Текст книги "Тритон"
![](/books_files/covers/thumbs_240/triton-264552.jpg)
Автор книги: Сергей Калашников
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]
Сергей Борисович Калашников
Тритон
Книга стихов
Тритон, в греческой мифологии морское божество, сын Посейдона и одной из нереид Амфитриты. Тритонами также называются морские миксантропические существа, резвящиеся и дующие в раковины, сопровождая Амфитриту и Посейдона.
Мифы народов мира. Т. 2. С. 526
«Чешуеблещущий тритон…»
Чешуеблещущий тритон,
дитя беспечной Амфитриты,
подкожной оторопью волн
мы с чуждой бездной перевиты.
Там нереид немолчный хор
и муз проворных хороводы
пронизывают до сих пор
двоякую твою природу.
А здесь, на хрупчатом песке,
мои пересыхают жабры.
И жилка вздулась на виске,
еще трепещущая – как бы.
Но, свой треножник волоча
по этим гибельным просторам,
со внутренним слезоточа–
щимся не разминуться морем.
И не перенырнуть никак
его до самой подноготной.
Но, чтобы ожил известняк,
и искры хватит водометной.
19.08.2000
Сарматская ночь
«…А окна выходят в сарматскую ночь…»
…А окна выходят в сарматскую ночь.
Не мстить же теперь неразумным хазарам
за мрак этот здешний, что не превозмочь
и с ног не свалить богатырским ударом;
за этот рассыпчатый хрупчатый наст,
за местное время, застывшее в башне;
за то, что залетный водила обдаст
растоптанной ржавою жижей вчерашней;
за реку, промерзшую с рыбой до дна,
за окаменевшую поступь подошвы,
за гулкую землю глухую: она
не помнит под снегом о собственном прошлом;
за воздух граненый – стаканом стоит,
наполнен прозрачною мглою до края;
за этот дремучий и стрельчатый вид
ветвей, сквозь которые, колко моргая,
татарские звезды раскосо язвят
и, крошевом мелким присыпав дорогу,
слезятся всю ночь по пути в каганат —
но все же тускнеют к утру понемногу.
28.01.2000
«Над нами гроздьями цветут…»
С. Васильеву
Над нами гроздьями цветут
кромешных ангелов соцветья.
И если быть счастливым тут
нельзя – согласен умереть я.
Но даже обморочный рай
прилежной требует сноровки.
И потный мечется трамвай
от остановки к остановке.
Вот наливаются глаза
звезды, клонящей к суесловью,
не выплывающей из-за,
а рушащейся к изголовью.
Ее сосущие лучи
врастают в илистую лужу.
И отражения почти
что выбрались уже наружу.
А ты вошел в нее на треть
так безнадежно и подробно,
что ни за что не умереть —
кромешным ангелам подобно.
Сентябрь 1999
Другие сны
Б. Рыжему
Здесь мелкого сна рубежи
блюдут безуспешно снадобья.
Квартира тиха, ни души.
Лишь в ванной глядят исподлобья
да с бритвой в руке – зеркала,
но лезвие лампочки жжется.
Глядишь – и вот-вот из угла
гость выйдет, по дому пройдется.
Пусть бродит… Подкожную ртуть
уже обезвредить не надо.
И если не стоит заснуть,
то с пачкой табачного яда.
Уменьши ее на одну
двадцатую собственной смерти,
а после – к чугунному дну
иль газовый пробовать вентиль.
А что остается жильцу
один на один с бечевою,
которой – к его-то лицу! —
не сделаться не бельевою?!
04.02.2001
«…и все казалось мне в ночи…»
…и все казалось мне в ночи,
к которой руку не приложишь,
что близко двери и ключи —
и рад бы выйти, да не можешь;
что мог бы душу положить,
не обмотавшись полотенцем…
Но снова надо как-то жить,
еще раз никуда не деться…
Температурить и хандрить,
внушая честные уроки
каким-то отморозкам, быть
приветным, обивать пороги
контор, чтобы семью взаймы
не поимело государство:
квартплата выросла, а мы
поиздержались на лекарство.
Не то что в петлю – и с концом,
но как-то их сводить все гаже.
Еще раз мог бы стать отцом,
на чье вот счастье, кто подскажет?
И Волга рядом – с головой
бы в многоклеточные чащи.
Но только я пока живой
все реже, реже, чаще, чаще.
21.01.2001
Ночные кошмары
1«Все эти хожденья и шлепанье тряпок…»
2
Все эти хожденья и шлепанье тряпок
в ночном коридоре в начале второго
за дверью. Ну, надо ж так было наляпать!
Не сосредоточиться, честное слово.
Курить невозможно – балкон позавешан
какими-то тряпочками, лоскутками,
заставлен коробками. И перемешан
разреженный воздух с густыми парами
и стирки, и жарки. Орущие дети.
Стучанье ножа, громыханье посуды —
как будто другого найти в целом свете
они не могли себе места! Откуда
все это взялось?! А обида? а злоба?
Еще говорят, что иная основа
у жизни, другая как будто утроба…
Но кажется, что и она бестолкова.
09.10.1999
«О, это ночное брюзжанье и бденье…»
О, это ночное брюзжанье и бденье…
Под лампою непроходимо темно.
И как разглядеть его – стихотворенье?
Меня самого уж найдет ли оно?
Никак не выводится нужное слово.
Безволен в жилище разлившийся мрак
кромешный. Так вот она – жизни основа!
Я выронил ручку. Найти ее как
в петлистом, скрипучем,
каменноугольном —
ни вспомнить подробно его, ни забыть
на добрую память —
мешке добровольном?!
И там обрывается почерка нить…
Весна 2000
«Куда там вяземский халат!..»
Куда там вяземский халат!
В своем протертом до проплешин
от ворота до самых пят
пальто; в похожей на скворечник
усадьбе десятиметровой,
где ежегодный твой доход
ничтожен столь, мелкорублевый,
концы с концами, что вот-вот
ты не сведешь; со всем семейством
угрюмым и полусвятым;
своим поддельным компанейством
за рюмкой и глотая дым, —
когда ты тащишься под вечер —
еще не мертв, уже не жив —
до дома, под язык вложив
таблетку, и сказать-то неча
на «как пройти?» и «сколько время?»
любому встречному в ответ —
– А закурить? – Ах, нет! – и в темя…
Халата тоже, кстати, нет.
11.12.1999
«…и тянешься к форточке воздух…»
…и тянешься к форточке воздух
лизнуть, и на гландах ангины
висят виноградные гроздья
да горечь целебной малины.
А ртутная скачет линейка,
и кажется, будто под домом
трамвайная узкоколейка
грохочет молочным бидоном.
Но Кто-то огромный и добрый
целует в горячие веки,
как будто вот-вот – и с утробой
простишься своею навеки.
20.07.2000
Предположение
В тот день, в который Йозеф К.
недораспробовал свой завтрак
и Пушкин выводил, что «ах, как
напрасна жизнь и далека»,
вам дверь откроет фройляйн Эльза,
чья плотоядная душа
распахнута почти донельзя —
но до чего как хороша!
А после в яме котлована,
второй сворачивая штоф,
твердить «убог мой дар» упрямо
поверх разросшихся голов.
И дальше в искреннюю темень
нетвердой поступью ступя,
вдруг воспоследовать за теми,
что заждались давно тебя.
29.01.2000
«На третий выкарабкиваюсь я…»
На третий выкарабкиваюсь я,
и кажется, что тащишься гурьбою
с самим собой. И собственным дыха–
нием захлебываюсь я перед Тобою.
Стучит в ушах. Архангелов размах
мерещится цветными плавниками.
И падает куда-то в пах
и ухает почти в гортани – камень.
Теперь – куда? Осевшее нутро.
Смеркается. По-мартовски рассыпчат,
как черный снег, язык во рту. И то,
что я и есть, что из меня же вычтет
в халате белом человек – к стене —
тупым ланцетом – потно прислонилось —
и грубым швом заштопает – и не
пока еще оно остановилось.
20.12.2002
Письмо отцу
Твой темперамент позволил Тебе сочетать
изобретательность и беспомощность
в личной жизни.
Ты требуешь силы и ловкости —
я возвращаю стыд.
Твои заповеди – уроки хороших манер
за столом в гостях. Ведь кто-то буквально
их понял и больше не ест свинину —
руками.
Или Твоя телесность: она везде,
а я как маленький мальчик Кафка.
Помнишь, как я скулил?
Но Ты научил словам —
не помню, какое же было первым.
Потом Ты медленно устранился.
Я слышал, что у Тебя неврозы, а сердце —
гласит скороговорка – нужно беречь.
Ты больше не куришь, но, согласись,
без дыма
нет и огня. Ты больше не пьешь вина,
но я знаю, где спиваются за Твое здоровье.
Что, разумеется, не упрек, а – факт.
Ты постарел, путаешь дело и человека:
дело сбивает с толку, человек раздражает слух.
От Тебя теперь часто слышно:
«Поступай как знаешь, ты —
совершеннолетний».
Мы обоюдно беспомощны – Ты и я.
Стало быть, по образу и подобию… Видишь,
я не очень хороший, но все-таки честный сын.
Да и Ты, согласись, сохраняешь
мне жизнь (лишая
ее тем самым смысла), хотя
мог бы стать отчимом или тестем.
И поэтому, чем старше я становлюсь,
тем больше занимаюсь самооплакиванием,
заботами о самом себе.
Зачем Тебе мое сочувствие или помощь?
Или, скажем, признательность? Все это
слишком шумно, немножко нелепо, похоже
на эсперанто – а я стесняюсь Тебя тревожить
суетным чувством счастья.
В детстве я хотел быть похож на Тебя,
но восхищаться Тобою мне помешала —
робость.
Как и мне, Тебе свойственна необязательность:
Ты везде и нигде, и пастух и стадо,
дождь в аквариуме, ветер в осеннем поле.
Но иногда я поглядываю наверх, в то
место, где предполагаю Твое присутствие —
и, поверь, без корыстного интереса: просто
чтобы встретиться, что ли, взглядом —
преданным, как у собаки. Но теперь
Тебя чаще встретишь в газете (раздел
рекламы); размер дивидендов
и котировки акций,
сотрудничество на выгодных условиях —
все это
не предприимчивость, а девальвация. Но,
в отличие от меня, для Тебя
не имеющая убийственных последствий.
Ты по-современному беззаботен.
Я же – нет. Я, можно сказать, женат.
И удачно. И даже готов к отцовству.
Хожу на рынок и не смущаюсь кухни,
учусь не жалеть себя, хотя пока
это похоже на самоутверждение
за чужой счет.
Теперь я все больше кругом виноват,
даже с глазу на глаз – и я стал избегать
всего, что хотя бы отдаленно
напоминает мне о Тебе, стал уклонистом.
И если стишки – пускай и ложный,
но выход,
то я убит при попытке к бегству.
Наконец, это мое письмо
для Тебя лишнее беспокойство.
Но только здесь Ты и сохранился.
Надеюсь, что
чистописание тоже включают в счет.
Итак, за Твое – все еще хоть куда! —
здоровье. Думаю, скоро увидимся. Без
обратного адреса. Главпочтамт.
До востребования.
15-19 августа 1998
«Но не горжусь семейным сходством…»
Но не горжусь семейным сходством
ни с матерью и ни с отцом.
Мы пробавляемся сиротством
меж тех, с кем ближе всех живем.
Прости, жена! Ты тоже мужа
все время просишь не о том.
Он – высыхающая лужа,
но догадаешься потом.
А всех жалчее детство сына.
Расти, беспечное дитя.
Я вас любил, урод, скотина,
ничем обидеть не хотя.
20.07.2000
«За стенкой плачут чьи-то дети…»
А. Леонтьеву
1
2
За стенкой плачут чьи-то дети,
свои – сопят себе в кровати.
Не потому ли, что на свете
ты всех, наверно, виноватей.
Нет, не несчастней, а – счастливей,
но вытерпеть умей и это.
Быть простодушней, говорливей
не слишком трудная примета.
3
Не потому ль, что этот город
засел в обугленных печенках,
что он продолговат и вспорот…
А эта ржавая речонка,
что даже не впадает в море,
волной волну переминая
и ни о чем с собою споря —
не протекает здесь иная…
4
Ведь поощряют жаркий опыт
крупнопанельные строенья.
Не потому ль, что праздных хлопот
милей стократ стихотворенье.
Не потому ли, что отсюда
рукой подать до Роттердама.
На шутку так похоже чудо,
и эта улица – на яму.
5
Вынашивай сердечный приступ
за куревом и хлебом с водкой —
такой же радостной и быстрой,
как стих, рожденный носоглоткой.
Не потому ли, что измена
себе и дару – невозможна
(неисчерпаемая тема,
но все же будем осторожны).
И в жизни нет таких трагедий,
которые не станут проще…
Вот Кушнер на велосипеде,
и жидкий скверик, дождик тощий…
Не потому ли, что не важно,
какой сегодня день, какая
погода ласково и влажно
листве свежайшей потакает…
11.04.1999
«…А вот обращения к раю и аду…»
…А вот обращения к раю и аду,
в стихах попадаясь то порознь, то вместе,
смущают меня, вызывают досаду.
И дело не в том, что в означенном месте
нам всем оказаться придется в итоге —
по собственной воле скорей,
чем невольно —
они не о жизни, они не о Боге,
а сами в себе и собою довольны —
зиянья, лакуны, пустоты, проколы,
которых не в силах заполнить живущий,
читающий, пишущий, их протоколы
послушно и точно как будто ведущий.
04.11.1999
«Вот стол. Окно. За ним – деревья…»
Вот стол. Окно. За ним – деревья
вросли в окученное небо.
И кажется, что сам теперь я
пророс – противиться нелепо —
в него, с самим собою споря
меж этих обморочных строчек.
И тонкой разницы меж горем
уже и счастьем среди прочих
трудов не вижу я, вслепую
перебирая то и это,
пока не требуют такую
жизнь беспричинную к ответу;
пока нездешняя всей кожей
прохлада чувствуется, что ли…
Стихами обернулась, боже!
А если так, не все равно ли
куда нам плыть?!
Куда угодно!
В любую сторону, покуда
попутный ветер и свободно
слова подобраны для чуда!
24.02.2000
Голландский пейзаж
Набеги облаков – на зрителя – из рамы.
Дорога ли, река – стремящиеся вдаль.
Картинка проросла из монохромной гаммы.
Расправленный ландшафт с ней справится
едва ль.
Истоптанный снежок. Лед – под ногою —
стоек.
И зренье уж давно дыхания ровней.
Как время убежать от собственных построек —
избавиться пейзаж стремится от людей.
Из комнаты пустой, бессонной и отвесной
уже рукой подать до сумрачной звезды.
Собаками в снегу подобраны следы.
Разверзнется вот-вот белесый рай словесный…
Январь 1998
«Отхватим зиму в старой куртке…»
Отхватим зиму в старой куртке
среди пятиэтажных стен,
глотая кофе и окурки.
Еще не худо. Не совсем.
Не спи. Не спится. Сну покуда
не разжимай надежных век.
Там черная стоит остуда
на белой – скатерти – как снег.
Хрустит надкушенная ветка
морозцем, словно карамель.
В соседнем лестничная клетка
зияет доме, и котель–
ная трубит, трубит. Светает,
но как-то как бы изнутри.
И на бумагу облетают
уже снежинки: раз, два, три…
Из крана капает водица,
и тянет из оконных дыр.
И вот – нахохленная птица
сидит и перьями тр-тр.
27.02.2001
Между молчаньем и речью
«…А в парке городском напрасно…»
…A в парке городском напрасно
деревья стригли наголо.
Я жил тогда – и ежечасно
стихотворение могло
вспорхнуть на ветку.
Как ни странно,
там до сих пор в густой тиши
всплывает шелест беспрестанно
листвы взволнованной.
Шурши!
22.09.1999
Четыре станса об осени
I«Вот и осень – очиним перья…»
II
Вот и осень – очиним перья.
Влажным скрипом проворно дыша,
узнаю о себе теперь я
все, что знала допреж душа,
отчего заходилась в кашле
летом потным ее листва.
Но уже не припомню даже
с нею я своего родства,
не узнаю. Купаться не в чем
взгляду, брошенному в окно.
И от веточек тонких резче
он становится. Глубже дно
тонкокожее лужиц блеклых.
С водопоя бредут стада
волокнистые, и на стеклах
проступает с утра вода.
А из сизой небритой тучи,
закрывающей пол-лица,
смотрит первой звездой мигучей
твой Лелеятель – несть конца.
1999–2001
«И, запутавшись в путах ветвей…»
III
И, запутавшись в путах ветвей,
дышит осень уже снегопадом.
Облака, опрокинувшись в ней,
пахнут будто бы самосадом.
А словам в прошлогодний пора
перегной, отделяясь от тела.
Превращается почва, сыра,
так в себя самое то и дело.
И листва, вспоминая о ней,
отправляется в лужи топиться —
потому что чем ночи длинней,
тем от них ничего не добиться.
Потому что чем глубже был вдох,
отстоявшийся в горькой гортани,
тем отчетливей выдох и Бог —
и Его очертанья в тумане.
13.12.1999
«Набухшая пятится осень…»
IV
Набухшая пятится осень
в полуоблетевший словарь,
который прекрасен, несносен
и нежен, пока не январь.
Прилежно в иные пределы
она истощенную нить
все тянет. И нечего делать,
и до смерти хочется жить.
И кажется: острый и скользкий
в гортани набившийся дым
и слаще, и горче «Посольской»,
доставшейся тем вон троим.
И мнится, что ржавые флаги
развесили вместе и врозь.
И воздух, прилипший к бумаге,
пронизан дождями насквозь.
Все правильно, все поправимо.
И жизнь, как и те облака,
беспечно проносится мимо
и невыносимо легка.
07.10.1999
«Почти ноябрь. Листва еще нет-нет…»
Почти ноябрь. Листва еще нет-нет,
но кое-где не обратилась в почку.
Лежит, раскрыта, книга-пистолет
и карандаш, похожий на заточку.
Который день в разорванном окне
цветет герань бессмысленно и тупо.
А во дворе два молодца: оне
несут пенал из бархата для трупа.
Короткий день. В подъезде полумрак
в четыре вечера. А вылезешь в аптеку:
то белым хлебом угостишь собак,
то сигаретой – просто человека.
То улыбнешься как бы невзначай
своей студентке возле магазина.
А ближе к ночи – водка или чай,
чтоб не уснуть, когда над нами – мимо —
над головой, бесцветно шелестя,
речные птицы машут плавниками,
куда-то к югу плавно уходя —
в иную жизнь, покинутую нами.
22.10.2001
«Куст высох – мертвому, припарка…»
Куст высох – мертвому, припарка
зачем ему слепого солнца?
И на углу скупого парка
топорщится он под балконцем
моим, куда я на минуту
и вышел покурить всего лишь.
Стоит раскинувшись, как будто
подозревает: не уволишь
его, не пересадишь даже
куда-нибудь. Зачем? откуда? —
едва живой, а все туда же! —
в нем эта прелесть, это чудо?!
Не-лист-не-бабочка моргает
внутри пустот его упружных,
и тщетно ветер помогает
ей, тощей, выбраться наружу.
Глядит как будто бы моими
на самою себя очами!
О, как же помыслы все мнимы!
когда случайно повстречаем
взгляд этот пристальный, что в ветках,
в упор мигая, копошится.
Душа живет в таких же редких
ветвях – и выпорхнуть боится.
24.02.2000
«Мой кухонной утвари дом…»
I
Мой кухонной утвари дом
и комнаты честного хлама!
Уж мебель – сдвигая с трудом —
ни в сказке сказать, ни пером —
и та непременно упряма.
Трехстворчатой мути окно.
И лаковый облик толстянки
не полит дня три, и давно
вода пересохла в жестянке
кошачьей (пройдоха, попьет
из раковины на кухне).
Не то что упадок, но вот —
вот, кажется, все это рухнет.
И как ни старается глаз
тряпья обезвреживать пряди,
порядок привычный он раз
возводит по нескольку на день.
Затем и лелеешь их спесь —
вещей, остановленных взглядом.
Что мебель?! Ты сам-то не здесь —
лишь чуть отвернешься – а рядом.
04.02.2001
«На кухне такой же придется, бедуя…»
…на кухне посидим…
О. Мандельштам
II
На кухне такой же придется, бедуя,
чадить коммунальной у единокровных
родных своих, боже-ты-мой, на виду и
хранящихся в тех же пещерах укромных,
простенках и щелях. И после, и после
всего присоседиться – как многолюдно!
как сперто и тесно! – у выхода возле,
за сердце хватаясь уже поминутно.
Ведь будет продолжено, что завязалось
на этом, на том неминуемом свете:
все эти обиды (ах, если бы жалость!)
и даже слова бесполезные эти.
«Тоскливо гляжу я, подъемлясь все выше…»
Тоскливо гляжу я, подъемлясь все выше
глазами, – сквозь едкие дымные складки
и варки и стирки – на книжные ниши,
где души Твои в образцовом порядке,
о Господи, собраны – как для чтенья,
расставлены, чтобы к любой дотянуться —
ах, нет! алфавит не имеет значенья! —
легко и вольготно: коснись – и проснутся,
и между собою, о Боже, стихами
вести разговоры, наверное, будут.
Мне тоже хотелось бы – слышите? – с вами,
но не дотянуться до полки отсюда.
19-20.03.2000
«Книги цвета вицмундира…»
Книги цвета вицмундира.
Вот Державин, например,
чья подтянутая лира:
что ни стих – то кавалер.
А еще люблю такие,
чтобы кофе с молоком;
сливки теплые, густые.
Догадайтеся, о ком?
А бывает так, что строже —
как бы все равно в гробу.
И мороз бежит по коже,
и при них я ни гугу.
Словно в черный бархат втиснут
драгоценнейший жемчуг
или пара аметистов —
не рассыпались бы вдруг.
20.07.2000
Размолвка
Когда ковчег завета Господня входил в город Давидов, Мелхола, дочь Саулова, смотрела в окно и, увидев царя Давида, скачущего и веселящегося, уничижила его в сердце своем.
1 Пар. 15, 21
I
II
«С того дня и после трость скорописца
не отдыхала и Дух Господень
почивал на нем и стада паслися
при любой погоде». В своем народе
ничего не сыщешь. Бог с ним —
с Давидом.
Хоть сойди еще раз с горы Синая,
мне, мой сын, ничего, ничего не видно
ни сейчас, ни дальше. Куда кривая
эта выведет – всюду одно и то же:
только знай и слышишь свое же эхо.
И все бродят волны под рыбьей кожей,
чешуей звеня, пока дух не съехал.
III
Ничего, ничего мне уже не известно.
У окна – как будто стоит Мелхола,
дочь Саула почти что – и в сердце места
не оставив своем и в устах глаголов
для меня. Но – тсс! О любви —
ни слова!
Не о ней же все. «Пиндемонти» вспомни.
Просто жалко речи, а не такого
и такого-то – вдумайся, каково мне,
лишь представь. Она – своенравна, стерва,
блядовита (выделил бы курсивом).
А любовь… Вероятно, что просто нервы.
Т. е. портит жизнь. Иногда – красиво.
IV
Тем и сыты: раскаянье и страданье —
вот что важно в жизни любой, семейной
в том числе. С Мусагетом ли – чем старанья
эти кончились, знамо! – тягаться ей-то.
С горделивых, помнишь, сдирают шкуру —
и дымится мясо; известно: с кровью.
Я-то знаю эту Его натуру,
и не пахнет здесь никакой любовью.
Потому что так же растут деревья,
а еще – над собою не властны камни.
Вот о жизни что узнаю теперь я
у нее самой. И – скажи – куда мне?..
Вот листва сошла – и как будто с миром.
Стало быть, не бренчать же весь век
на цитре.
Мы единым мазаны, в общем, миром.
Растеклось под глазом. Ладонью вытри.
Нет, не слезы. Скажешь, об этом плакать!
«Жаль огня», – говаривал Фет покойный.
И еще Карамзин: «Развели тут слякоть».
Просто климат. Будем же всем довольны.
Виноград дозрел. Чем спелее гроздья,
тем бескровней кровные наши жертвы
и острей не – ошибочка вышла – гвозди,
а бесплотный воздух, везде простертый.
06.12.2000
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?