Текст книги "Сезон Дождей. Роман"

Глава десятая

Такое понятие как счастье, великолепно глубоко и красиво удаётся описывать словами тем, кто его однажды уже испытал, ведь слова – это всего лишь жажда, жажда о былом или жажда ожидания новых свершений. А человек счастливый, он попросту не умеет ничего излагать, так как пребывает он в самом пекле, в самом жерле своего внутреннего пика всех расцветших идеалов. Вот и я на протяжении всей той снежной зимы не мог ничего говорить, я был счастлив. Это был абсолютно новый мир, в котором каждая эмоция, по глубине, была соизмерима с Марианской впадине. Но насколько бы идеальна не была та любовь, она словно бы, то яблочко натурального происхождения, которое априори имеет склонность к паразитам. И таким потенциальным червячком был самый обыкновенный календарь, что стремительно двигался к весне. Я знал, что дождей не избежать, что от них не скрыться, и как они будут влиять на Лену, а главное, смогу ли я смириться с тем новым, что обязательно увижу в ней? – подобный страх, разумеется, душил меня редкими вечерами рабочего одиночества. Вообще у нас с Леной складывались очень гармоничные отношения, и касалось это не только романтики, а в целом совместной жизни. Допустим, какие-либо разногласия мы считали должным обсуждать и никак иначе. Мы друг в друге обоюдно видели именно того человека, с которым просто хотелось быть, делиться радостью, да даже болеть и страдать, чтобы потом вновь и ещё больше любить и ценить.

В канун 23 февраля объявился Степаныч. Он в последнее время вообще стал редко выныривать из своего, так сказать, странного рода деятельности. Да и я, признаться, ввиду своих неземных обстоятельств о нём вспоминал не часто. Ведь каждый день я просыпался рядом с прекрасной богиней, с целой вселенной, которую мне хотелось изучать. Степаныч прибыл в столицу и мы условились о встрече, а так как все мы дружно изо дня в день поклоняемся принцу хаоса, то и встреча наша тоже состоялась на бегу.

– Привет! Ну, ты и забрался, еле тебя нашёл.

– Привет Лёша. Садись, пообедай со мной. Времени мало, от того будем совмещать приятное с полезным.

– А чего тут то, на окраине города? Поехали ближе к центру там и поедим, а чуть позже Ленка нас заберёт, и доставим тебя куда угодно в лучшем виде, – я был, как всегда весел, – Степаныч, ну забегаловка же ей богу, тут отравиться делать нефиг.

– Не гунди! Говорю же тебе, времени в обрез. У меня уже самолёт скоро, а дел ещё много.

– Самолет? Так ты же всего лишь как пару часов только с поезда?

– Ну и что? В Германию мне надо, дела, знаешь ли, серьёзные.

Степаныч был прямо не похожий на себя, озадаченный какой-то, неопрятный, измятый, похудевший, в виду чего я был просто обязан докопаться до самой истины и выяснить в чём, собственно, дело.

– Лёша послушай. Ты мне пообещай, пообещай, прошу тебя, что к лету ты возьмёшь отпуск, ну или хотя бы дней на десять, и приедешь ко мне туда в Потьму. Пообещай!

– А ты чего… так полгода же ещё почти впереди? Ну, хорошо, хорошо, ладно, не кипятись. Постараюсь. А чего с тобой? Ты прям весь не свой.

– Дела Лёша, дела. Всё гораздо

серьёзней, чем я думал, – взгляд его уж точно был какой-то не свой, расфокусированный и беглый.

– Погоди, ну ты же сам мне говорил, что эта Потьма – это просто хорошая золотая жила и не более того? Ты же там как наблюдатель, да переводчик. Что там есть такого в этом твоём лесу волшебном, что ты туда так рвёшься, может там клад есть какой? А, Степаныч? – пытался я хоть как-то оживить своего бывшего начальника.

– Место там, Лёш, и вправду непростое. Немцы-то они да, они за исследования, за эксперименты руками и ногами. В общем, Лёш, там место уж действительно посильнее будет Ольхона. Сильнее не по духу, не по чистоте, а тут что-то иное, сильней по сути, по характеру, по поведению.

– Чего? Какой ещё айфон? – шутил я в расслабленной манере, абсолютно не пытаясь внимать, о чём так тревожится мой старый друг. Но тут же в ответ я получил весьма чёткий и строгий надрыв.

– Лёша, ёпт, Ольхон – это остров на Байкале. Одно из самых сильных и магических мест на Земле! Туда даже все шаманы мира съезжаются раз в год. Но там остров, то есть место фиксированное, а тут не то, тут, оно живое.

– Кто живое?

– Место живое, Лёша, место. Ты тут в столице, я смотрю, совсем отупел? Лес тот, как ты говоришь, волшебный, он живёт своим настроением, вибрациями, своими задачами он живёт. Ты, кстати, тоже имеешь непосредственное отношение ко всей этой мистике.

– Я? С какого боку то? – лукавил я. Ведь ещё никто, абсолютно никто не знал о моей странности.

– Ты, ты, объясню бегло без подробностей. Со своей любовью Лёша, у тебя активного мозга стало, как у улитки уже, так что излагать я буду кратко и примитивно. Короче, родители Тимы и Нади пропали, растворились в этих местах. Тебя тоже там не просто так молния шибанула, что у соседки аж огонь разгорелся в сарае, который даже водой нельзя было погасить, и который сам же и исчез примерно через час. И я думаю, что этот мистический огонь был как нечто показательное, но вот что именно этим было сказано, тут не понятно. Ну и плюс баба Аня – далеко не простая колдунья, кто знает, кого последнего она просила подать ей воды перед смертью? С Тимой мы очень сильно сблизились, и он тоже весьма охотно начал принимать в этом во всём участие. Он, кстати, попал туда, проник, провалился однажды в то самое место. Вот что я и говорю, оно живое, без фиксированного места и режима работы. Нет, родителей он там своих не обнаружил, зато тебя увидел, – замер я, – точнее сказать, он сон свой увидел наяву, который снился ему ещё лет пять-семь назад. Оно почему-то всегда так получается, чем бестолковей сон, тем он на дольше в голове оседает. Ну, так вот, он, значит, шёл, шёл по тропинке и вдруг реальность его, как бы изменилась, без спецэффектов, просто изменилась. Яркость вдруг стала иная, ощущения какие-то плавные, короче, вмиг всё стало глуше и насыщенней. Потом он, значит, прислушался, а звуков то и нет, тишина, причём сплошная, но не давящая, натуральная какая-то, и звон лёгкий чуть позже появился. А откуда был он? – в общем, Тима так и не понял. А, да, говорит ещё, что звон тот был во всём и повсюду, как воздух здесь у нас, а там лёгкий звон также всё заполнил естественным образом. Стою, говорит, и смотрю на свой сон со стороны будто бы всё происходит на съёмочной площадке, и ни повлиять, ни поучаствовать в нём я не могу, просто стою рядом и вижу продолжение своего того сна. Вижу Алексея, а над ним облачко с дождём, он танцует, ликует под этими струями, а затем он хватается за голову и кружит волчком на одном месте, словно бы с ума сходит, а ещё после, он и вовсе просто сидит и безмолвно мокнет. Так что Лёша, я тебя очень жду, приезжай и не медли, я тебя прошу. Это действительно серьёзные дела.

Дав Степанычу обещание, я пожелал ему попутного ветра и, наконец, покинул эту липкую забегаловку. Я понимал, что эти вести имеют ко мне самое непосредственное отношение, но на дворе стоял заснеженный февраль и мне вообще не хотелось об этом думать, кроме как о приятном и земном. И на пороге наступающего сумрака, я лёгкой и скорой походкой направлялся к месту встречи со своей любимой. По всем приметам и намёкам, меня ожидал какой-то грандиозный сюрприз, отчего мысли летели только лишь в центр, оставляя, как обычно на потом всё самое сложное и скучное. Спустя час, и будучи почти на месте, я, проходя мимо витрины, случайно краем глаза заметил, как на меня смотрит картина. Именно смотрит, не просто красиво дополняет интерьер, что за стеклом, а именно вглядывается в меня. «А что здесь галерея открылась или магазин, какой? – остановился я у витрины, – Нет ничего, ни вывески, ни рекламы нет. Да и внутри, похоже, тоже никого». Подошёл я вплотную и тут же обомлел – за стеклом, как бы с издёвкой мне улыбалась картина, на которой был изображён до боли знакомый мне сюжет. Спальня, кровать, с бордовым отливом шторы, в полумраке юноша лежит, а на нём рьяно сидит девица и страстно любит этого парня, Она стройна, красива, но глаза налиты безумьем, руки её хаотично брошены к верху, а над ней взвиваются стаи молний. На полу разбросаны театральные маски разных эмоций, всякая одежда и несколько брошенных часов без стрелок на фоне грустно осиротевшего циферблата. Пытаясь хоть как-то переварить этот внезапно возникший стоп-кадр из своего прошлого, я с вязким пересохшим горлом, еле волоча ноги словно бы в тумане вошёл в первый попавшийся на пути ресторан, выпил воды и понял, что оказывается это именно тот ресторан, где меня и должна ожидать Лена. «Странно, – подумал я, – ноги сами привели куда нужно, мозг то мой был точно отключён. Как я здесь очутился? Неужто, у ног есть свой автономный мозг? Да чёрт бы с ним с мозгом! Вот жил же себе счастливо спокойно, ничего не происходило. Нет, на тебе, нарисовался Степаныч и вновь какая-то магическая канитель началась. Что за…? Ой, не хочу я, не хочу!» – голова моя скрипела. А дальше был приятный ужин, волна незатейливых нежностей, ворох улыбок и две пары взаимно ярких горящих глаз. Милуясь общением, я вновь включился в свой счастливый режим жизни. А сюрпризом оказалась её рабочая, и стало быть наша совместная с ней командировка на побережье Средиземного моря в город, название которого я так и не смог запомнить. Да и к чему его было запоминать? Февраль, тепло, море, любимая рядом со мной – чем не сюрприз? До 17—00 мы посещали конференции, всякие инстанции, заключали договора и общались с коллегами из тур бизнеса. Но как не изворачивайся, он всё равно пришёл – медленно сползающий пасмурный вечер. И трезво понимая, что мне уже никуда не сбежать, я скованно встал у перил лоджия и бесцельно всматривался вдаль. Южный бриз был приятен, море, немного волнуясь, ожидало наступления ночи, а я просто стоял, поглядывая на часы. Но вот и 22—12, обнажённая Лена вышла из душа, в полумраке под раскаты грома я беру её за плечи, тёплый ветер бросает в нас капли дождя, мы целуемся, нежимся и сходим с ума от такого счастья. И вот он ливанул, что есть мочи, но как, ни странно всё на месте: и страсть, и сознание, и главное, взгляд. Глаза Лены оставались неизменными, всё такими же ясными и прозрачными, а это означало, что все мои гнетущие страхи, все мои нервные ожидания попросту сошли на нет. Вот мы вдвоём всё там же на лоджии на белом диванчике расслабленно лежим и наслаждаемся, за стеклом дождь, а на часах ещё 22—48. «Получается, всё закончилось? Или на любовь дождь не влияет? А может всё проще, дождь поспособствовал и усилил наши эмоции, усилил наш огонь, любовь и нежность, он просто раскрыл все её и мои истинные чувства, что были меж нами без подтекста, без похоти, без каких-либо скрытых закоулков». И вот я снова стою на балконе. Проснувшись ночью, я вышел подышать. Свежесть бодрит и лёгким ветерком приносит вкус приближающегося утра, волны шумят, и реальность моя зависла в мгновении. Промеж туч глядит Луна, бликуют фонари, стоящих на рейде кораблей, а рядом трепет жизни в груди, и счастье моё, что тихонько спит в кровати. Эх, как же всё-таки жаль, что невозможно застопорить времени ход, как в том нетленном, всем известном романе «Жонглёр с копытом». Взять бы вот так просто и растянуть этот фрагмент жизни, сохранить все эмоции, все складки дня, взять бы и застыть в этой чистой капле эфира с подписью на шлейфе: «Моя счастливая жизнь».

Часть третья
«Со дна»

Глава первая

И сколько бы не минуло времени, в жизни каждого разумного человека всегда будет иметь место одна едва ли освещённая окраина – это осознание и понимание бытия, как такового. И всевозможные споры, и голословные мнения, те, до хрипоты, они также всегда были, есть, и будут персонально существовать до поры, до черты, которую человек, либо сам постигнет в познании, либо туда его нагло выпнет внутренняя потребность к развитию. Именно так вот и сошёл на нет весь былой атеизм в голове Тимофея, что гранитным камнем пребывал там столько лет. Провалился он однажды куда-то в бездну. Вокруг темно, гулко и пусто, не видать ни зги. – Где я? Странно, вообще нет ощущений ни почвы, ни пространства, даже воздуха не чувствую, ничего, лишь темень какая-то густая и тишина. Сон ли это? Али умер я? Или же это и есть то самое бессмертие, о котором мне так часто ведал священник, он же мой пьяный одноклассник? Не-не, я не согласен, у меня дел ещё…!

– Тима, Тимоша, – послышался нежный и давно знакомый голос.

– Кто здесь? Откуда звук? Не вижу!

– Тимоша…

– Да это мамин голос! – обомлел и аж замер Тима, – где ты, мама? Мама…

Захлебываясь внезапными эмоциями, Тима пытался идти, но вокруг была такая темень, что он попросту стоял и мялся на месте, – а куда идти? Звук, голос…, он вроде здесь, а вроде и нет его. Куда идти?

– Тимоша, Тимофей, – послышался голос уже где-то рядом. А вслед за ним появился и свет, а точнее пятнышко на фоне густой черноты. Достигнув его и опёршись о откуда-то взявшийся деревянный столб, задыхаясь, Тима крикнул пересохшим горлом.

– Мама! Я здесь! Я пришёл! Мама…, —

а в ответ снова тишина, не звенящая, как прежде, а какая-то плотная и может быть даже мёртвая. Ещё столб этот деревянный в самом центре и без того неказистого света, и тьма эта вокруг, как сажа, и на тебе – облако явилось над головой. Нависло грозно и стало вдруг орошать жаждущего Тиму падающими каплями. Там же сверху, ближе к вершине этот столб с толстыми расщелинами, впрочем, как и у всех столбов, стоящих десятилетиями под амплитудой злостных стихий, там наверху что-то виднелось. Столб давно уж рассохся и потемнел, но, как и все его собратья, вероятно точно также стоящие во тьме, все они по служебному держали на себе провода, по которым беспрерывно текли искорки и контексты человеческих жизней. А ниже проводов, где-то примерно на середине был закреплён громкоговоритель.

– Тимоша, Тимка…, – уже с задором лился голос прямо из рупора. И было такое явное ощущение, что плафон этого громкоговорителя там во мгле расплывается в какой-то мультяшной улыбке.

– Ты кто? – завопил Тима, – где мама? Да, и где я, в конце то концов?

– Мммм, – задумчиво, но всё также игриво рупор продолжил, – хм, в конце концов…, интересно, но не то. Ты тута, а может быть тама-с. А мама твоя не тута, но и не тама-с, хи-хи.

– Ерунда какая-то! Я умер? – устало пробасил Тима, – а если я умер, где тогда бог? Раз я того, где свет? Чёрт бы вас тогда побрал, где я?

И как отчаянно бы он не вопил, в ответ была лишь тишина. Правда, чуть позже, когда жилы его натянулись уже как струны, плафон вновь подал признаки жизни, но вместо слов он окатил его волной довлеющего смеха. Тима опешил и вдруг снова погрузился во тьму, какой-то неведомый поток понёс его незнамо куда, сбивая с ног, лишая ума, и одаривая лишь ощущением пропасти. Волнительный полёт в ещё большую неизвестность усиливал сердцебиение. Вдруг светло, тепло, и внезапный коридор, будто бы и не было ничего, ни пропасти, ни падения. На вид самый обыкновенный рабочий коридор с огромным количеством дверей и табличками на них. Беглый взгляд на ближайшие двери, что слева, особой информации не принёс. Видны были только цифры, причём римские цифры. Лишь спустя пару минут всё прояснилось.

– Так это же не простая нумерация кабинетов! Под каждой римской цифрой здесь имеется смысл, ведь это обозначения конкретного века. Ну да, точно, вот прошлый век, а вот нынешний. Чёрт, да тут вереница прошлого, – в испуге он повернул голову в другую сторону, – а тут и вовсе целый отряд будущего! – тревожный интерес заставлял его усиленно передвигаться, всё набирая и генерируя панику в мышлении. А те двери, что были несколько поменьше и находились поодаль, на тех табличках цифр не было, вместо них ясно и чётко виднелись фигурные надписи, гравированные тоже какой-то непростой вязью, и обозначали они названия планет, спутников, светил и прочих небесных объектов. Солнце, Меркурий, Венера, Луна, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Хирон, Плутон, и ещё целый ряд кабинетов, тающих друг за другом вдали коридора. Офис – как офис, ничего особенного, и даже голос громкой связи вполне обыкновенно, ясно и спокойно начал вещать.

– Отдел Луны, предоставьте, пожалуйста, узловой отчёт за вторую четверть ХХI века. Уран и Венера, когда Вы уже, наконец, закончите дизайнерский анализ? Юнона, это Вас также касается! Отдел Программных конструкций также поторопитесь, Владыки Кармы, Имамы Времени из Головного офиса уже интересовались на счёт возможностей вибрационного фона на ХХV век. И да, программный отдел, после сдачи квартального отчёта не забудьте, пожалуйста, задать дополнительные векторы эгрегориальным структурам, каждый по своей зоне влияния. У кого возникнут вопросы с расстановкой сил и акцентов, через три круга, вышестоящие будут принимать заявки на корректировки, если вдруг кому понадобится консультация.

– Консультация нужна.

– Так, кардиограмма в пределах нормы, сахар 4,7 м/моль, давление верхнее 140, нижнее 70.

– Госпитализировать в район надо, – заполняла бумаги фельдшер. Тима лежал на кровати, а вокруг суетилась Василиса, – м-да, непонятно что с ним, пусть в стационаре разбираются. Раньше судороги были?

– Я не знаю, я услышала стон и прибежала, да ещё гроза эта бешенная началась. Я сразу вас вызвала. А потом ещё пена со рта пошла.

– Да нет, язык вроде на месте, это не эпилепсия, – ленно задумалась врач, – хотя тут и пена, и судороги…, в общем, в стационаре разберутся. Мы ему спазмолитик укололи, скоро станет по легче, но всё равно кто-то нужен. Соседей позовите, ну или кого-нибудь, чтобы помогли с носилками. Вы ему кем приходитесь?

– Я племянница. Вот его паспорт и мой, если нужно. А выпивать, вы спрашивали, он как полгода перестал. Раньше часто, а сейчас только пиво иногда.

– Ну, понятно, – многозначительно шевельнулись медики, – паспорт да, надо паспорт.

Даром ли карета скорой помощи носит название «Буханка» либо «Газель»? Отнюдь не даром! И если в первом прозвище отображена вся квадратность и грузность, то во втором случае, на лицо полное олицетворение данного животного. Карета та точно также легка, быстра и прыгуча на кочках дорог наших ровных, как гладь, там же есть ещё обязательные бордюры и прочие гос препятствия. От которых, каждый больной своим оголённым нервом от всей души неистово вопит, искренне желая в этот миг всё же окончить свою воспалённую жизнь прямо здесь и сейчас.

Не прошло и суток, как Тима уже освоился в отделении, точный диагноз ему так никто и не поставили, зато к вечеру того самого дня, он смело, пусть местами и через боль, уже звонил всезнающему Степанычу.

– Алё, Валерка, здорова! А вот я в лазарете отдыхаю.

– Да я в курсе, в курсе, Василиска вся в чувствах мне сразу позвонила. Я уже скоро приеду, через недельку примерно.

– Валерка, а мне есть тебе, что рассказать! Да, интересно, очень даже. Короче я опять провалился туда, только в этот раз я был дома, и затянуло меня ой, как глубоко. И если тогда это был просто дубль моего сна, то сейчас это была какая-то, мать её, реальность!

– Ну, нихера себе! Короче Тима, я уже еду! Сейчас в срочном порядке нашего Алёшу вытащу, пока он не женился там на радостях, и сразу к тебе! А ты давай там, выздоравливай, да баб с медсёстрами пощекочи, как следует!

Глава вторая

Как ни крути, но посторонний человек в обществе всегда вызывает интерес. Бывает, он вызывает зависть, ревность, ненависть, какие-то испепеляющие взгляды, особенно, когда этот новый человек прибыл к ним на время. С постоянным то положением всё понятно, взяли, узнали, да повешали ярлык, а тут-то ситуация иная, ветерок то свежий и не ровен час он упорхнёт восвояси, оставив быть может воспоминания. Вероника же не упускала ни единой возможности быть подле столичного гостя, она всё расспрашивала, нелепо пыталась шутить, осыпая его какими-то восторгами, вызывая, тем самым, раздражение у коренастого жениха. Помимо восторгов Вероники, вперемешку ещё звучали и возгласы Степаныча и компании, что сидели за столом и что-то там обсуждали.

– Чего ты пристала к человеку? Василиса, скажи ты ей, ты же подруга.

– Ой, Колян, отстань! Вы обои меня задрали! – Василисе куда было интереснее слушать тех, кто сидел поодаль и говорил о мистике их леса, – вот вы ещё не поженились, а уже достали. Я вам что, тёща или свекровь, одновременно и брат и сват? Ходите ко мне по очереди да сопли в пригоршне несёте, скользко уже! Отвянь!

– Да ну вас всех, херня это всё, лес как лес! – бедного Колю никто не слушал. Основная часть беседки говорила о своём, а будущая жена всё мечтательно жужжала над ухом, – Вероника, я тебе такую романтику устрою! Хи-хи, что мало не покажется! А ваши сюси-пуси мне вообще до лампочки! Скажи же, Харя? – Харин был тоже поглощён рабочими разговорами и не отвечал.

Всеобщий интерес к исследованиям усилился после последнего провала Тимохи не пойми куда. В очередной раз и теперь уж точно все были убеждены в том, что эта аномальная лесная тропа живёт по своим вольным законам и более того, она свободно активируется там, где ей вздумается, совершенно не привязываясь к какой-то одной конкретной локации. Да и все те измерения, как выяснилось позже, что все они имеют абсолютно разную плотность, и попав однажды в одну из таких плоскостей, это никак не означало того, что там можно встретить и найти всё то, что когда-то там же было бесследно утеряно. В общем, у этого леса было много разных предназначений, а уж кому и для чего они служили – это, судя по всему, и пытались выяснить все те, кто ранее там уже пропал. За все памятные годы сгинуло, на самом деле, не так уж много людей, некоторые, подобные Тимохе, даже возвращались. Быть может, таким образом, лесная тропа пыталась донести какое-то информативное послание, и опять же, кому? Может всему человечеству или конкретно этим, впоследствии навсегда замолчавшим лицам? Надо признать, что Тима, на самом деле, был первым, кто вышел из того искажённого измерения и при этом не тронулся умом. Версий и домыслов было много там за столом, Степаныч с Тимохой склонялись к одной стороне, Харин по-прежнему придерживался сугубо инфернальной версии, а пара немцев тяготели исключительно к метафизики всего происходящего. Но все сходились в одном, что данная местность – это некий блуждающий разлом, этакая трещина между мирами или, так называемый, астральный тоннель.

Заряженные по уши всевозможными вопросами, Степаныч и компания, в итоге так ничего полезного и не добившись от моего присутствия на месте. Вскоре меня отправили обратно, чему, собственно, я несказанно был рад. Просто когда непрерывно находишься в ритме большого города, и внезапно оказываешься в подобном месте, то непременно начинаешь испытывать ломку, особенно, когда всё это действо происходит в жаркий засушливый период лета. Дорога к любимой была наполнена новыми трепетными ожиданиями. Местом нашей встречи на этот раз явился мой родной город, у Лены в аккурат там жила её университетская подруга. Мы все встретились, отдохнули и в предвкушении вечерней прохлады, ближе к закату мы отправились в путь. Скользя по шоссе, мы почти по-семейному делились впечатлениями, ведь до официального тожества нам оставалось всего лишь какие-то полтора месяца.

– Алло, да Степаныч, говори громче, здесь на трассе связь плохая. Степаныч, ты чего, уже соскучился по мне что ли? Смотри, моя без пяти минут жена рядом, ревновать будет, – в ответ на заикания и обрывки слов, я с улыбкой шутил.

– Алло, Лёша, Лёша! – более ли менее мне стало его слышно, но голос Степаныча был каким-то встревоженным, – Лёша, я очень надеюсь, что тебя это не коснётся.

– Что не коснётся? Степаныч, очень плохо слышно!

– Лёша, сейчас на закате всё точь-в-точь повторилось как тогда в детстве с тобой, всё вплоть до мелочей повторилось! Ты слышишь?

– Слышу Степаныч, – резко переменил я тон, – а с кем случилось? Что произошло?

– В общем, внезапно началась гроза, по Тимке ударила молния, он точно также закрутился, забился, как и ты тогда в детстве. И главное, это всё случилось на том же самом месте посреди двора. Не знаю, что дальше будет? Тимоха пока в коме. Василису тоже задела молния, но она вроде в порядке, молчит только и на дождь смотрит. Лёша, будь осторожен!

Связь прервалась, и тревога во мне встала во весь рост. Каким-то внутренним чутьём я отчётливо уже понимал, что должно что-то произойти. Я положил телефон на панель и тут же завис в исступлении. Входя в затяжной поворот, под сладкие ноты песни, под ласковый голос любимой: «Милый мой, что-то случилось? Что с тобой?» – я с ужасом увидел в зеркале, как сзади на нас неприметно и стремительно надвигается, молниями поглощая остатки чистое небо сильнейшая гроза. Пугающая чернота, словно бы оконная занавеска наскоро опускалась и вот-вот должна была уже настигнуть нас своей таинственной природой.

– Останови, останови машину! Милая, пожалуйста! Срочно останови! – завопил я, понимая, что важна каждая секунда.

– Да что случилось? Ты чего так всполошился? Господи, да ты как мел весь бледный. Потерпи немного родной, здесь нельзя останавливаться.

– Останови! Останови! Время! Время! Сколько время?

– Да вон, на панели, 22—32. Сейчас дорогой, потерпи. Ещё километров пять, там кемпинг будет. Если хочешь, давай там заночуем, не поедем по темноте. Милый, любимый, потерпи. Не пугай меня. Блин, я ещё поднажму сейчас, проскочим и я остановлюсь.

Вместе с заревевшим мотором раздался оглушительный гром, следом ещё одна молния пронзила сумрак, и хлынул ливень. Дальше было всё очень быстро и одновременно с этим, двигалось всё будто бы в замедленном кино, вспышками мерцали кадры. Я видел, как Лена потянулась ко мне, естественно, не слыша ни одного моего слова. Особая её страсть почему-то включилась только здесь на родине, и я просто не знал всех её повадок. Изворачиваясь телом и пытаясь на полном ходу меня целовать, она в порыве задела бедром на доли секунд отпущенный руль. Машина тут же на огромной скорости вылетела на встречную полосу. И последнее, что я запомнил – это были её губы и огромная эмблема кабины мерседеса.