Читать книгу "Что скрывает атмосфера, или Как возник воздух…"

На протяжении нескольких недель Уэллс несколько раз испытывал действие веселящего газа в Хартфорде, и результаты показались ему многообещающими. Но Уэллс знал, что основная задача заключалась в завоевании Бостона – главного медицинского центра страны. Поэтому он связался со своим бывшим деловым партнером (и отъявленным мошенником) Уильямом Мортоном.

В юности Мортон оставил школу и нанялся на работу в таверну в Вустере (штат Массачусетс), где был пойман на воровстве. Годами он практиковался в подделке финансовых документов, растратах и почтовом мошенничестве. Он бросил нескольких невест и был исключен из церковной общины. Его изгнали из Рочестера, Цинциннати, Сент-Луиса, Балтимора и практически всех крупных городов Америки. Но его приятная внешность, обаяние и привычка хорошо одеваться обеспечивали ему радушный прием повсюду, где он появлялся впервые.

В какой-то момент Мортон решил начать честную жизнь и нанялся на работу к Уэллсу. Оказалось, что у него есть способности к зубоврачебному делу: в то время дантистам фактически не требовался опыт работы в медицине, а Мортон благодаря своим главным козырям – умению втираться в доверие и приятной внешности – легко устраивал свои дела. Вскоре он открыл собственный кабинет и женился на милой девушке. Но когда Уэллс придумал новый тип золотых коронок и предложил Мортону заняться совместным бизнесом, им овладела старая тяга к легким деньгам. Мортон присвоил и растратил все деньги, которые собрал Уэллс.

Уильям Мортон – изобретатель наркоза и удачливый предприниматель

Уэллс очень хотел найти контакты в Бостоне, а Мортону не терпелось реализовать гениальный план. Каждый день в США и Европе удаляли зубы тысячам пациентов, и Мортон собирался обеспечить закисью азота все зубоврачебные кабинеты. И в январе 1845 г. – прежде чем Уэллс успел подготовиться – Мортон организовал в Главном госпитале Массачусетса публичную демонстрацию.

Операционный театр Массачусетского госпиталя представлял собой небольшой уютный амфитеатр с рядами деревянных скамеек для зрителей. В одном углу стояла мумия, а на стене над операционным столом висели крюки и кольца – чтобы привязывать пациентов.

Уэллс мог бы сделать все эти крюки и кольца ненужными, но судьба распорядилась иначе. Первый испуганный пациент слез с кресла еще до прибытия Уэллса, и его место занял студент-медик из группы добровольцев (по-видимому, в то время практически у каждого человека постоянно болел один или два зуба). Мортон сидел в зале, а подоспевший Уэллс дал студенту подышать газом и начал выкручивать зуб. Мы не знаем достоверно, что произошло потом. Может быть, у Уэллса не хватило газа (обычно молодым людям требуется более сильное обезболивание, поскольку их печень работает активнее). Может быть, он слишком быстро отнял мешок с газом. Может быть, он и вовсе не допустил никакой ошибки: просто некоторые люди слабо реагируют на обезболивание. В любом случае, когда Уэллс выкрутил зуб, студент застонал. Позже, когда студент пришел в себя, он уверял, что ничего не почувствовал – газ сработал! Но было поздно. Как только зрители услышали стон, они закричали: «Жулик! Жулик!» Даже Уильяму Мортону никогда не приходилось ранее улепетывать из города с такой скоростью…

Однако Мортона не так-то просто было остановить. Что такое несколько разгневанных докторов в сравнении с полицией Балтимора или отцом брошенной девушки? Если закись азота не работает в качестве обезболивающего, придется найти что-то получше. Сказано – сделано. Несмотря на полное отсутствие химического или медицинского образования, за год экспериментальной работы он обнаружил другой анестетик – эфир.

На первый взгляд, этот выбор может показаться неудачным: анестетики обычно вводят через дыхательные пути, а эфир при комнатной температуре представляет собой жидкость (он кипит при 34 ^oC). Однако эфир летуч и легко испаряется. Летучесть жидкости зависит от двух факторов – молекулярной массы и полярности. Связь летучести и молекулярной массы понятна. В процессе испарения молекулы из поверхностного слоя жидкости поднимаются в воздух, переходя в газовую фазу, и это происходит тем легче, чем меньше масса молекул (вот почему гимнасты всегда маленькие). Понятие полярности связано с понятием электрического заряда. Целые атомы электрически нейтральны (их заряд равен нулю), но, когда они обмениваются электронами и соединяются в молекулы, они могут приобретать заряд. Например, кислород обычно отбирает электроны у соседних атомов и приобретает отрицательный заряд. А водород отдает электрон и становится положительно заряженным. Полярные молекулы, такие как H₂O, несут на себе одновременно положительные и отрицательные заряды. Из-за этого они менее летучи и дольше остаются в жидкой фазе, чем неполярные молекулы, поскольку положительные и отрицательные участки соседних молекул притягиваются, как магниты. Притяжение молекул в жидкой фазе затрудняет их переход в газовую фазу.

Таким образом, все вещества различаются по летучести, которая в свою очередь зависит от их молекулярной массы и полярности. Неполярные газы, такие как азот и кислород, очень летучи: оба кипят при температуре около –180 ^oC. Напротив, некоторые полярные молекулы, хотя и легче азота и кислорода, остаются в жидкой фазе даже при температуре на несколько сотен градусов выше. Этиловый эфир (C₂H₅—O–C₂H₅) находится где-то посредине. Он тяжелый, в четыре раза тяжелее воды, но имеет очень слабую полярность. Десять атомов водорода практически равномерно распределены на поверхности молекулы, которая из-за этого приобретает положительный заряд. В результате молекулы не притягиваются друг к другу. Если вы выльете на стол стакан воды и стакан эфира, эфир испарится в десятки раз быстрее. А это очень полезное свойство для анестетика.

Мортон ровным счетом ничего не знал об этих свойствах эфира. Но он знал об эфире как о дешевом наркотике*, притуплявшем восприятие, некоем аналоге современной марихуаны. И он стал проверять действие эфира на животных у отца на ферме: на коровах, лошадях, домашнем спаниеле, а также на червях и даже некоторых рыбах*. Результаты оказались интересными, и он купил еще одну партию эфира (у другого аптекаря, чтобы не раскрыть свои планы) и проверил его действие на своем приятеле, удалив ему непрорезавшийся зуб мудрости. И опять удача: приятель проснулся без зуба, не поняв, что все уже закончилось. У Мортона перед глазами уже плясали знаки долларов, и в октябре 1846 г. он организовал еще один публичный показ в Главном госпитале Массачусетса.

Он сделал это с помощью доктора Джона Уоррена, в каком-то смысле истинного героя этой истории. Доктор Уоррен был эксцентричным человеком (бо́льшую часть свободного времени он занимался воссозданием скелета мастодонта), но и самым знаменитым в Америке хирургом. Ему было 68 лет, и он уже вполне мог удалиться на покой. Однако Уоррена всегда беспокоило, что он причиняет боль пациентам, ведь обезболивающих средств тогда было немного. Люди могли напиться до беспамятства или накуриться опиума. Они могли обложить ногу льдом или позволить врачу пилить по живому, пока не теряли сознание от боли. Некоторые врачи практиковали «анестезию контузией»: они натягивали пациенту на голову кожаный шлем, а потом били по нему деревянным молотком (если метод не срабатывал, можно было применить удар в челюсть). Но любой из этих методов вызывал побочные эффекты (кроме очевидных). Например, алкоголь разжижает кровь, повышая вероятность кровотечения. И ни один метод не мог избавить пациента от неприятных воспоминаний об операции.

Большинство хирургов просто принимали боль как неизбежную реальность, как одну из земных проблем. Однако Уоррен не был циником. Он уже вышел из того возраста, когда люди совершают значительные открытия, но не утратил надежды, что сможет каким-то образом сделать обезболивание реальностью. Так что, когда Мортон связался с ним по поводу эфирного наркоза, Уоррен согласился с ним сотрудничать. Местному маляру нужно было удалить опухоль под левой челюстью, и Уоррен велел Мортону явиться ровно к 10 утра 16 октября.

Утром Мортон вдруг запаниковал. Он, конечно же, не возражал, чтобы в мире прекратились страдания, но его главной целью в поиске обезболивающих средств было личное обогащение. Проблема заключалась в том, что этиловый эфир – обычное химическое соединение, которое нельзя запатентовать. А выдавать свой секрет Мортон не собирался. Однако то же свойство эфира, которое делало его хорошим анестетиком, его летучесть, грозило погубить планы Мортона. Эфир обладает стойким сладковатым запахом, причем из-за высокой летучести эфира запах этот достаточно сильный, даже очень сильный. Мортон пытался замаскировать его запахом апельсиновой цедры, но эфир всегда брал верх. По этой причине Мортон, который раньше просто наливал эфир на ткань и подносил к лицу пациента, разработал специальный ингаляционный аппарат, что повышало вероятность получить патент.

Не удовлетворенный конструкцией аппарата, целые сутки перед демонстрацией он конструировал новый – точнее, привлек к этому делу нескольких знакомых с механикой друзей. На рассвете он побежал к мастеру, чтобы закончить аппарат. Новое устройство представляло собой стеклянную колбу с губкой для эфира внутри, а также с несколькими клапанами и трубками для прохождения воздуха. В целом устройство напоминало трубку для курения гашиша. Завершение работы заняло слишком много времени – Мортон выбежал из дома как раз в тот момент, когда пробило десять, и прибыл в госпиталь, не опробовав аппарат.

Воспроизведение первой хирургической операции под наркозом

Подумайте только, какая немыслимая наглость! Человек без медицинского образования, не спавший всю ночь собирался применить малопроверенный препарат с помощью ни разу не проверенного устройства на глазах у самого известного хирурга страны! Сомнения одолевали даже всепрощающую жену Мортона, которая весь день расхаживала взад и вперед по кухне, уверенная, что Мортон убьет пациента и окажется за решеткой. Но как только Мортон взял в руки ингалятор, к нему вернулась уверенность, а на губах вновь заиграла улыбка.

Тем временем доктор Уоррен волновался. В операционном театре собрались зрители. Маляр лежал на столе в носках, накрытый простыней. В 10:10 Мортона еще не было. В 10:20 тоже. Из угла на зрителей глядела мумия. Наконец Уоррен взял скальпель, вздохнул и повернулся к пациенту. Растаяла еще одна надежда. Покрытая красными пятнами опухоль под челюстью мужчины представляла собой вспухшую вену и была так велика, что проросла в рот, и больной мог нащупать ее языком. Удаление такой опухоли нельзя было произвести быстро и безболезненно. Маляр откинул голову назад и приготовился кричать.

Наркоз спас репутацию хирургии. На протяжении многих веков врачи других специальностей называли хирургов мясниками, что несправедливо, но понятно. Изобретение наркоза изменило всеобщее мнение, сделав хирургов героями.

И в этот момент в зал вошел Мортон, распространяя волны обаяния, как эфир распространяет волны запаха. К этому моменту он готовился всю свою нечестивую жизнь. Уоррен обернулся и сухо произнес: «Ваш пациент готов». Мортон улыбнулся и склонился над пациентом со своим ингалятором, ловко манипулируя клапанами. Через пять минут маляр погрузился в сон. «Ваш пациент готов», – сообщил Мортон Уоррену.

Операция продлилась дольше, чем предполагалось, но все прошло превосходно; маляр ни разу не вздрогнул. И зрители, по большей части студенты-медики, которые пришли в операционный театр, не зная, что там будет происходить, позднее вспоминали невероятную тишину. Ни криков, ни стенаний – лишь мягкий звук скальпеля, разрезающего плоть. Этим утром Уоррен и Мортон были почти врагами, но, когда операция закончилась, Уоррен обратился к аудитории с вошедшими в историю словами: «Господа, это не обман». Зрители зааплодировали.

Хирурги скоро поняли, что эфир имеет некоторые преимущества перед закисью азота: он обеспечивал более глубокий наркоз, и подобрать дозировку было легче. Это позволяло врачам проводить более сложные и длительные операции в наименее доступных участках организма.

Даже такой негодяй, как Мортон, был поражен гуманистическим потенциалом эфирного наркоза. В тот день, когда он продемонстрировал возможности эфира, он вернулся домой в четыре часа и застал жену по-прежнему шагавшей по дому с мыслью о том, что супруг попадет в тюрьму. Озабоченное выражение его лица, казалось, подтверждало подозрения, однако Мортон размышлял над тем, что только что произошло, – о начале новой эры в медицине. Он обнял жену без присущей ему развязности и сказал просто: «Дорогая, у меня получилось».

Что у него не получилось, так это выжать из своего открытия хоть немного денег. В течение следующего года он пытался запатентовать идею химического наркоза, но запах эфира может распознать даже самый неопытный химик, и новость вскоре распространилась между всеми врачами и дантистами. В результате никакой другой патент за всю историю не нарушался с такой частотой и с такой легкостью. С тем же успехом Мортон мог попытаться запатентовать воду. Кульминационным моментом было использование эфира американскими военными хирургами во время американо-мексиканской войны. Они ничего не платили Мортону, и это означало, что правительство США нарушало собственное патентное право.

Предчувствуя крах, Мортон обратился к Конгрессу с просьбой возместить ему 100 000 долларов. Несмотря на некоторую поддержку в Палате представителей и в Сенате, все усилия оказались тщетными. Нечистоплотность и непорядочность Мортона вызывали отвращение даже у большинства политиков (в какой-то момент Мортон стал утверждать, что лично давал наркоз 200 000 участникам Гражданской войны, что смешно). Конгресс отклонил просьбу Мортона еще и по той причине, что аналогичных заявок появилось множество*: разные люди утверждали, что идея анестезии пришла им в голову еще до того, как этим занялся Мортон. Например, врач из Джорджии Кроуфорд Лонг во время операции по удалению двух опухолей на спине пациента в 1842 г. использовал для анестезии смоченное в эфире полотенце и так же под наркозом ампутировал большой палец мальчику-рабу. Учитывая эти случаи, Конгресс решил, что Мортон не сделал ничего выдающегося. Мортон продолжал бороться за 100 000 долларов, но заработал инсульт, а в июле 1868 г. сошел с ума во время поездки в коляске по Нью-Йорку (он потребовал от извозчика остановиться у Центрального парка и погрузился в озеро, чтобы «охладиться»). Через несколько дней, когда дело о его правах еще не было закрыто, он скончался в больнице для умалишенных.

Почему же создателем наркоза по-прежнему считают Мортона, если другие люди тоже предъявляли права на это открытие, причем весьма обоснованно? Не является ли это его последним и самым крупным мошенничеством – историческим обманом? Не совсем. Несколько человек до Мортона предлагали использовать наркоз, это правда. Ну и что? Мортон на самом деле применил наркоз на пациентах, и у него, как и в большинстве случаев, все получилось. У Мортона больше оснований считаться создателем наркоза, чем у Уэллса, поскольку – вот дьявольская удача! – его метод работал, а метод Уэллса нет. Оспаривать первенство Кроуфорда Лонга перед Мортоном можно, но следует учесть, что наука не является частным делом. И в каком-то смысле достижения науки чего-то стоят только тогда, когда становятся достоянием общественности. По ряду причин (скромность, неуверенность в себе, обвинения в колдовстве со стороны соседей) Лонг не разглашал свои идеи, и тысячи людей продолжали страдать. Да, Мортон был неприятным человеком, и все, кто его знал, сожалели о знакомстве с ним. Но он нутром чуял, что наркоз нужен. И хотя сам он умер несчастным, в рамках утилитарного подхода – максимальная польза для максимального числа людей – Уильям Мортон, сделавший медицинский наркоз реальностью, облагодетельствовал человечество сильнее, чем большинство живших на Земле людей.

Бывший партнер Мортона Гораций Уэллс скончался при еще более печальных обстоятельствах – был убит, по злой иронии, другим популярным анестетиком той эпохи.

Хлороформ стал применяться в медицине стараниями шотландского врача-акушера Джеймса Симпсона, пытавшегося ослабить боль рожениц. Эфир для этой цели не подходил: он работал слишком медленно и только в высоких дозах, а его запах вызывал у рожениц рвоту. Поэтому Симпсон начал искать альтернативу. Его эксперименты не совсем укладывались в рамки научного метода: он насыпал в стакан с горячей водой самые разные химические соединения, а потом дышал парами, пока у него не начинала кружиться голова. Один историк сравнил его с «нюхающим клей подростком». Друг Симпсона во время завтрака заглядывал к нему, чтобы убедиться, что тот не убил себя среди ночи. Наконец в 1847 г. Симпсон опробовал хлороформ (CHCl₃). Подобно молекуле этилового эфира, молекула хлороформа слабо полярная: бо́льшая часть ее поверхности несет на себе отрицательный заряд. Но молекулярная масса хлороформа примерно вдвое больше массы эфира, и поэтому хлороформ более инертен, чем эфир, и испаряется медленнее. Это позволяет врачу лучше контролировать дозу для ингаляции.

Хлороформ оказался полезен для хирургической практики, но его применение в акушерстве вызывало споры. Одни врачи утверждали, что, если матери не испытывают боли при родах, они не будут привязаны к своим детям. Другие (непонятно почему) полагали, что наркоз каким-то образом превратит боль в удовольствие и роды превратятся в гигантский оргазм. Третьи упоминали о воле Бога, наказавшего Еву за первородный грех. Некоторые даже считали, что нельзя крестить детей, рожденных под наркозом. На подобные высказывания Симпсон отвечал цитатой из Книги Бытия, в которой говорится, что Господь погрузил Адама в глубокий сон, прежде чем вынул у него ребро, – прямая аналогия с наркозом. Все контраргументы против применения наркоза при родах наконец рассеялись, когда Джон Сноу (врач, создавший «холерную карту» Лондона) применил наркоз в 1853 г. при рождении седьмого ребенка королевы Виктории, принца Леопольда. После этого врачи наперебой стали восхвалять свойства хлороформа.

К сожалению, хлороформ – как и эфир, как и закись азота – вызывает привыкание, и самой известной его жертвой, наверное, стал Гораций Уэллс. После неудачи в Массачусетском госпитале он оставил зубоврачебную практику и переключился на другие дела: торговал насадками для душа, вывезенными контрабандой редкими птицами, а также краской для подделки рубинов. В связи с последним родом деятельности он оказался в Париже, где, к его немалому изумлению, в нем признали медицинского гения за ранние работы по анестезии. Король Луи-Филипп пригласил Уэллса на должность королевского дантиста, но тот отклонил это лестное предложение.

По возвращении в США в 1847 г. Уэллс оставил жену и сына и переехал в Манхэттен. Пребывание во Франции вновь пробудило в нем интерес к наркозу. Он приобрел какое-то количество хлороформа и начал проверять его действие на себе. К сожалению, боль от прошлого унижения не прошла, и он начал одурманивать себя хлороформом.

Превращавшийся в наркомана Уэллс связался с бандитами. В январе 1848 г. один из них явился в квартиру Уэллса и заявил, что какая-то проститутка плеснула в него купоросом (серной кислотой) и испортила плащ. Он попросил Уэллса дать ему купороса, чтобы отомстить. Одурманенному наркотиком Уэллсу это показалось справедливым, и он решил лично сопровождать товарища. План мести удался (они прожгли женщине платье), но, когда товарищ предложил продолжить развлечение и отправиться к другой женщине, Уэллс отказался.

Однако идея засела у него в голове, и через несколько дней, опять под действием хлороформа, он схватил пузырек и выбежал с ним на улицу. Встретив двух проституток, он плеснул в них купоросом, испортив платье одной и поранив шею другой. Потрясенный тем, что натворил, он убежал и больше ничего не помнил. Все кончилось тем, что другие проститутки поймали Уэллса и сообщили полицейским, что-де видели, как тот облил кислотой молодую женщину, в результате чего та попала в больницу с изуродованным лицом.

Под огромный залог судья разрешил Уэллсу зайти домой в сопровождении полицейского эскорта, чтобы взять необходимые предметы туалета. Когда полицейский отвлекся, Уэллс взял из ванной комнаты бритвенное лезвие и последний пузырек с хлороформом. Следующей ночью, после воскресной службы в тюремной церкви, Уэллс написал в Коннектикут письмо жене, которая не знала, что он арестован. Уладив дела, он намочил в хлороформе носовой платок и засунул его за щеку, а потом проделал то же самое еще с одним платком. Когда наркоз начал действовать, он взял бритву и перерезал себе бедренную артерию. На следующее утро охранники нашли его мертвым в липкой кровавой луже.

В тот же день один полицейский решил сообщить изуродованной Уэллсом женщине о его кончине. В ближайшем госпитале не оказалось никого, кто походил бы на нее по описанию. Во втором госпитале тоже. То же самое и в третьем. Никто не слышал о женщине, облитой кислотой. Позднее выяснилось, что проститутки всю эту историю выдумали. Это была последняя отвратительная подробность из жизни Уэллса. Он хотел облегчить боль всего человечества, но свою боль так и не смог преодолеть.

Закись азота, этиловый эфир и хлороформ – это индивидуальные соединения. Современная анестезия основана на сочетании нескольких веществ, каждое из которых воздействует на определенную физиологическую функцию. Одни замедляют дыхание, другие парализуют мышцы, третьи ослабляют тревожность или лишают воспоминаний. Мы понимаем механизм действия этих веществ и степень их влияния на артериальное давление, температуру тела и многие другие параметры.

Но в более широком плане наши знания о действии этих веществ весьма ограничены, поскольку мы не знаем, как они влияют на работу мозга. И это пугает. Мы знаем, что анестетики растворяются преимущественно в жировой ткани мозга и, очевидно, каким-то образом подавляют функцию нейронов. Но что дальше? Дело в том, что наркоз нарушает сознание – как бы останавливает его, а мы вообще очень слабо представляем себе, как работает сознание.

Впрочем, последние исследования в какой-то степени раскрывают эту тайну. Одна из неожиданностей заключается в том, что под действием наркоза мозг не просто отключается. Посмотрите на человека, лежащего на операционном столе под глубоким наркозом. Когда хирург делает разрез и говорит «Ой!», барабанные перепонки пациента улавливают звук, и в слуховой зоне мозга регистрируется активность. То же самое относится к восприятию запахов: если хирург с утра не воспользовался дезодорантом, мозг пациента это замечает. Даже под наркозом мы получаем сигналы из окружающего мира.

Однако наркоз влияет на последующие этапы процесса распознавания сигналов. У бодрствующего человека запахи и звуки передаются в другие отделы мозга и стимулируют ответ – «ой-ой-ой» или «фу-фу-фу». У человека, находящегося под наркозом, этого не происходит: стимулы не вызывают резонанса, и другие отделы мозга ничего о них не знают (как сказал бы нейробиолог, мозг получает, но не воспринимает сигналы). Другими словами, наркоз не отключает работу мозга полностью, а лишь прерывает передачу информации между его отделами.

Последние исследования пролили также свет на то, как происходит выход из наркоза. Нам кажется, что наркоз просто «выветривается» и человек постепенно приходит в себя. Однако это не так. По-видимому, мозг переходит из каждого «чуть менее нормального» состояния в следующее ступенчатым образом; таких состояний насчитывается около полдюжины, и каждое длится несколько минут. Ученые знают об этом, поскольку умеют регистрировать активность мозга в каждом из состояний. Под глубоким наркозом основные сенсорные сигналы представляют собой простой набор редких короткоживущих импульсов. По мере выхода из-под наркоза начинается передача информации между отделами мозга, и импульсы регистрируются с более высокой частотой. Затем возникает каскад сигналов, которые не исчезают, а возникают то в одном, то в другом отделе мозга. Сложность сигналов постепенно возрастает вплоть до пробуждения пациента и возвращения его мозга к полноценной активности.

Исследования человеческого сознания имеют практическое значение, в частности, помогают врачам анализировать степень активности мозга у пациентов в состоянии комы и оценивать, в какой степени они еще «здесь». Кроме того, эти исследования могут помочь победить один из кошмаров современной хирургии. Дело в том, что люди иногда просыпаются в процессе операции. Явление так называемого интранаркозного пробуждения наблюдается крайне редко, не чаще одного раза за тысячу операций, но оно весьма неприятное. Пациент может чувствовать, как хирург вскрывает живот, перемещает внутренние органы, отсасывает кровь. Но действие мышечных релаксантов не позволяет ему сообщить о своих ощущениях, и он должен терпеть, иногда несколько часов.

Большинство жертв интранаркозного пробуждения мало что помнят об операции; их воспоминания остаются смутными и нереальными. Но может, хотя и крайне редко, случиться так, что пациент помнит все, включая ощущение боли, и страдает от посттравматических ночных кошмаров, когда кажется, что его вскрывают живьем. Бывало, что это кончалось самоубийством. Лично я не могу представить себе ничего хуже интранаркозного пробуждения (если бы Данте знал об этом явлении, он наверняка включил бы его в описание ада). Понимание переходов между последовательными стадиями бодрствования мозга может помочь устранить этот кошмар.

Не менее важно, что подобные исследования могут разрешить старый философский вопрос о возникновении сознания. Томас Беддоуз и Хэмфри Дэви никого не вылечили с помощью газа, но ведь они пытались еще и понять человеческую психику. Если наркоз действительно помогает постичь глубины человеческого сознания, у нас еще больше оснований для интереса к этим удивительным веществам удовольствия.

Небольшое отступление

LE PÉTOMANE

Метилмеркаптан (CH₃SH) содержится в воздухе в концентрации 0,000001 ppm; при каждом вдохе мы поглощаем 10 млрд молекул (или больше, если кто-то рядом с вами испускает кишечные газы)

Диметилсульфид (C₂H₆S) содержится в воздухе в концентрации 0,00001 ppm; при каждом вдохе мы поглощаем сотню миллиардов молекул (или больше…)

В последних главах мы говорили о том, как газы влияют на нашу физиологию – от дыхания до сознания. Однако вы могли заметить одно очевидное упущение: мы совсем не говорили о кишечных газах. Но больше мы не можем делать вид, что их не существует. Наша книга – о газах и их разнообразии, и ни о каких других газах мы не думаем чаще, чем о тех, которые испускаем сами. Так что вам предстоит расслабиться, признать, что все мы любопытны, и получить удовольствие от рассказа. Жозеф Пюжоль, безусловно, так бы и сделал.

Однажды на южном побережье Франции подросток по имени Жозеф Пюжоль занимался серфингом. В один момент он приготовился пронырнуть под волной и задержал дыхание, как вдруг почувствовал, что его внутренности охватило холодом. С возрастающим ужасом он осознал, что каким-то образом «вдохнул» внутрь себя воду.

Потом вода вышла из его прямой кишки, и он почувствовал облегчение. Он все же пошел к врачу, который посмеялся и посоветовал обо всем забыть. Но мальчик не мог. Он больше не плавал и никогда не рассказывал об этом случае, пока в двадцатилетнем возрасте не пошел в армию. Здесь, в компании молодых парней, он рассказал о случае на берегу. Приятели сочли его историю забавной и попросили повторить эксперимент. Любопытство пересилило страх, и в следующий выходной он отправился к морю и убедился в том, что по собственному желанию может делать себе холодную соленую клизму.

Эта история так и осталась бы лишь забавной историей, если бы в один прекрасный день Пюжоль не осознал, что может проделывать то же самое на воздухе. Сначала он нагнулся вперед так, что почти не мог дышать, потом зажал рот и нос и сократил диафрагму, что привело к выходу воздуха из кишечника. Объем и давление газа напрямую связаны между собой: когда один параметр увеличивается, другой уменьшается. Поэтому расширение брюшной полости неизбежно приводит к снижению давления внутри нее, создавая частичный вакуум. Обычно при расширении диафрагмы воздух проникает в нос и в рот и заполняет легкие. Но поскольку Пюжоль согнулся и зажал рот и нос, воздух проник через другую дверь. Но самое главное, что после этого Пюжоль выпустил газ с нечеловеческой силой. Он испугался – и бросился демонстрировать фокус своим приятелям.

На протяжении нескольких лет Пюжоль отрабатывал «навык», пока не научился испускать газ без остановки на протяжении 10 или 15 секунд. Он обнаружил, что может менять силу и объем испускаемого воздуха, а также издавать «музыкальные» звуки. Он вообще был артистической натурой, любил петь и танцевать. Отработав репертуар в армейских бараках, он отрастил усы и в середине 1880-х гг. вышел на сцену. Он выбрал себе имя Le Pétomane – «любитель попукать».

В 1892 г. он набрался смелости и отправился на прослушивание в знаменитый парижский ночной клуб Мулен Руж. Прослушивание заключалось в том, что он спустил штаны, прочистил «инструмент» водой (он ежедневно ставил себе по пять клизм), а затем исполнил серенаду. Потрясенный импресарио немедленно взял его на работу.

Поначалу зрители не понимали, как следует воспринимать искусство Пюжоля, однако через два года он стал самым высокооплачиваемым артистом во Франции: за некоторые шоу он получал до 20 000 франков – вдвое больше, чем легендарная Сара Бернар. Когда открывался занавес, он появлялся на сцене в черном атласном смокинге, белых перчатках и красном плаще (фрак он надевал отчасти для смеха, отчасти для того, чтобы скрыть потуги). Когда утихали первые смешки, он начинал демонстрацию. Короткий высокий звук рожка – это юная девушка. Блеяние – теща. Робкое чириканье – первая брачная ночь, жуткий грохот – несколько месяцев в браке. Он изображал петуха, филина, утку, пчелу, жабу, свинью и собаку, которой прищемили хвост дверью. Когда он имитировал звуки флейты, публика рыдала. Ближе к концу выступления он покидал сцену и возвращался с торчащей из заднего прохода трубочкой, напоминавшей хвост. На конце хвоста была приделана сигарета. Он закуривал и пускал колечки с двух сторон. В финале он исполнял Марсельезу и задувал свечу с метрового расстояния.