Читать книгу "Что скрывает атмосфера, или Как возник воздух…"

Однако в 1660-х гг. Роберт Гук и Ричард Лоуэр – оба члены нового научного мужского клуба под названием «Королевское общество» – опровергли гипотезу Гарвея о том, что легкие лишь охлаждают кровь. Они доказали ее несостоятельность с помощью экспериментов по циркуляции крови, проведенных на собаках. Избавлю вас от неприятных подробностей, но суть в том, что в легких собак проделывали маленькие отверстия, через которые мог проходить воздух, и с помощью мехов прокачивали воздух через горло животного. При постоянной подаче воздуха легкие оставались раздутыми. Таким образом, легкие на протяжении нескольких минут оставались в стационарном состоянии, не расширяясь и не сжимаясь.

Хотя легкие оставались неподвижны, сердце и другие органы собаки работали нормально. Это означало, что, вопреки утверждению Гарвея, движение легких ничего не решало. Ученые также обнаружили, что при прохождении через легкие кровь меняла цвет от синеватого тона Пикассо до полного красного тона Матисса. Эти наблюдения позволили установить, что функция легких заключается в запуске химических превращений крови – либо за счет ее обогащения каким-то веществом, либо за счет выведения отработанных веществ.

Оказалось, что верно и то и другое. Как мы уже обсуждали, в конце XVIII в. химики установили, что легкие поглощают кислород и выделяют углекислый газ. Изменение цвета крови объясняется следующим образом. Когда кислород попадает в красные клетки крови (эритроциты), он связывается с молекулами гемоглобина. Гемоглобин содержит атом железа, который вступает в связь с кислородом, и при этом форма молекулы гемоглобина изменяется. В свою очередь это и приводит к изменению цвета крови с синеватого на ярко-красный. Ученые обнаружили связь кислорода не только с дыханием, но и с горением. Поэтому, когда выяснилось, что кровь доставляет кислород к клеткам, они заявили – quod erat demonstrandum, – что дыхание представляет собой некую форму медленного горения, топливом для которого служат наши собственные тела.[24]24
  Что и требовалось доказать (лат.).


[Закрыть]

Но если внутри нас постоянно происходит медленное горение, почему иногда, особенно у алкоголиков, чьи ткани полностью пропитаны джином или ромом, этот внутренний огонь не вырывается наружу? Если следовать этой логике, спонтанное возгорание вовсе не кажется смешным или невозможным (кроме того, хотя мы пока не будем заострять на этом внимание, все мы регулярно испускаем горючие газы). А что касается непосредственной причины возгорания, это может быть жар или сильный гнев. Отстаивая возможность спонтанного возгорания, Диккенс подлил масла в тлеющий костер научных дебатов.

Однако Льюиса все эти домыслы не убедили. Он ознакомился с историческими документами, лежавшими в основе идеи Диккенса, и отверг их как «забавные, но неубедительные», отметив, что некоторые из них были столетней давности. Не помогло и то, что Диккенс ссылался на мнение одного известного доктора, который одновременно развивал идеи френологии. Льюис отметил также, что ни одна из «достоверных» историй не была записана истинными свидетелями. Авторы всегда ссылались на рассказ третьего лица – двоюродного брата своего приятеля или зятя домовладельца.

Хуже всего, что Льюис разбирался в физиологии. Он упомянул некоторые новые работы, в которых было показано, что спирт расщепляется в печени, так что, как бы ни пахло от пьяниц, их внутренние органы не плещутся в спирте. Но даже если бы это было так, человеческое тело на три четверти состоит из воды и не может мгновенно сгореть. И доктора уже знали, что даже при жаре температура тела не поднимается насколько высоко, чтобы что-то воспламенить.

Однако Диккенс упорствовал. У него всегда было двоякое отношение к науке. Он не мог отрицать удивительных научных явлений, но в душе был романтиком и считал, что наука убивает воображение. Кроме того, он считал сцену гибели Крука чрезвычайно важной для романа (речь шла об очень дорогом судебном процессе, «сжигавшем» жизнь и состояние всех его участников) и, конечно, же не мог от нее отказаться. Чем яростнее защищался Диккенс, тем большее отвращение испытывал Льюис. Они спорили на протяжении десяти месяцев, но с выходом последнего эпизода «Холодного дома» в сентябре 1853 г. оба потеряли интерес к этому делу.

Историки, безусловно, считают победителем Льюиса: кроме как в романах, ни один человек никогда не погибал от спонтанного возгорания. И все же эта идея была не столь вульгарной и смешной, как полагал Льюис; один подобный медицинский случай был описан в 1928 г. Кроме того, Диккенс был, безусловно, прав в одном: в человеческих делах спонтанное возгорание вполне возможно. В конечном счете отношения между Диккенсом и Льюисом наладились, но на протяжении тех десяти месяцев 1853 г. в Лондоне бушевало жаркое пламя. И эти двое на собственном опыте осознали, как быстро могут сгореть дружба и репутация, оставив после себя только золу и дым.

II
Приручение воздуха
Связь человека с воздухом

На настоящий момент мы с вами ответили на два важных вопроса: откуда взялась наша атмосфера и что собой представляют два ее главных компонента – кислород и азот. Однако при каждом вдохе мы поглощаем сотню других газов, которые придают нашему воздуху специфические обертоны. Без истории об этих газах история воздуха была бы неполной. Кроме того, рассказ об этих газах открывает новую возможность: с их помощью мы можем исследовать не только происхождение современной атмосферы, но и обсудить связь человека с воздухом: как мы используем эти газы для улучшения собственной жизни в самых разных аспектах, начиная с медицины.

Глава четвертая
Чудотворный газ удовольствия

Оксид азота (закись азота, N₂O) находится в воздухе в концентрации 0,33 ppm; при каждом вдохе мы поглощаем четыре квадриллиона молекул

Однажды утром в 1791 г. профессор из Оксфорда Томас Беддоуз с несказанным удовольствием подслушал разговор, который вели о нем два незнакомца. Профессор завтракал на постоялом дворе, когда вдруг услышал свое имя и понял, что люди, сидящие с ним за одним столом, его не узнают. Из озорства он включился в беседу и с удовольствием услышал от молодого человека, что Беддоуз недавно открыл в Англии три новых вулкана. Женщина, хотя и признавала научный гений Беддоуза, осуждала его за атеизм и поддержку Французской революции. «За исключением того, что он знает об окаменелостях и тому подобных вещах, – убеждала она Беддоуза, – он совершеннейший дурак и еретик. К тому же он такой маленький и толстый, что мог бы выступать в цирке». Беддоуз, посмеиваясь, удалился.

На самом деле незнакомцы не знали и половины всего, что можно было рассказать о Беддоузе. За несколько лет он приобрел репутацию самого странного человека в английской науке. Он пытался очистить легкие больных туберкулезом, заставляя их дышать кишечными газами коровы. Он сосал кусочки свинца и серебра, чтобы почувствовать «вкус электричества». И подобные идеи он излагал перед таким скоплением народа, которого не удавалось собрать ни одному профессору, начиная со Средних веков. Но самым важным достижением Беддоуза было то, что он способствовал применению таких психотропных веществ, как закись азота (N₂O, веселящий газ), для изучения человеческого сознания.

В конце XVIII в. некоторые недавно открытые газы перестали быть исключительно предметом лабораторных исследований и превратились в лекарства общего пользования. Это явление отражало новый поворот в химии газов: ученые не просто определяли свойства различных веществ, как было раньше, а пытались извлечь из них пользу для человечества. К сожалению, как часто случается в медицине, это открывало поле деятельности и для многочисленных мошенников. Врачи-шарлатаны заявляли, что газы могут излечивать от тифа, язвы и диабета, крупа, катара и плеврита, диареи, цинги и ангины и даже от слепоты и глухоты. Но никакой другой газ не вызывал такого возбуждения и восторга, как закись азота. Работа Беддоуза с этим газом находилась на грани между наукой и псевдонаукой. И хотя через некоторое время его исследования стали основой одного из величайших прорывов в медицине, он умер, считая их неудавшимися.

Беддоуз был врачом и занимался медицинской практикой таким же образом, как Сократ занимался философией, а именно не боялся подвергать критике любого человека, невзирая на звание и социальный статус. Он обвинял докторов, вращавшихся в высшем обществе, в равнодушии к страданиям простого народа, но с той же яростью нападал на тех, кто «лечил» народ с помощью бессмысленных мазей и эликсиров. Он искал средний путь и однажды в 1791 г., прогуливаясь по грязным пастбищам, понял, что нужно делать.

Врач-скептик Томас Беддоуз

В то время большинство врачей объясняли происхождение всех болезней вдыханием отравленного воздуха (так, слово «малярия» буквально означает «плохой воздух»).

В то время большинство врачей объясняли происхождение всех болезней вдыханием отравленного воздуха (так, слово «малярия» буквально означает «плохой воздух»). Вот почему страдавшие от различных недугов герои старинных романов всегда отправлялись на лечение на воды или в горы, где дышалось легко и свободно. Беддоуз, как и другие, верил в существование «плохого» и «хорошего» воздуха, однако он обучался химии у Джозефа Блэка, открывшего диоксид углерода. И однажды ему пришла в голову мысль: почему бы не создать воздух самому и не лечить им пациентов?

Воодушевленный этой идеей, он начал собирать информацию о том, как разные газы влияют на состояние людей, а также стал проводить эксперименты на самом себе. В частности, он обнаружил, что вдыхание кислорода сделало его нечувствительным к холоду и позволило всего за несколько недель сбросить 15 фунтов (к сожалению, та же процедура сильно иссушила кожу и вызвала носовые кровотечения). В конечном счете он собрал всю информацию в виде единой книги, в которой, впрочем, содержались и некоторые сомнительные утверждения, например что газы могут излечивать от рака или избавлять от потребности спать.

Беддоуз вынашивал планы создания исследовательского Пневматического института, где он мог бы проводить систематическое исследование воздействия газов (в это время его как раз собирались уволить из Оксфорда за сочинительство прокламаций в поддержку Французской революции). Он представлял Пневматический институт одновременно как госпиталь для лечения больных и как исследовательский центр для разработки новых методов лечения – возможно, первый в истории медицинский исследовательский центр. Подобное предприятие требовало значительных затрат, и Беддоуз искал поддержки в Лунном обществе Бирмингема, где когда-то состоял Пристли. Некоторые знаменитые члены общества согласились оказать финансовую поддержку, в том числе Веджвуд, владевший гончарными производствами. А создатель парового двигателя Джеймс Уатт согласился бесплатно поставить для института необходимое оборудование.

Уаттом, однако, двигали не только благородные порывы. Среди прочих болезней Беддоуз планировал лечить от чахотки (туберкулеза легких). Жертвы чахотки, как и жертвы отравляющих газов, постепенно угасали по мере того, как их легкие заполнялись жидкостью. Они страдали от лихорадки и потливости и кашляли кровью. Уатту были прекрасно знакомы эти симптомы, поскольку чахоткой болела его дочь Джесси. Джесси уже лечили множеством способов: наперстянкой, опием, корой чайного дерева, вытяжным пластырем, кровопусканием и даже «раскручиванием на канате до тошноты». В качестве последнего средства Уатт и Беддоуз решили попробовать лечить ее диоксидом углерода. Через неделю Джесси умерла.

Беддоуз в ужасе ждал гневной реакции Уатта, ведь он был могущественным человеком и мог разрушить Пневматический институт еще до его открытия. Однако Уатт был добрым и разумным человеком и, вместо того чтобы обвинять Беддоуза, еще активнее взялся за работу. В частности, он изобрел переносную печь с несколькими дистилляционными трубками и реакционными камерами для синтеза новых газов. Кроме того, он разработал удобные способы сбора газов – в сифоны (для подачи в легкие) или в зеленые шелковые мешки с мундштуками (для расслабленного потягивания). Вся система, стоившая лишь 14 фунтов, очень понравилась Беддоузу, который заявил, что дозировать газы вскоре станет «столь же просто, как… приготовить кусок мяса».

Получив финансирование и оборудование, Беддоуз сконцентрировался на поиске земли и толкового ассистента. Он решил обосноваться в Бристоле – недорогом городе, где были природные источники целебной воды, привлекавшие множество больных туберкулезом. Один историк заметил, что Бристоль «стал последним прибежищем, конечной остановкой для тех, кому не помогли все остальные методы лечения… Хозяева пансионов и гостиниц часто одновременно были и директорами похоронных контор». Беддоуз справедливо рассудил, что многие пациенты находятся в таком безнадежном состоянии, что будут готовы испробовать лечение газами.

В поисках помощника Беддоуз вновь обратился к Уатту. В конце 1790-х гг. сын Уатта Грегори, который тоже страдал от чахотки, провел несколько лет на юго-западе Англии у вдовы Грейс Дэви. Ее сына Хэмфри считали одновременно талантливым химиком и эксцентричным человеком вроде самого Беддоуза. Однажды он построил воздушный насос – достаточно сложное устройство для тех времен – из клизмы, выброшенной на берег после кораблекрушения. Гобелены в комнате своей сестры он выкрасил светящимся в темноте фосфором. Он писал длинные фантастические поэмы и в одиночестве совершал долгие прогулки вдоль корнуэльских скал, частенько возвращаясь домой в синяках и кровоподтеках.

Поначалу Дэви не понравился Грегори Уатту, но со временем отношения между ними потеплели. Они вместе попивали бренди, и Уатт посоветовал Дэви написать Беддоузу. Вдохновленный возможностью общения с настоящим ученым, Дэви отправил Беддоузу 200 страниц беспорядочных записок о тепле, свете, электричестве и газах. Большинство из этих текстов не имели никакого отношения к медицине, но демонстрировали острый ум автора, и через несколько месяцев Беддоуз нанял Дэви (которого никогда раньше не видел и которому было всего 19 лет) для экспериментальной работы в Пневматическом институте. До этого Дэви ни разу не удалялся от дома дальше, чем на день пути, но в октябре 1798 г. он преодолел расстояние в 300 км, чтобы попасть в Бристоль. В целях экономии юноша купил самый дешевый билет и ехал на крыше экипажа. Первое его впечатление от встречи с Беддоузом было таким, что шеф мал ростом и толст.

Клиника открылась в марте 1799 г., и до начала апреля Дэви фактически довел себя до смерти. Основная часть его каждодневной работы заключалась в выделении газов и определении их химических свойств. Он подвергал воздействию газов собак, кошек, кроликов и бабочек и смотрел, как изменяется их дыхание и сердцебиение. Но больше всего Дэви стремился проверить действие газов на самом себе и для первого полностью самостоятельного эксперимента подготовил несколько кварт монооксида углерода. После третьего вдоха у него участился пульс и сдавило грудь. Он едва успел выползти в сад, где испуганный помощник откачал его при помощи кислорода. Остаток дня Дэви провел в постели с рвотой и чудовищной головной болью.[25]25
  Кварта – английская и американская мера объема жидкостей и сыпучих тел; примерно соответствует литру.


[Закрыть]

Хэмфри Дэви – химик, поэт-романтик и охотник за элементами

Но это его не остановило. Через неделю он вновь вернулся к экспериментам и на этот раз занялся изучением другого, предположительно ядовитого газа – закиси азота. Он получил его путем нагревания кристаллов нитрата аммония в запаянных сосудах – медленно, чтобы предотвратить взрыв, – и собрал пары в мехи. Когда он начал вдыхать газ, то сначала ощутил во рту сладкий привкус, потом у него закружилась голова, но слух обострился. Затем появилось странное ощущение «слабого сдавливания всех мышц». А потом он принялся скакать по комнате и кричать от радости. Наблюдавший за всем этим Беддоуз сообщил, что Дэви испытал «высший оргазм», а возбужденный Дэви в ту ночь никак не мог заснуть.

Поэкспериментировав еще несколько недель, Дэви и Беддоуз доказали, что закись азота не ядовита, и были готовы подтвердить это на двух пациентах. У одного после пьяного кутежа уже несколько лет была наполовину парализована рука. Вдыхание нескольких порций газа позволило ему распрямить руку и брать ею различные предметы. Второй пациент был в еще более тяжелом состоянии: «Настолько разбит, насколько только может быть разбит человек», – вспоминал Беддоуз. Газ помог и ему; он, как Лазарь, встал и отбросил костыли.

По городу прошел слух об удивительном газе, и вскоре бристольская богема тоже захотела его попробовать. Беддоуз быстро согласился: его живо интересовало воздействие нового газа на поведение человека, и он пригласил к себе нескольких поэтов, с которыми Дэви водил знакомство. Поэтам вечерний эксперимент чрезвычайно понравился, и они пришли еще раз. А потом еще и еще. И вскоре Пневматический институт зажил двойной жизнью. Днем это была респектабельная клиника, в которой Беддоуз лечил больных, а Дэви проводил эксперименты, а ночью институт напоминал опиумный притон, где представители мира литературы предавались праздности, вдыхая веселящий газ из зеленых шелковых мешков.

Дэви не преминул добавить к этому развлечению немного науки. Он проверил восприимчивость людей, находившихся под воздействием газа, поднося к ним пламя свечи или давая послушать звон колокольчика. Он провел контрольный эксперимент с мешками с воздухом, чтобы проверить, не вызывает ли воздух такую же реакцию (оказалось, что нет). Но, самое главное, он записал индивидуальные реакции людей на вдыхание веселящего газа. Некоторые начинали буйствовать или говорили бессмыслицу. Одна женщина выбежала на улицу и, как с ужасом узнала потом, прогнала большую собаку. Но чаще всего люди начинали безумно смеяться и катались по полу от хохота. Позднее Дэви просил некоторых пересказать свой опыт. Писатель Сэмюэл Тейлор Кольридж сравнил ощущение от вдыхания веселящего газа с попаданием с мороза в жарко натопленное помещение. А поэт Роберт Саути восхищался в письме другу: «Какой газ открыл Дэви! Он делает сильным. И таким счастливым! Таким победоносно счастливым! О, великий мешок газа! Я уверен, что воздух в раю – именно такой чудотворный газ удовольствия!» (один из симптомов передозировки веселящего газа заключается в злоупотреблении восклицательными знаками). Но поэтичнее всех выразился некто, сказавший просто: «Я слышал звуки лиры». Дэви вовсе не пренебрег этими восторженными высказываниями как ненаучными, а проанализировал их на предмет воздействия газа на человеческую психику. Казалось, веселящий газ открывал для человеческого разума новые перспективы, и для анализа всех нюансов Дэви нужны были поэты с их лингвистическими способностями.

Вдохновленный исследованиями, Дэви работал без продыху по 14 часов в день. Он редко и мало ел, а когда его рубашка оказывалась слишком грязной, чтобы показаться в приличной компании, он просто надевал поверх нее чистую (с носками он поступал точно так же). Затем, чтобы развеяться после долгого дня, он наполнял веселящим газом несколько мешков и расслаблялся. Фактически за несколько месяцев ежедневного употребления газа он стал наркоманом. Иногда по ночам он бродил за городом и засыпал в полнолуние. Иногда оставался дома и смешивал лекарства. Однажды он попытался как можно быстрее опустошить бутылку вина, а затем подышать газом. Закончилось это рвотой.

В какой-то раз он испробовал новую газовую ячейку Джеймса Уатта. Это устройство представляло собой просторную камеру с сиденьем внутри. Дэви вошел туда полураздетым с зажатым под мышкой термометром и веером в руке. Во время процедуры, длившейся 75 минут, ассистент запустил в камеру 300 кварт закиси азота. Дэви вышел из камеры шатающимся, красным и с температурой 41^oC, но тут же потребовал дать ему подышать из мешка. Это было самым сильным ощущением в его жизни – и новым проявлением интоксикации. В один момент он объявил себя «высшим существом, только что созданным и превосходящим всех остальных». А через какое-то время пробормотал: «Не существует ничего, кроме мыслей! Мир состоит из впечатлений, идей, удовольствия и боли!» Он походил на помешанного епископа Джорджа Беркли, но считал все эти проявления столь же значимыми, как частота сердцебиения или расширение зрачков.

Беддоуз предоставил Дэви практически полную самостоятельность в проведении этих экспериментов. Отчасти по той причине, что не так страстно искал наслаждения, отчасти из-за того, что у него были другие планы. Беддоуз заметил, что мясники никогда не болеют чахоткой. Они казались полной противоположностью чахоточным больным – здоровыми, жизнерадостными и крепкими. Заинтересованный этим наблюдением, он начал задавать вопросы и выяснил, что мясники объясняют свое крепкое здоровье тем, что дышат парами, исходящими от коровьих и бараньих туш.

Сегодня это кажется смешным, но тогда эта мысль показалась Беддоузу вполне рациональной. Несколькими годами ранее соотечественник Беддоуза Эдвард Дженнер обнаружил, что молочницы, заразившиеся коровьей оспой, никогда не умирают от гораздо более опасной натуральной оспы. Это наблюдение позволило Дженнеру создать вакцину от оспы. Так почему же мясные пары не могут оказывать аналогичное действие?

Чтобы проверить эту гипотезу, Беддоуз установил в коровнике несколько кроватей для больных туберкулезом. Поначалу он не предусмотрел никакой загородки для испускающих газы и рыгающих животных, и они бродили там, где им заблагорассудится. «Жизнь с коровами – самое большое удовольствие на свете», – убеждал пациентов Беддоуз. Но пациенты не согласились с этим доводом. Они отказались жить в хлеву и потребовали, чтобы Беддоуз вычистил помещение и установил перегородки. И все же они решились провести в коровнике несколько месяцев, чтобы дышать коровьими испражнениями.

Карикатура, изображающая эксперименты Беддоуза и Дэви с газами (Рисунок любезно предоставлен фондом Wellcome Trust)

«Лечение в коровнике» оказалось неэффективным, но и вреда, по сути, не принесло, однако серьезно испортило репутацию Беддоуза, точнее, испортило ее окончательно. Атеистические и радикальные политические взгляды Беддоуза уже вызывали подозрения в Бристоле (однажды, когда Дэви заказал для экспериментов лягушек, коробка с лягушками прорвалась, и животные разбежались; по городу поползли слухи, что Беддоуз кормит лягушками скрывающихся в подвале его дома французских шпионов). «Лечение в коровнике» дало недругам Беддоуза еще один повод для нападок, и маленький толстый Берроуз, как ранее Джозеф Пристли, стал излюбленным объектом для карикатуристов. Ночные кутежи с веселящим газом подлили масла в огонь, и вскоре эксперименты Беддоуза стали предметом насмешек по всей Европе.

Однако окончательную гибель Пневматическому институту принесла не политика или сатира, а сама наука. Пациенты, безусловно, получали удовольствие от вдыхания веселящего газа, но почти никто из них не выздоравливал. Кроме того, люди сравнивали эксперименты Беддоуза с работой Дженнера. На первый взгляд, идея Дженнера прививать людям коровью оспу для защиты от обычной оспы казалась сомнительной и даже опасной, и пресса нападала на Дженнера еще более агрессивно, чем на Беддоуза (говорили даже, что один мальчик после прививки превратился в корову – обзавелся рогами и другими признаками животного; сегодняшние малограмотные противники вакцинации все же уступают по степени неграмотности своим предшественникам). Но никакая сатира не могла затмить тот факт, что вакцина работала, и тысячи пациентов соглашались на прививку. А закись азота не излечила ни одного. Даже те, кто чувствовал временное улучшение, вскоре начинали привыкать к действию газа и вновь погружались в болезнь. Более того, Беддоуз и Дэви наблюдали все возрастающее число негативных реакций: головную боль, летаргию, дискомфорт. У одной женщины несколько недель продолжались «приступы истерических припадков».

Однако Беддоуз продолжал рекламировать свой метод, не утратив веру в то, что газы каким-то образом революционизируют медицину. Он не подозревал о том, что вскоре его друг Дэви предоставит новые козыри его врагам и, хуже того, сам перейдет на их сторону.

Дэви убедился в том, что газы, безусловно, вызывают физиологические изменения в организме, но его расстраивало отсутствие действенных терапевтических методов, и у него не было такого неослабевающего оптимизма, как у Беддоуза. Свои сомнения он изложил на 600 страницах книги «Химические и философские исследования», опубликованной в 1800 г. В книге в пространной форме он излагал как суть конкретных химических экспериментов, так и мнение Сэмюэла Тейлора Кольриджа о наркотическом опьянении. Но его вывод был строг и краток: газы бесполезны для медицины.

Книгу можно было воспринимать по-разному: либо как предательство по отношению к учителю, либо как суровое, но справедливое указание на недостатки газовой терапии. Но Беддоузу книга причинила боль, и они с Дэви вскоре расстались. После выхода книги Дэви получил работу в Лондоне, где занялся новыми исследованиями. Например, с помощью электричества он смог выделить полдюжины новых химических элементов (натрий*, калий, барий, магний, кальций и стронций); это был мировой рекорд, продержавшийся 150 лет. В 1820-х гг. Дэви стал самым известным английским ученым, и ему не удалось бы остаться неузнанным ни на одном из постоялых дворов страны.

А репутация Беддоуза была окончательно испорчена. Критики так и не перестали смеяться над ним, а с прекращением финансирования в 1802 г. закрылся Пневматический институт, просуществовавший всего три года. Через шесть лет, в канун Рождества, умер и сам Беддоуз, сокрушавшийся о судьбе своего детища. Действительно, он и его институт не оставили бы в истории никакого следа, если бы не одно обстоятельство.

В юности Дэви бродил в окрестностях Корнуолла, возвращаясь домой в синяках и ссадинах; не менее безрассудным он показал себя и в лондонской лаборатории, где не раз обрезал себе пальцы до самой кости. Но в какой-то момент он заметил, что после нескольких глотков веселящего газа раны переставали болеть. Проходила также зубная и головная боль. Занятый другими делами, он не анализировал эти наблюдения подробнее, но описал их на 556-й странице своей книги – и это краткое замечание стало самым известным из всего им написанного. «Кажется, закись азота способна устранить физическую боль, – писал он, – и, вероятно, может с успехом применяться при хирургических операциях». Прошло еще полстолетия, но идея анестезии все-таки восстановила репутацию Пневматического института.

История анестезии – это история одного мошенника. Ни один добропорядочный человек не принес человечеству столько пользы, сколько проходимец Уильям Мортон, но он не смог бы совершить революционный переворот в медицине без участия незадачливого Горация Уэллса.

До 1850 г. люди скорее совершали самоубийство, чем соглашались на хирургическую операцию, и их вряд ли можно за это осуждать.

До 1850 г. люди скорее совершали самоубийство, чем соглашались на хирургическую операцию, и их вряд ли можно за это осуждать. Один вид операционного театра – от песка для поглощения крови и рвотных масс на полу до открытого потолка, выпускавшего наружу истошные вопли пациентов, – предвещал неизбежную боль. Глаза пациентов упирались в подносы с резаками и пилами, не говоря уже о залитых кровью халатах хирургов. Когда операция начиналась, основная забота врача заключалась не в бережном обращении с пациентом, а в быстром завершении процедуры. Более сложные операции, чем удаление камней из мочевого пузыря или ампутация конечности, были просто невозможны.

Самим врачам хирургические процедуры тоже не доставляли удовольствия. В молодости Чарльз Дарвин отказался от карьеры врача после того, как присутствовал на операции над рыдающим ребенком. И даже опытные хирурги испытывали облегчение, когда пациенты сбегали из операционной. Учитывая набор колющих и режущих инструментов в арсенале хирургов, не приходится удивляться, что иногда погибали и сами врачи. Как заметил один наблюдатель, «удивляет не то, что пациенты иногда умирают, а то, что хирург еще жив».

Сегодня кажется очевидным, что веселящий газ мог избавить от множества подобных проблем, но по нескольким причинам его не спешили использовать в качестве анестетика. Во-первых, Беддоуз так много наобещал, что даже предположение о возможном обезболивающем действии веселящего газа казалось обманом. Во-вторых, использование этого газа для анестезии требует определенных навыков: в низких дозах он может оказывать возбуждающее действие, что хирургам совершенно ни к чему.

Но это не означает, что о веселящем газе забыли. Как раз наоборот. После заявления Кольриджа и других поэтов о волшебных свойствах этого газа в обществе поднялась волна интереса, и в Европе и Северной Америке газ вошел в моду. Уличные торговцы продавали порцию газа за четверть доллара; богатые люди использовали его вместо вина на званых вечерах. А химики даже обнаружили следы закиси азота в воздухе – микрокайф при каждом вдохе! Чаще всего газ использовали странствующие театральные труппы, и желающие могли подышать газом и начать танцевать, петь или демонстрировать акробатические номера, на радость публике.

Однажды вечером в декабре 1844 г. молодцеватый дантист Гораций Уэллс вместе с товарищем присутствовал на вечеринке в Хартфорде (штат Коннектикут), где дышали веселящим газом. После нескольких порций друзья стали пошатываться и потеряли сознание. Уэллс пришел в себя через несколько минут и страшно удивился, увидев окровавленную ногу своего товарища. Тот, в свою очередь, тоже удивился; он даже не понял, что произошло (позднее свидетели рассказали, что он ударился о кушетку). Самое удивительное, что нога безумно болела, но, пока не закончилось действие газа, он ничего не чувствовал!

Гораций Уэллс – изобретатель наркоза и неудачливый предприниматель

Той ночью Уэллс беспрестанно обдумывал слова своего товарища: под действием газа он не чувствовал боли. На следующее утро Уэллс нашел распорядителя театра и вместе с еще одним врачом затащил к себе в кабинет. Распорядитель приготовил мешок закиси азота. Уэллс подышал газом и уселся в зубоврачебное кресло, откинув голову назад. Его друг как можно быстрее подобрал необходимые инструменты и вырвал Уэллсу беспокоивший его зуб мудрости. Через несколько минут Уэллс пришел в себя и нащупал языком пустое место, где раньше был зуб: «Боль была не сильнее, чем укол иголкой», – с изумлением констатировал он.