Читать книгу "Славные парни по-русски. Нерассказанная история. Книга 1"

Немного о братве…

Заканчивался 1989 год, начиналась эпоха девяностых, тех самых «лихих», о которых так часто говорят, пишут, снимают документальные и художественные фильмы, но почему-то редко вспоминают о незаслуженно забытых восьмидесятых. А ведь, извиняюсь за тавтологию, девяностые родились в восьмидесятых.

Именно тогда, в восьмидесятые, появилось новое криминальное направление – «пацаны». «Братва». Объединившиеся в бригады молодые парни, вышедшие из легендарных качалок, спортсмены, оставившие большой спорт, бывшие военные и бойцы спецподразделений, да и просто дерзкие хлопцы. Как правило, это были люди далёкие от уголовного мира, и часто их поведение и поступки противоречили исконным криминальным понятиям.

Именно тогда зародились сильнейшие и серьёзнейшие на всём советском, а потом и постсоветском пространстве группировки: «Сильвестровская», именуемая позже «ореховской» (что, по сути, неверно, но так уж прижилось), «солнцевская», «измайловская», «таганская», «бауманская», «медведковская», «гольяновская», «кунцевская», «люберецкая», «мазутка», «кемеровская», «подольская», «ивантеевская», «пушкинская», «деньговская», «тамбовская», «малышевская», «красноярская», «уралмашевская», «свердловские», «донецкие», «казанские» и т. д. и т. п.

Быть «пацаном», «братком», стало престижным. Появился свой кодекс чести, и поступать «по-пацански» было правильным, а поведение, противоречащее этим канонам – «стрёмным», недопустимым. Слово «пацана» незыблемо. Что-то вроде уголовной клятвы «бля буду» или «век воли не видать». Нарушить своё слово для «пацана» это «зашквар» – бесчестие.

За невыполненное обещание с «пацана» могут спросить и наказать его. Например, отнять «нажитое честным трудом» имущество или деньги, избить, покалечить, изгнать из братвы и даже убить.

Шутили, что в каждом дворе теперь есть своя бригада. Примерно так и было. Но мелким бригадам было сложно выжить самостоятельно, и они, как правило, присоединялись к более сильным группировкам или уничтожались. К началу 90-х некоторые группировки по своей численности достигали огромных размеров. Например, «сильвестровская» ОПГ насчитывала порядка 600 бойцов.

Множество мелких, средних, крупных бригад опекали, «крышевали», рэкетировали свои «точки», при необходимости, по приказу, могли объединиться в один мощный кулак, чтобы поддержать своего лидера на «стрелке», разборке, устроить погром на «точках» конкурентов.

В то время такая структура и численность группировок были вполне оправданы. Частный бизнес ещё только зарождался и интерес группировок, в основном, простирался на коммерческие ларьки, торговые павильоны, небольшие магазинчики (больших ещё и не было), легальные и нелегальные рынки всех направлений, кафе, рестораны, спекулянтов, валютчиков. Всё это требовало постоянного присутствия «пацанов». С этих точек они кормились сами и пополняли «общак» группировки.

Да и спорные вопросы, возникавшие между противоборствующими группировками, обычно решались если не словами, то силой, в смысле мышечной силой: кулаками, битами, цепями и прочим подручным инструментом. У кого больше этой самой силы, то есть бойцов, тот и прав.

Почему я всё время про «точки» упоминаю? Потому что, в принципе, коммерция, денежный вопрос, который проходит красной линией через всю криминальную жизнь, составляет её смысл. Вся борьба идет за деньги, «люди гибнут за металл». Ведь где деньги, там и власть.

Не просто складывались отношения у нового криминала с представителями уголовного мира, придерживавшимися патриархальных традиций, которым не нравились формы и методы работы «новичков», способы решения проблем и споров, их независимость, наглость и, пожалуй, главное – отсутствие почтения к старым традициям, авторитетам и «Ворам».

Те пренебрежительно называли нас – новоявленных, стремительно набирающих силу конкурентов, нагло вторгавшихся в их пространство – «спортсменами» и «автоматными рожами», а мы, посмеиваясь, звали их «синими» за зэковские татуировки, украшавшие их тела, ну или «блатными».

Отдельное явление – это кавказские группировки. Чеченские, ингушские, дагестанские. Наглые, сплочённые, а потому сильные. Они жили по своим традициям и законам и быстро набирали авторитет и влияние в Москве и других регионах страны.

Всё чаще между славянскими и кавказскими группировками происходили столкновения и конфликты из-за раздела сфер влияния.

Насколько мне известно, пик конфликта пришёлся на весну 1989 года, когда в столичном парке Сокольники состоялась «стрелка» с чеченцами или «чехами», как мы их называли, на которую по призыву Сергея Ивановича съехались люди из разных славянских группировок Москвы: «сильвестровские», «таганские», «измайловские», «кемеровские», «гольяновские», «люберецкие», «солнцевские», «подольские» и др.

С обеих сторон люди были настроены решительно, многие из них имели холодное и огнестрельное оружие, и «стрелка», извиняюсь за каламбур, закончилась перестрелкой, местами перешедшую в жестокую рукопашную схватку.

Это была первая и, к сожалению, единственная разборка такого масштаба, и дело не в том, кто какие потери понёс, а в том, что славянские группировки, забыв на время о своих неурядицах, смогли объединиться и дать жёсткий отпор «чехам». Многие из участников той баталии достойно проявили себя.

Именно после Сокольников «борцы» стали ближайшими Сильвестру людьми. Понятно, что эта «стрелка» не могла положить конец противостоянию между славянскими и кавказскими группировками – конфликты между ними продолжались ещё долго, впрочем, как и между группировками вообще – но всё-таки это было значительное событие. Авторитет Сергея Ивановича взлетел до небес. Теперь с ним считались и уважали его не только славянские, но и кавказские группировки. Поистине он стал королём преступного мира Москвы, который мог диктовать свою волю и уголовным патриархам.

Конечно же, появление на поле криминала новых игроков не могло пройти незамеченным для стражей правопорядка, и они пристально следили за тем, как молодые, энергичные бригады набираются опыта, разрастаются, превращаются в значительную силу, с которой уже нельзя было не считаться.

Фельдман, Магидс и «ограбление века»

1990 год был богат на события, и не только те, которые изменили криминальный мир Москвы, открыв эпоху кровавого передела, и ставшие ступенью, позволившей войти нам в ближайшее окружение Сергея Ивановича, но и события не столь глобальные, однако не менее важные для меня.

Весной 1990 года освободился из заключения Ян Фельдман, отец моего приятеля из числа «золотой молодёжи», обитавшей в нашем кафе на ул. Костякова – Фрэда.

Ян отбывал солидный срок то ли за кражу, то ли за спекуляцию антиквариатом, в том числе и иконами. Человек неглупый и обладавший серьёзными связями, сумел досрочно выйти на волю «по актировке» (состоянию здоровья), провалявшись какое-то время в «дурке» и получив инвалидность.

Аферист по натуре, очутившись на воле, он, конечно же, взялся за старое. На этот раз он собирался провернуть какое-нибудь крупное дело, которое обеспечило бы ему безбедное существование за границей до концадней.

Навестив своих старых приятелей, имевших отношение к искусству, и пообщавшись с информаторами, он наметил цель – коллекцию картин некоего Магидса – и стал планировать ограбление.

Для осуществления задуманного ему нужна была команда, и когда он поинтересовался у сына, нет ли у того на примете подходящих людей, Фрэд назвал меня.

В один из дней Фрэд привёл отца в кафе на Костякова выпить по чашечке кофе, а заодно и познакомить его со мной.

Ян – высокий, сильный, хорошо одетый импозантный мужчина – произвёл на меня весьма благоприятное впечатление. Похоже, что и я на него тоже, так как через пару дней тот пригласил меня к себе домой для серьёзного разговора.

Помимо меня, на встрече присутствовал Женя Токарев – человек Яна, с которым он познакомился в колонии, где оба отбывали срок, а потом вместе лежали в «дурке». Женя уже имел опыт в подобной «работе» и тоже должен был принять участие в ограблении.

Ян в общих чертах обрисовал мне суть дела и, назвав сумму, которую готов выплатить за сделанную работу, поинтересовался, готов ли я в ней поучаствовать.

Предложение показалось мне весьма заманчивым, и я согласился.

Мы принялись за обсуждение предстоящего дела. У Яна и Жени уже был набросан какой-то план, но он явно никуда не годился, и тогда я взялся сам за подготовку операции.

Виктор Магидс

Магидс проживал в районе Трёхпрудного проезда в семиэтажном доме сталинской постройки. Его квартира, находившаяся на пятом этаже, была оборудована сигнализацией, двойной входной дверью и решётками на окнах, казалась неприступной крепостью.

Я несколько дней наблюдал за жильём коллекционера, разглядывая его в бинокль с соседнего здания, изучал распорядок дня Магидса, обследовал прилегающие к его дому дворы и близлежащие переулки на случай отхода, и проконсультировался со специалистами по сигнализациям.

Каждое утро в один и тот же час Магидс выходил из квартиры и следовал в город по своим делам. Я решил, что проникнуть в квартиру проще всего будет при выходе из неё коллекционера. Дело в том, что сигнализация в квартире включалась в тот момент, когда затворялась внутренняя дверь. Но расстояние между дверьми очень маленькое и хозяин просто физически не может закрыть её, не открыв сначала внешнюю, т. е. на какое-то время обе двери остаются распахнутыми. В этот момент и нужно «входить», главное – сгоряча не захлопнуть внутреннюю дверь, чтобы не включить сигнализацию. План незатейливый, но вполне рабочий. Да и время для проведения акции самое оптимальное, так как жильцы подъезда к этому часу уже уезжают на работу, и мы никому не будем мозолить глаза.

Для осуществления задуманного мне нужен был ещё один человек. Серёга Ананьевский в то время готовил к очередным соревнованиям сборную и не мог принять участие в налёте. Тогда я привлёк к делу своего младшего брата Сашу.

Я посвятил подельников в план налёта, и мы пару раз выехали на «точку», чтобы сориентироваться на месте, приглядеться. Роли были распределены, и каждый чётко знал, что ему надлежит делать.

Итак, 27 июля 1990 года. На акцию мы шли втроём: я, Саша и Женя Токарев. На всякий случай я взял с собой ствол. Стёпа – друган Фрэда Владимир Степанов – на своей машине доставил нас на место и должен был дождаться нашего возвращения, чтобы увезти оттуда после ограбления.

Мы облачились в спецовки, чтобы походить на работяг, которых немало бродило в округе, и незадолго до предполагаемого времени выхода Магидса из квартиры расположились на лестничной площадке между пятым и шестым этажами. Изображая выпивох, разложили, для антуража, на подоконнике водку и закусь. Стали ждать.

Услышав возню с дверными замками в квартире Магидса, Женя благоразумно собрал в сумку бутылку водки и закуску, и мы спустились на пролёт ниже и встали рядом с квартирой коллекционера, укрывшись за стеной. Натянули на лица вязаные шапочки с прорезями для глаз. Как только дверь приоткрылась, я вышел из укрытия и оказался лицом к лицу с Магидсом. Он замер от неожиданности, а я тут же сильно ударил его в челюсть. Тот рухнул как подкошенный, ввалившись обратно в квартиру. Я метнулся следом и навалился на коллекционера, чтобы он не успел ничего предпринять. За мной в квартиру влетели Саша и Женя, закрыв за собой только внешнюю дверь. Магидс ещё не успел очухаться, а мы его уже связали. Первая часть операции прошла «без шума и пыли».

Женя Токарев

Зная из рассказов «бывалых», что хозяева подобных квартир часто устанавливают тревожные кнопки в ванных комнатах, куда их традиционно почему-то запирают налётчики, мы положили связанного коллекционера на пол посередине обширной гостиной, а на голову ему натянули шапку, чтобы он не мог нас видеть.

Начался второй этап операции. Я вышел из квартиры и спустился во двор. Пройдя на соседнюю улицу, где, согласно плану, в своей машине меня ждал Ян, подал ему знак, что «путь открыт», и проводил его в квартиру Магидса.

Стены квартиры коллекционера были увешаны картинами, словно в музее, а дорогое убранство его жилища и мебель ещё больше подчеркивали это сходство.

Пока Саша приглядывал за Магидсом, Ян выбирал картины, указывая на них пальцем, а мы с Женей снимали их со стен и складывали в кабинете. Потом мы втроём вынимали их из рам, снимали с подрамников и, скручивая, укладывали в принесённые с собой тубусы. Всё это делалось молча, без слов. Общались лишь жестами.

Вместе с картинами прихватили какие-то антикварные безделушки и наличные деньги, которые смогли отыскать в квартире.

Без суеты вышли из квартиры, закрыв за собой внешнюю дверь, и спустились на лифте вниз. Пройдя дворами к автомобилю Яна, и по пути избавившись от верхней одежды, погрузили в него добычу. Ян уехал, а мы втроём с Сашей и Женей отправились к месту, где нас должен был ждать Стёпа, но там его не оказалось! Не теряя времени, мы, пройдя переулками на Большую Садовую улицу, поймали такси и, сделав несколько пересадок и разделившись, по одному добрались до дома Яна.

Через некоторое время нарисовался Стёпа. На закономерный вопрос, почему его не было на месте, он ответил, что ждал, в точности следуя инструкциям. Но нас долго не было, и он отъехал к ближайшему телефону-автомату, чтобы позвонить Яну и узнать, всё ли нормально. Яну, естественно, он не дозвонился и вернулся на место, и оставался там, пока, спустя час-полтора, по улице мимо него не промчались несколько милицейских машин с мигалками и сиренами. Лишь тогда он покинул пост. Врал, наверное. Поди свалил оттуда, как только привёз нас на место.

Операция, не считая стёпиного косяка, прошла без сучка и задоринки.

На утро все СМИ взахлёб рассказывали о дерзком налёте, называя его самым крупным ограблением за послевоенные годы и оценивая стоимость похищенных произведений искусства в 9 миллионов американских долларов. К тому же оказалось, что коллекция Магидса находится под эгидой Фонда М. С. Горбачёва. Да… Резонансное вышло дельце.

Впоследствии ему был посвящен аж двухсерийный, но полный неточностей документальный фильм знаменитого цикла «Криминальная Россия» – «Роковая коллекция».

В «выдающемся», основанном якобы на реальных событиях, творении продюсера Алексея Пиманова – сериале «Банды» (снятом по воспоминаниям Алексея Шерстобитова по прозвищу «Лёша Солдат», который любезно поделился ими с популярным ведущим программы «Человек и закон»), этот эпизод – ограбление коллекционера Магидса – тоже отражён, правда, в весьма исковерканном виде.

Те, кто видел этот «шедевр», очевидно, помнят, как Ося (то есть я) в исполнении актёра и режиссёра этой «клюквы» Сергея Гинзбурга, коварством втянул благородного Лёху Солдата (которого в сериале играл Владимир Епифанцев) в эту «грязную историю», сделав того невольным соучастником разбоя, а затем и убийства стариков – владельцев коллекции.

Хочу заметить, что в 1990 году, когда было совершено это ограбление, мы не только не были знакомы с Шерстобитовым, но даже и не подозревали о существовании друг друга.

В ту пору Алексей Львович, будучи кадровым офицером, доблестно охранял покой советских граждан и обеспечивал безопасность важных для страны грузов, так как проходил службу в Управлении специальных перевозок МВД СССР (а отнюдь не в милиции, как может показаться из пимановско-гинзбургской «нетленки»), никакого отношения к налёту на квартиру Магидса не имел и о преступной стезе даже не помышлял.

Да и коллекционера никто не убивал и даже не причинил ему сколь-нибудь серьёзных телесных повреждений. Смею вас заверить, что он благополучно скончался в своей постели несколько лет спустя по естественным причинам.

Словом, продюсер Пиманов (документалист по сути) и режиссёр Гинзбург походя «прилепили» своему герою Лёхе Солдату, а заодно и мне, парочку особо тяжких преступлений, в том числе умышленное убийство, за которое, согласно статье 102 действовавшего тогда УК РСФСР, грозило наказание вплоть до смертной казни.

Уже не раз кто-нибудь при встрече говорил мне, что смотрел о нас, о нашей группировке, сериал, имея в виду «Банды».

Так вот, этот сериал не про нас, и вообще ни про кого. Это просто фантазия документалиста Пиманова и Гинзбурга и к нам, равно как и к реальным событиям, сериал никакого отношения не имеет.

Такое вольное обращение с фактами и материалом, полученным от Алексея Шерстобитова, было бы простительно папаше Дюма, но не ведущему программы «Человек и закон». Невольно закрадывается сомнение: стоит ли вообще серьёзно воспринимать передачу Пиманова, или следует относиться к ней как к мультфильму «Следствие ведут Колобки»?

Впрочем, вернёмся в 1990 год. Мы своё дело сделали, и дальнейшая судьба картин нас не касалась. Ян расплатился с нами сполна. Часть этих денег – долю – я отдал Серёге Ананьевскому. Так было принято, ведь мы партнёры. В придачу к «гонорару» Ян «наградил» меня револьвером системы Наган одна тысяча девятьсот тридцать какого-то года выпуска в идеальном состоянии и коробкой патронов к нему.

Наши деловые отношения с Яном на этом не закончились. Месяца через полтора после ограбления Магидса он обратился ко мне с просьбой помочь его товарищу – насколько я помню, его звали Мурат – взыскать должок.

Мурат был хозяином, т. е. директором или заведующим – не знаю, как правильно – большой плодоовощной базы на юге Москвы. Водитель фуры, который должен был доставить арбузы, по пути втихаря продал часть груза, и теперь надо было убедить его возместить недостачу в денежном или материальном эквиваленте.

Мурат был убеждён, что денег у водилы при себе нет, и лучший вариант это забрать у него машину – здоровенный «МАЗ». Конечно же этот «МАЗ» стоит гораздо больше, чем недовезённые арбузы, но на то и расчёт: водила сам найдёт деньги, чтобы оплатить долг и выкупить свой грузовик. Ну что ж, грузовик так грузовик. Тем более что за работу Мурат готов был щедро заплатить.

Отыскать в Москве иногороднего дальнобойщика, в общем-то, не сложно.

Они, как правило, кучковались либо у мотеля «Можайский» на Минском шоссе, либо у мотеля «Солнечный» на Варшавке. Но пытаться отнять там, среди нескольких десятков водил, у него машину чревато большими проблемами. Дальнобойщики парни дружные, своих в обиду не дают и могут дать жёсткий отпор любому. Значит, надо было выманить должника в какое-нибудь укромное местечко.

Специфика работы дальнобойщиков такова, что они стараются не гонять машину порожняком и часто сами ищут попутный груз. Для того чтобы перевозка выглядела легальной, у них имелись чистые бланки накладных и путевых листов с необходимыми печатями, а также машинки для опломбирования фуры. Водители имели свой интерес в таких перевозках – процентик от стоимости товара – и с радостью шли на выгодную сделку.

В системе таких перевозок участвовали и гаишники, и обэхээсники, и торгаши, и водители-дальнобойщики. Она сетью покрывала всю страну и была, фактически, легальной.

Наш должник проживал в Сочи и собирался ехать домой. Сигареты очень выгодный и предпочитаемый дальнобойщиками груз. На курортах Краснодарского края особенно ценились болгарские сигареты, и гружёные этим товаром фуры, следующие на юг, были обычным явлением. На этом я и решил сыграть.

Но прежде чем разговаривать с водилой, необходимо было подобрать место, куда его выманить. Такое нашлось на Киевском шоссе, километрах в пятнадцати от МКАД. На территории бывшего колхоза. Там был неплохо сохранившийся ангар, вполне пригодный для скрытой от посторонних глаз перегрузки левого товара.

По настоянию Яна к делу снова привлекли Стёпу. Видимо, Ян никак не мог поверить в то, что Стёпа отъявленный трус, и решил дать ему шанс реабилитироваться за косяк в деле Магидса. Впрочем, на роль торгового агента по сбыту нелегальной партии табака он подходил идеально.

Мы нашли нашего водилу у мотеля «Солнечный», предложили ему доставить в Сочи большую партию болгарских сигарет.

Немного поторговавшись, сошлись на том, что завтра мы отгрузим ему товар. По доставке груза он получает по 1 копейке с каждой пачки сигарет (Мурат сказал, что это нормальная цена).

Наутро Стёпа не появился. Пришлось действовать одному. До мотеля «Солнечный» добрался на такси, но ни водилы, ни его грузовика на месте не оказалось. Вот чёрт! Как быть? Стал ждать. А что ещё делать? Минут через 30–40 примчался должник на своём «МАЗе». Довольный, сияет как медный чайник. Забираюсь в кабину, и мы едем к месту погрузки. По пути водила рассказывает мне о причине своего опоздания.

Оказывается, он с дружками-дальнобойщиками решил наказать некоего директора плодоовощной базы за то, что тот не доплатил ему за доставку арбузов. Ворвавшись к нему в кабинет, они поставили его под стволы (Да-да! Как, снисходительно ухмыляясь, пояснил мне водила, он всегда имеет при себе ствол), выгребли у «охамевшего барыги» все деньги из карманов и сейфа, надавали ему «лещей» и закрыли в холодильнике. Пусть знает, редиска, как обманывать дальнобойщика!

Слушаю его и понимаю, что он говорит о Мурате. Блин! Вот так дела! Ну что ж, думаю, тем более надо вывозить водилу, спасать Мурата.

Под курткой, в наплечной кобуре, у меня висел ПМ и два магазина к нему. В портфеле, набитом какими-то бумагами, который я носил, чтобы походить на торгаша, лежала крепкая увесистая дубинка и несколько кусков капронового шнура. За поясом, в чехле для скрытного ношения, нож. Отобьюсь, если чего.

Доехали до места погрузки. Улучив момент, пока водитель сдавал задом фуру к ангару, я вынул из портфеля дубинку, и как только машина остановилась, сильно ударил его этой дубинкой по затылку. Водила уткнулся головой в баранку. Готов! Открыл водительскую дверь и вытолкнул его наружу, и следом выпрыгнул сам.

Пока тот ещё не совсем очухался, связал ему руки и ноги.

Обыскал. Документы, бумажник, ключи, перочинный ножик… Достаю ствол, приставляю к его колену, спрашиваю:

– Оружие где, лишенец?

Тот, чуть не плача, клянётся, что оружия у него нет, так, для форса, пуху на себя накидывал. Оказалось, что и про Мурата тоже вымысел. Пытался придать себе веса в моих глазах. Выдал желаемое за действительное. На самом деле бухал всю ночь с приятелями, потому и на встречу опоздал.

Машину я всё-таки обшарил, но оружия не нашёл. А может, плохо искал?

Скоро появился Ян вместе с Муратом и шофёром для того, чтобы отогнать фуру.

Вот вам должничок, вот вам грузовичок. Получите, распишитесь. Вернее – расплатитесь.

Больше поработать с Яном мне не довелось. Реализуя картины из коллекции Магидса, через некоего «Яна Красного», часть их он переправил в Европу. Когда картины прибыли на место, Ян вылетел в Брюссель. Через несколько дней из Бельгии пришло сообщение о смерти Яна Фельдмана. Тело его было обнаружено в номере отеля, висящее в петле. Полиция посчитала, что это было самоубийство. Ни картин, ни денег при нём не оказалось, хотя перед тем, как выехать за рубеж, он продал несколько принадлежавших ему московских квартир и все вырученные за них деньги взял с собой.

Труп Яна привезли в Москву и похоронили на одном из столичных кладбищ.

После смерти отца Фрэд по приглашению близкой подруги Яна Натальи Грундтман на полгода уехал в Германию. Уезжая, он оставил мне ключи от своей квартиры, чтобы я мог ей пользоваться. Я пользовался.

История с картинами, к которым я, казалось бы, больше не имел отношения, для меня, однако, не закончилась и ещё несколько раз, так или иначе, коснулась и меня, и моего брата.