог Рэндалл Коллинз, который проанализировал сотни фотографий солдат на поле боя и подтвердил оценки Маршалла. По его подсчетам, лишь 13–18 % солдат когда-либо стреляли из своего оружия[166]166
  Randall Collins, Violence. A Micro-sociological Theory (Princeton, 2008), p. 53.


[Закрыть].

«Судя по наиболее распространенным свидетельствам, гоббсовское представление о человеке эмпирически неверно, – утверждает Коллинз. – Люди запрограммированы на […] солидарность; вот почему нам так трудно решиться на насилие»[167]167
  Randall Collins, Violence. A Micro-sociological Theory (Princeton, 2008), p. 11.


[Закрыть].

4

Вся наша культура вплоть до сегодняшнего дня пронизана верой в то, что причинять боль другим – легко. Вспомним хотя бы киногероев вроде Рэмбо или Индианы Джонса, всегда готовых помахать кулаками, или бесконечные экранные драки. В кино и на телевидении насилие распространяется подобно инфекции: герой спотыкается, падает на кого-то, тот случайно попадает герою по лицу – и не успеваешь оглянуться, как оказываешься в эпицентре войны всех против всех.

Но картинка, созданная Голливудом, имеет примерно такое же отношение к реальному насилию, как порнография – к реальному сексу. Как утверждают ученые, на самом деле насилие «не заразно», длится недолго и решиться на него непросто.

Чем больше я читал исследования, аналогичные работе Маршалла, тем сильнее сомневался в нашей воинственной природе. В конце концов, если Гоббс прав, то убийство другого человека должно приносить нам удовольствие – не такое, как секс, конечно, но все же. И уж тем более оно не должно вызывать у нас отвращения.

С другой стороны, если прав Руссо, то кочевые племена охотников-собирателей были в основном миролюбивыми. В таком случае антипатия к кровопролитию должна была развиться у нас за те десятки тысяч лет, что Homo puppy населяет планету.

Мог ли заблуждаться Стивен Пинкер, автор монументального труда? Возможно ли, что приведенная им статистика жертв доисторических войн (которую я и сам охотно цитировал в предыдущих книгах и статьях) ошибочна?

Я решил вернуться к исходной точке и начать все сначала. На этот раз я старался избегать публикаций, рассчитанных на широкую аудиторию, и сосредоточился на сугубо научных работах. Вскоре я обнаружил закономерность. Если какой-нибудь ученый предлагал доказательства жестокости и кровожадности людей, СМИ мгновенно растаскивали его статью на цитаты. Если какой-нибудь его коллега аргументированно высказывал противоположную точку зрения, на его работу попросту не обращали внимания.

Это заставило меня задуматься: не сбивает ли нас с толку наш интерес к ужасам и шокирующим зрелищам? Что, если научная истина диаметрально противоположна тому, во что нас заставляют верить самые популярные и цитируемые статьи и книги?

Вернемся к Раймонду Дарту, который в начале 1920-х годов первым изучил останки Australopithecus africanus. Изучив поврежденные кости гоминин, живших два миллиона лет назад, он пришел к выводу, что они были кровожадными каннибалами.

Его заявление имело большой успех. Достаточно вспомнить такие популярные фильмы, как «Планета обезьян» или «Космическая одиссея 2001 года». Оба этих фильма вышли на экраны в 1968 году и активно эксплуатировали теорию обезьян-убийц. «В человеке меня интересует его брутальное, жестокое начало, – признавался режиссер Стэнли Кубрик, – потому что он именно таков»[168]168
  Цит. по: Craig McGregor, ‘Nice Boy from the Bronx?’, New York Times (30 January 1972).


[Закрыть].

Только спустя много лет ученые установили, что характер повреждений на костях Australopithecus africanus свидетельствует о том, что они были нанесены не другими гомининами (с помощью подручных камней, бивней или рогов), а хищниками. То же справедливо и в отношении останков, которые в 1924 году изучал Раймонд Дарт. В 2006 году был вынесен новый вердикт: травмы австралопитеку нанесла крупная хищная птица[169]169
  Lee Berger, ‘Brief Communication: Predatory Bird Damage to the Taung Type-Skull of Australopithecus africanus Dart 1925’, American Journal of Physical Anthropology (31 May 2006).


[Закрыть].

А что насчет наших ближайших родственников, шимпанзе, которые, как известно, рвут друг друга на части? Разве они не живое доказательство того, что жестокость у нас в крови?

Единого мнения по этому поводу у ученых нет. В частности, до сих пор нет ответа на вопрос, почему шимпанзе начинают атаковать. Некоторые считают, что всему виной вмешательство человека: если регулярно кормить шимпанзе бананами, как это делала Джейн Гудолл в Танзании, это может побудить их к агрессии. Никто ведь не хочет упустить шанс получить угощение[170]170
  Об этой дискуссии см. John Horgan, ‘Anthropologist Brian Ferguson Challenges Claim that Chimp Violence is Adaptive’, Scientific American (18 September 2014).


[Закрыть].

Как бы заманчиво ни звучало это объяснение, меня оно не убеждает. Я больше доверяю масштабному исследованию 2014 года, в котором анализировались данные, собранные за пятьдесят лет в восемнадцати колониях шимпанзе[171]171
  Michael L. Wilson et al., ‘Lethal Aggression in Pan is Better Explained by Adaptive Strategies than Human Impacts’, Nature (18 September 2014).


[Закрыть]. Ученым не удалось выявить корреляцию между количеством убийств среди шимпанзе и вмешательством в их жизнь человека. В итоге они пришли к выводу, что шимпанзе способны на жестокость и без внешних раздражителей.

К счастью, в нашем генеалогическом древе есть и другие ветви. Гориллы, например, намного миролюбивее шимпанзе. Или, еще лучше, бонобо: эти приматы с тонкой шеей, худыми лапами и маленькими зубами предпочитают целыми днями играть, отличаются редким дружелюбием и, по сути, никогда толком не взрослеют.

Никого не напоминает? Биологи подозревают, что бонобо, как и Homo puppy, одомашнили сами себя. Кстати, мордочки у них удивительно похожи на человеческие лица[172]172
  Brian Hare, ‘Survival of the Friendliest: Homo sapiens Evolved via Selection for Prosociality’, Annual Review of Psychology (2017), pp. 162–163.


[Закрыть]. Если и проводить параллели с приматами, то начать стоит с бонобо, а не с шимпанзе.

Но есть ли вообще смысл в дискуссии о наших ближайших собратьях? Все-таки мы не шимпанзе и не бонобо. Существует более двухсот видов приматов, и все они очень разные. Ведущий приматолог Роберт Сапольски считает, что изучение человекообразных обезьян мало поможет нам в понимании характера человеческих предков, и не видит смысла в спорах на эту тему[173]173
  Robert Sapolsky, ‘Rousseau with a Tail. Maintaining a Tradition of Peace Among Baboons’, War, Peace, and Human Nature. The Convergence of Evolutionary and Cultural Views (Oxford, 2013), p. 421.


[Закрыть].

Нужно вернуться к главному вопросу, который занимал еще Гоббса и Руссо.

Насколько жестоки были первые люди?

Выше я писал, что у нас есть два способа это выяснить. Первый – изучить современные племена охотников-собирателей, которые живут так, как когда-то жили первобытные люди. Второй – изучить останки наших древних предков.

Начнем с первого. Я уже упоминал «Свирепых людей» Наполеона Шаньона – самую продаваемую книгу по антропологии. В ней Шаньон утверждает, что народ яномами, живущий на территории Венесуэлы и Бразилии, отличается особой воинственностью и что у мужчин-убийц в три раза больше детей, чем у их более миролюбивых соплеменников (в терминологии Шаньона – «слабаков»)[174]174
  John Horgan, ‘The Weird Irony at the Heart of the Napoleon Chagnon Affair’, Scientific American (18 February 2013).


[Закрыть].

Но насколько надежны эти данные? На сегодня в среде ученых сложился консенсус, согласно которому образ жизни современных племен охотников-собирателей не репрезентативен для изучения образа жизни наших предков. Современные охотники-собиратели так или иначе зависят от цивилизованного общества и часто контактируют с фермерами или горожанами. Уже тот простой факт, что за их жизнью постоянно наблюдают антропологи, не позволяет считать данные исследований «чистыми». (Кстати, качество данных по яномами гораздо ниже, чем по большинству других племен. Например, в обмен на сотрудничество Шаньон раздавал им топоры и мачете, после чего делал вывод об ужасной жестокости этих людей[175]175
  Robert Sapolsky, Behave. The Biology of Humans at Our Best and Worst (London, 2017), p. 314.


[Закрыть].)