Текст книги "Сезон Дождей. Роман"

Глава третья

Что такое время? Время – это есть лишь круговерть в невесомости. А вот крайности, что возникают в процессе дружного хоровода вокруг яркой звезды – это называется жизнь. На самом деле, время – штука подвижная и она имеет разные виды темпа, как в музыке, как в танце, их много, но на себе я испытал лишь два таких ритма. Первый размер был гармоничный и назывался он – влюбленные, это когда каждый участок времени краток бесконечности и звуком он схож с весенней капелью. А вот второй мой размер, он-то, по сути тоже схож с бесконечностью, правда, фибры вот у него другие и называется он – смерть. Здесь время также становится незаметным, но теперь уж явно не от ярких переживаний, а скорее от некой прострации, когда время словно река, что выйдя из берегов и залив поля, всё пытает на прочность безмолвную даль. И весь тупик таковых ощущений скрывается именно в том, что для одной половины тебя, то самое время уже кончено, оно завершило свой ход, человека просто нет – она умерла, а вот вторая половина тебя – теперь подобно илу, что вязко живёт в том мутном разливе реки. Моя реальность тогда вмиг обросла туманом. Я знал, я осознавал, что именно я – есть причина смерти, что это я, что виной всему моё проклятье – сезон дождей, о котором я совершенно никому не мог рассказать. Слабость, страх, надрыв событий, свинец любви с каждым днём всё сильней и сильней тащили меня ко дну, туда, где моя ненависть к себе степенно достигала пика, а налипшие коростой вопросы просто безответно поедали мне душу. Одержимый отчаянием, алкоголем и внутренней агрессией, я более уже не распознавал ни лиц, ни смысла, ни времени дня, какая-то сплошная зябкая муть. Однажды, прогуливаясь всё под тем же столичным покрывалом, сотканным из жёлтых фонарей, я случайно очутился подле знакомой витрины. На этот раз картина была более крупная. Изображение женского лица с вполне себе милыми и слегка ироничными чертами лица во мне пробудило лёгкое помешательство. Её взгляд таил в себе какую-то загадку, она смотрела на меня с той стороны и не отпускала. Отчаявшись, я вконец продрог, и едва ли я повернулся, чтобы снова пойти не зная куда, как внутри меня что-то перевернулось. Лицо с картины вдруг расплылось в улыбке, издеваясь, женщина глядела прямо мне в глаза, а чуть позже я услышал ещё и наглый смех. Нет, это был не просто смех, это был намеренный посыл со знанием ситуации. Она смеялась, извергая презрение, глаза её сияли восторгом, а смех становился всё громче и ядовитее. Я не вынес этого, взял из-под ног булыжник, будто бы он намерено был там кем-то положен и, размахнувшись, с криком «Прекрати, сука смеяться надо мной», швырнул ей прямо в лицо. Далее звон стекла, полиция, суета, павшая витрина и моё порядком обессилевшее, подёргивающееся в истерике тело, я лежал на земле и тихонько выл. Честно говоря, мне круто повезло, что в моём засаленном портмоне вдруг откуда-то затесалась визитка одного начальника из окружения моего бывшего и начальника, и почти родственника Олега. Меня вытащили, дело замяли, всё оплатили, а я всё как в тумане. Куда-то вернуться в жизнь – не было сил, да и к тому же там всё напоминало о ней.

Глава четвёртая

Сентябрь. Шёл третий месяц моего тумана. Я и сам не заметил, как обрёл статус бродяги. Порой я просыпался в совершенно незнакомых местах, районах, в лесопарке, с напрочь изъеденной суррогатном реальностью. Признаться, мне это помогало ничего не помнить, ни себя, ни день вчерашний, а уж тем более, не помнить свою тяжелую вину, и я ежедневно старательно выполнял эту задачу. Наверняка, за весь тот летний период были неоднократные дожди, да, конечно же, они шли, и моё влияние также имело силу. Несколько таких случаев я даже смутно припоминаю, хоть я и был тогда в тотальном сивушном нокауте. Мне всё кто-то что-то шептал, проявлял нежность, а кто-то и брал напором, яростно скача на вялом теле с крепким пенисом в эффекте вечернего дождя. В окружении это, конечно, вызывало агрессию и порой очень жёсткие последующие действия. Как меня не забили до смерти? – я не знаю. Однажды я оказался в районе, где когда-то снимал свою первую квартиру. Обессиленный, смердящий, со сломанным ребром, я ошивался на задворках торгового центра, там меня обнаружила местная коммуна бездомных. Я был очень слаб и даже саму встречу я помню плохо. Они меня выходили, переодели и спустя неделю привели в состояние, отдалённо напоминающее пусть и бездомного, но всё же человека.

– Как тебя зовут, помнишь?

– Лё-Лёша, Алексей меня, – заикаясь, трясясь, то ли от холода, то ли от ломки, я пытался что-то отвечать.

– Правильно, Лёша, как в паспорте написано, точнее, в копии. Я Маша. На, похлебай, тебе поесть надо.

От печки шло тепло. Маша немного налила из котелка в пластиковую тарелку и дала мне.

– Аа ты кто? Э-ато как я тут это…? – отупев уже до звуков, я вновь пытался что-то мычать. Комната с нарами, жёлтым светом и спёртым воздухом – это и было то уютное прибежище всех местных бомжей. Они заметно отличались от всех тех, с кем мне доводилось быть, эти строго не употребляли алкоголь. Комнату в подвале базы им выделил торговый центр, для которого они все и трудились. Мужчины, кто на парковке, кто с метлой, а кто покрепче таскали мешки и ящики. Женщины в основном занимались сортировкой овощей и фруктов, что в больших объёмах их привозили фуры, для реализации в сети овощных ларьков по всему району. Подпорченные и сильно просроченные продукты служили им пропитанием. А Маша в этой коммуне была неким завхозом и комендантом.

– С-Спасибо тебе, – впоследствии я немного отошёл, – да и вообще спасибо, что возитесь со мной. Маш, давай я тебе чего нить поделаю, помогу.

– Ты слабый ещё, ну, хотя ладно, картошку почисть, если сможешь.

– Маш, а как ты-то здесь оказалась? Что с тобой приключилось? – я долго был на больничном, и мы много разговаривали.

– Знаешь Лёш, у нас не принято это обсуждать. История то у каждого своя, да и к тому же тяжёлая, у кого финансовая, у кого алкогольная. Полковник давно запретил это обсуждать, а тем более вспоминать. Говорит, это тянет на дно, а там ты сам понимаешь каково, – как-то уж очень грустно она потупила свой взор и погрузилась в привычную работу. Кто знает, быть может, та боль и тернистый путь, приведшие её к этой точке, может по тяжести, они и вовсе нечета моей истории? У каждого своя линия, и у каждого свой ежедневный налёт легковесной надежды на возвращение в жизнь, ни бог весть какую, но жизнь. Трезвость понемногу возвращала меня к рассудку, я вскоре даже увидел Машины глаза с малой долей улыбки на солнечно-рыжей фактуре лица. На мои вопросы она часто притворно фыркала, уверяя тем самым и меня и себя, что всё будет хорошо.

– Полковник? – интересовался я, – в смысле полковник?

– Да нет, прозвище он у него такое. Он главный тут у нас, старейшина короче.

– А почему полковник?

– Я не знаю. Говорят раньше здесь художники, поэты, писатели обитали, разумеется, запойные. Так они, говорят, и прозвали его полковником, что-то там вроде истории схожие были с каким-то там Маркесом. Полковник здесь давно, с основания, ещё со времён, когда автоматы тут стояли и толпы зомби в них спускали целые состояния. Это, кстати полковник сказал тебя выходить, когда увидел твой паспорт, ну, в смысле копию. У нас у многих паспорт есть, но причины у всех разные. А так, работа, тепло, жильё, еда – всё есть, только не пей. Да и менты тут никого не трогают, полковника-то на районе все знают, он для них как справочное бюро по всему подвальному миру.

А через пару дней, я и сам увидел грозного полковника, тогда-то я всё сразу и понял. Мы с ним не были лично знакомы, но виделись неоднократно. Посещая гастроном, особенно в поздний час, я всегда обращал внимание на щупленького человека небольшого роста, что ежедневно стоит у главного входа, как на посту. Нет, он ничего не просил, он не стоял с протянутой рукой, он просто там находился. Однажды, выходя из ночной кулинарии, у нас даже завязался случайный разговор минут так на сорок, болтали серьёзно и ни о чём. Его извечно спокойное лицо с ярко-чёрными, как бусины, глазами добавляли его образу какую-то особую глубину. Тогда я и вообразить себе не мог, что этот самый бездомный внесёт в мою жизнь кардинальную лепту. Вообще кто знает, какую порой силу имеют просто брошенные однажды слова. Быть может со временем, они станутся кирпичиком в башенной стене и послужат для пользы, а могут и снова вернуться камнем. Тогда спустя неделю, после нашей беседы у гастронома, я переехал в другой район города и более мы не пересекались. И вот на тебе, я снова стою перед ним, только теперь уж совершенно в ином качестве.

– Знаешь полковник, я только сейчас начинаю понимать твои слова, которые ты мне сказал ещё тогда, в моей прошлой, так сказать, жизни.

После обеда мы сидели на скамье. Стояли последние тёплые деньки осени.

– Вообще это хорошо, когда хоть что-то начинаешь понимать. Значит, была там какая-то важность, раз тебе это так запомнилось.

– Ты мне тогда сказал, что ежедневно бегущий человек, он в принципе мало что осознает. Он укутан в одеяло забот, проблем, самолюбия, и видит он, как правило, лишь то, что подле. При этом такой человек, коих, кстати большинство, он также часто считает, что достойное общество – это люди наподобие его самого, материально выглядящие без уценки. А ведь общество очень разношёрстно и многослойно по своей природе, а главное, общество – это единый организм, где каждый гнус и каждый ловкач крайне важен.

– Что тут сказать? Такой вот уж урок тебе предоставила жизнь, а за издержки Лёша можешь не беспокоиться и не благодарить. Скоро приедет человек и отблагодарит за тебя финансово.

– Погоди, погоди, кто приедет? За кем? За мной? – в тот момент я всё-таки испугался, – да ты шутишь полковник? Кому я нафиг нужен?

– Приедет некий Валера. Видишь ли Лёша, я этим не первый год уже занимаюсь. Корыстно? Я так не думаю. Всё же людей, как-никак спасаем, а расходы сам понимаешь, не малые. Да и найти, знаешь ли, людей, кому этот потерянный человек или уже нечто похожее на него, кому он остался ещё дорог, кто ищет его и кому он нужен – тоже ой, как непросто. У тебя вот мало, почти нет таких людей.

– Да ты серьёзно, что ли? Блин, полковник, ты определённо знающий своё дело человек. Это даже бизнесом можно назвать.

– Нет, Лёша. Бизнес – это когда продают, покупают, или услуги какие предоставляют, а здесь не то, здесь система, здесь образ жизни такой, а стало быть, это и есть мой смысл.

Вскоре приехал Степаныч. И описать всю радость и глубину этой встречи, полагаю, вряд ли кому по силам.

Глава пятая

Возвращение домой – это всегда особые ощущения. Пусть в памяти они и разнятся периодами, но всё же они проступают, а особенно, когда глядишь на те места, где бывал не раз. Тем же вечером мы со Степанычем сели на поезд и под шум колёс отправились в родные пенаты, где ожидали меня все забытые тропки, да до боли знакомая шершавая изнанка моего городка. Да, лишь покинув однажды привычное место, только так можно ощутить, как явно меняется угол зрения на некогда повседневные замыленные маршруты, вещи, отношения. Следующим днём мы уже ехали по городу в такси, я молча смотрел в окно и чуть ли не физически ощущал все свои мысли, эмоции, какие-то возникающие в голове картинки. И кто бы чего не выдумывал, кто бы чего не изобретал, всё же самое лучшее время и место для анализа мыслей, для всевозможных зависаний – это дорога. За окном была янтарная осень, последние пред морозные деньки. Степаныч заранее снял мне квартиру, обеспечил полный запас провизии, снабдил одеждой, и пока я отдыхал с дороги, он, тем временем, как всегда в своём стиле, куда-то слился по делам. А вечером он за мной заехал. Мы сели в машину и поехали, как он сказал, сразу в бой.

– У меня времени, Лёш ну, ты в курсе.

– Конечно в курсе, Валерий Степанович! Тебя же вечно шило куда-то торопит.

– Короче, без прелюдий. То основное дело подождёт, вначале необходимо выяснить одну пикантную особенность. Ты мне поясни, что это было там в поезде?

– Ты про что Степаныч?

– На добровольное соитие это никак не было похоже, учитывая к тому же твою слабость, да и душевное состояние, думаю, у тебя сейчас не самое лучшее. Смотрю, в купе тебя нет, а в соседнем зато порно аврал какой-то.

– Проводница что ли? А я и забыл. Привык, вот и не заметил, как снова угодил, – я ухмыльнулся горько и сбивчиво продолжил говорить, – ну, раз час пришёл, значит, пора всё тебе рассказать. Оно может, и раньше надо было, ну да ладно. Просто после того, как я встретил Лену, мне честно, стала совершенно безразлична вся эта мистика, та, что регулярно творилась со мной. Да, видимо всё же зря…, зря я забил на это всё. Степаныч, ну ведь по моей, только по моей вине произошла авария. Об этом никто не знает, а если даже кто и узнает, то в лучшем случае просто у виска покрутят.

– Погоди, погоди Лёша, давай по порядку, – Степаныч был более, чем серьёзен, – ты поясни вначале то, что я успел увидеть в поезде, а потом начнём уже остальной клубок разматывать. Ну, вот смотри, мы ехали себе спокойно, то говорили, то дремали, на верхней полке с книгой валялась студентка. Бедная, от увиденного, а точнее от услышанного она теперь запросто умом может тронуться.

– А, да, помню, прозрачная такая, бледная девчонка. Не, Степаныч, не тронулась она умом, не переживай. Я тебе точно говорю, что она ничего не вспомнит.

– Даже так? – вздохнул он, логически погружаясь во всю эту мистическую ретроспективу, – ну, в общем, зашла проводница и насколько я понял, целенаправленно выдернула тебя полуспящего к себе в соседнее купе. Я прохожу и сквозь щель в двери вижу, как она юбку задрала и трусиками трётся о твоё лицо. Да, симпатичная и молодая, но какая нахрен разница, ты-то при этом бревном лежишь! Потом она, то передом, то задом на тебе, трётся, скачет и прямо с ума сходит. Ну, ладно, думаю, захожу в купе, а там студентка лежит, слушает вас и сама извивается страстной змейкой. Нет, я, конечно, пытался дать ей понять, что это общественное место, так, не резко и не громко, мало ли, может она сомнамбула, ведь такое бывает. Да и, знаешь, по ней было ясно видно, что она провалилась куда-то очень глубоко в иллюзию и наш мир ей, как тому мёртвому припарка уже не интересен. А потом всё резко прекратилось, впрочем, вероятно, как и началось. Ты вошёл и упал без сил.

– Да Степаныч, ты правильно всё увидел – это их иная реальность. Я давно хотел тебе рассказать, да как-то не приходилось. А теперь, когда всё кончилось, – я снова горько вздохнул, – теперь я понимаю, насколько всё это серьёзно, и то, что мы с тобой непросто дружбой связаны. Этот клубок, что мы, а точнее ты начал распутывать, он, похоже, ведёт туда, в лабиринты детства. А проявления эти пошли ещё со времён нашей радиостанции, тогда-то и появились первые ростки этой мистики. Естественно, вначале я сильно пугался этого явления. Это всё начиналось только в определённый час и только во время дождя. Тогда-то весь ближайший женский пол и открывал предо мной свою тайную дверцу, каждая, не помня себя, смело обнажала свой подсознательный секрет, причём половина из них в реальной жизни сами о своих таких наклонностях даже и не подозревали. Позже, подсобрав данных об этом практическом феномене, я стал охотно пользоваться этим магическим преимуществом. А потом ты влез со своей Потьмой, а потом и Тима со своими вещими снами. Картинка то сложилась в голове: молния там, баба Аня, лес волшебный со своей тропой «Стругацкой», но толку от этого всего мало, общей связи я так и не нашёл. А потом была Лена… Ливень тогда ударил внезапно, трасса и тот, сука, неурочный час…, – я вновь зарыдал, горько и отчаянно. Степаныч замолчал и обнял меня по-отцовски, – спасибо тебе Степаныч. Правда, спасибо тебе за всё.

– Ну, разберёмся, что-нибудь придумаем. Я проанализирую всё, сопоставлю, а там и поговорим. А пока тебе необходимо отвлечься, я тебе работу нашёл, – я даже не успел удивиться, – давай, садись обратно в машину и поехали, покажу тут недалеко.

Проехав пару кварталов, мы упёрлись в бар под названием Омут.

– Так это же бар?!

– Прекрасно Алёша, ты не разучился читать!

– Хорош стебать. Чего издеваешься? Ты мне что предлагаешь поработать в баре? Совсем что ли?

– Не дрейфь, всё продумано! Именно здесь ты всегда будешь под чётким присмотром, заодно мы тут смело будем собираться и всё обсуждать, – к нам навстречу вышла очень красивая эффектная женщина, – вот познакомься, Белла, хозяйка сего заведения.

– Здрасьте.

– А Вы Лёша, очень приятно и добро пожаловать. Много слышала о Вас.

Воздушная и абсолютно лёгкая Белла была из тех женщин, к кому всегда, неважно, сколько ей лет, хочется обратиться – девушка. Я был рад за Степаныча, да и к тому же она весьма искусно увлажняла его вспыльчивый характер, отчего выигрывали все.

– Так ну у меня ещё дел по горло. Намедни заеду проинспектирую Лёша твою барную работу, хи-хи, – Степаныч вновь был в своём торопливом амплуа, – так Белла, теперь тебе. Главное, следи за погодой, это не шутка, я серьёзно говорю. Если к вечеру на улице дождь, ну или даже просто пасмурно – ты тут же и без вопросов отпускаешь, выпинываешь, садишь Алексея в такси и отправляешь домой. Запомни, запиши, заруби, это очень важно!

– Да поняла я, поняла. Чего ты закипаешь то? А что с Лёшей, почему так надо?

– Белла, ёпт, говорю же без вопросов! Ревматизмы у него. Доходчиво? Ну, а большего тебе пока не нужно знать. Главное помни, это дождь и время до 22—00, ну и заботиться о нём, разумеется. И не строй мне тут мин недовольных.

– Я всё поняла Валерочка. А гримасничать, это больше по твоей части. Всё, молчу, молчу, я же любя. Идёмте чаю выпьем.

В заведении «Омут» было два небольших зала, не считая уютного холла с гардеробными, уборными и прочим необходимыми комнатками. Главный зал, а точнее танцпол с небольшой сценой у стены, заставленной всякой аппаратурой, барабанами, клавишами, микрофонами, этот зал по всему периметру был комфортно заставлен мягкими диванчики со столиками, на которых могли поместиться лишь закуски и напитки. Второй полукруглый зал в стиле тёмного лакированного дерева был скорее террасой. В её углу обширно и вальяжно размещалась барная стойка, сидя за которой можно было с удовольствием наблюдать за всем происходящим там, в шумном музыкальном зале. Бар «Омут» был не из дешёвых, а стало быть, и уровень и контингент были соответствующими. До определённого момента той нашей первой встречи, я чувствовал в себе жуткую неуверенность, но всё вмиг пало, когда за барной стойкой я встретил знакомые глаза.

– Кэт? Ты ли это? Здравствуй дорогая! Вот так восторга! – я аж все слова позабыл. Кэт, наверное, была одна из тех немногих из моей прошлой жизни, кого мне действительно было приятно видеть. Она не вызывал ни отвращения, ни дурных ассоциаций, а скорее напротив, с того дня Кэт просто и молча питала мою память тёплыми вибрациями.

– Ну, привет, напарничек.

– В смысле? Как напарник?

– Готовься Лёшенька, пришёл мой черед тебя учить. Ты же меня учил там, за пультом? Теперь я тебе втыки буду давать, – шутливо угрожала Кэт, -да за пивом тебя гонять буду, правда не в магазин, а на склад. Так что готовься стажёр!

Глава шестая

Мир состоит из мелочей – избитая, обобщённая фраза, которая вроде, как и не несёт в себе ничего особенного, и одновременно предельно ёмко объясняет всю суть этого самого мира. Мелочи, тонкости, детали – именно они и придают нашей жизни окрас, смысл, азарт и глубину. И я, целиком растворяясь в уже знакомой мне профессии, день за днём выстраивал вокруг себя новый более ли менее комфортный мир. У всего на свете, видать, есть свой, так называемый, срок годности, причём это касается не только предметов и всех живых существ, но также это работает и с какими-то образами, программами и отношениями между людьми. Всё имеет смысл, так по-философски обычно заключал я, рутинно натирая рюмки и фужеры.

– Нет, Лёша, эти пивные просто протри и всё. Это тебе не столичный кофе варить с понтами! Давай, давай, шевели булками! – рассказал я как-то Кэт про кофейню, про Вадика, который мнил себя великим шефом, подавая каждый раз картошку фри. Кэт, признаться, за эти годы стала ещё краше и раскованней, – а те пивные, ну которые фирменные, ты их вытри и поставь в морозилку.

– В морозилку? Нахрена? Или ты опять прикалываешься?

– Ага, будет аншлаг – сам поймёшь, что эта хитрость тебе очень сильно упрощает жизнь. Это для Францискайнера и Крушовицы. Они, зараза, пенятся сильно, особенно Францискайнер. А наливая в ледяной стакан, ты сводишь всю лишнюю пену к минимуму, это, во-первых. Давай, давай стажёр, нам ещё чечил с тобой дербанить.

– А во вторых?

– Чего во вторых? А ну да, во-вторых, – мялась Кэт, не зная, как лучше объяснить, – ладно, проще показать. Налей пинту Крушовицы, сейчас сам всё увидишь. Только пока без меня так не делай. Потом, чуть позже я тебе и систему, и расчёты покажу, научу делать, не всё сразу, – Кэт заглянула в раздаточное окно кухню и нагловато крикнула туда:

– Э-эй, Клефасофский!

– Он занят.

– Не ври мне, Рататуй на палочке! Иди и скажи ему, что доктор пришёл.

– Вот смотри Лёша, это кухня. Здесь много кто обитает, принцип такой же, как и в зоопарке, но только это кухня. Главный у них вон тот Клафасофский, который с вечного бодуна и который с недовольной мордой, сейчас идёт к нам.

– Чё надо?

– Ооо, судя по твоей физиономии, я понимаю, что одним тут лекарственным препаратом не обойдёшься. Дозу придётся увеличивать, чтобы здоровье вспенить. Знакомься, это Алексей. Я с ним много лет знакома, мы с ним вместе ещё на радио работали. Короче, мы тут тебе лекарство притаранили, так что давай бартеры нам делай.

– О, это да, это вовремя, спасибо. Сейчас сварганю чего нить вам. Только сперва лекарство глотну.

– Запомни Лёша, кухня и бар – всегда должны работать в тандеме, как братья. Излишки у тебя всегда будут, а на кухне тем более. Ну, отсюда у тебя и еда всегда будет эксклюзивная. Нет, общак, конечно, тоже нормальный и достойный, но борщ ты везде поешь, а вот ассорти из колбасок, крылья барбекю, да овощи гриль, люди, знаешь ли, месяцами не видят, и то, – Кэт притормозила речь, ненароком подглядывая в полуоткрытое оконце, – и то по праздникам. Слушай, Лёша, налей-ка ты ещё ему Джим Бима сладенького, а то он совсем что-то еле живой.

Бар «Омут» – это была совершенно новая, какая-то иная для меня реальность, и касалось это не просто места, а это было нечто большее для меня. В ту зиму было много весёлых моментов, да, благодаря работе, новым людям, атмосфере, клиентам, я более ли менее забылся и вновь стал тем прежним Лёшей. Мысли, конечно, не оставляли меня, но всё же они заметно обрастали ленью. Вроде, как и необходимо было начать распутывать свой клубок магизма, а с другой стороны всегда находились какие-то доводы, а скорее даже отговорки, когда приходила какая-то малейшая информация на мой счёт. А может просто зима меня не особо стимулировала, но всему приходит конец. Вскоре повеяло весной. Люди, предвкушая солнце, запах травы, дуновения тёплых потоков ветра, уже заранее с улыбкой звонко радовались каждой проталине. А на меня же напротив, нахлынула недобрая волна меланхолии, я же заранее уже знал и точно также ощущал всю эту приближающуюся весну, вместе с которой также войдёт в мою жизнь очередной сезон дождей. И всё же я набрался смелости и однажды направил себя в ту самую первую квартиру, где жила художница Ника, чьи картины я видел там, за столичным стеклом. Не знаю, но я был уверен, что те картины – это именно её работы. Я вошёл в знакомый подъезд, поднялся и позвонил в ту же самую дверь. Всё тот же скрип где-то наверху, в ожидании шагов за дверью щекотал мне нервы.

– Здравствуйте. Я прошу прощения, вернее всего я напрасно пришёл, но я ищу Нику, художницу. Она здесь жила, – как-то уж слишком вежливо я обратился к худосочной даме, что открыла мне дверь.

– Проходите в комнату, не стойте на пороге.

Пригласив меня рукой в гостиную, где на удивление ничего не изменилось, всё те же сильно закрывающие свет тяжёлые шторы, всё тот же старый гостевой кожаный диванчик с резным журнальным столиком подле и тот же запах, явно означающий здесь регулярную жизнь. Правда, теперь тот стойкий запах масел, красок, растворителя, теперь этот творческий купаж был дополнен ещё и ароматами ярких специй. Умеренные оттенки ванили, корицы, имбиря, аниса, гвоздики, все они уютно сочетались со стойким ароматом кофе.

– Вы, простите?

– Алексей.

– Вы, Алексей и по адресу и одновременно, нет. Я варю кофе. Вы будете?

– Не откажусь, ни от беседы, ни от кофе с вами.

– О нет, нет, я не пью кофе. Его никто не пьёт, поэтому я его только варю, – странности не заставили себя долго ждать. Честно сказать, я был рад этому сумасброду, ведь моя дилемма вообще попахивала клиникой. В ответ я ничуть не удивился, и с почтением уселся на диван, – тут важен аромат, сама атмосфера важна. Ника скоро будет, поэтому я и готовлю пространство к её приходу. Она не здесь живёт, в другом месте. Про эту квартиру вообще мало кто знает. Меня зовут Виктория. Кстати я вас раньше не видела.

– Да, я здесь ряд лет не был. Когда-то давно я снимал комнату у Ники, во-он ту, дальнюю, – указал я взглядом на дверь, что также как и у меня она не была закрыта до конца, – давно это было. У меня к Нике есть пара вопросиков на счёт некоторых её картинам, я их просто в галерее увидел, вот хочу поговорить об этом.

– Комнату…, – как-то размашисто протянула она, вперившись в пустоту, – да, припоминаю, Ника что-то рассказывала про вас, если я не ошибаюсь.

Она как-то неожиданно начала делать огромные паузы в словах. Вот уж не знаю, заметила ли она, что я не просто так интересуюсь творчеством художника, что я чего-то не договариваю? Но, то что она лукавит и пытается накинуть вуаль на все потусторонние дела, я заметил сразу, но акцентировать пока не стал. Потом она принесла кофе и села напротив.

– Да, я вспомнила вас, вы, если я не ошибаюсь, на радио работали.

– Не ошибаетесь, – улыбнулся я.

– Кстати вы очень интересно вели передачи. Я даже как-то летним вечером смс вам писала, – она тоже улыбнулась, но какой-то подвох в её взгляде всё же проскользнул, слово бы она была в курсе всех моих мистических отклонений. Виду, разумеется, я не подал, – вы не смотрите, что я так молодо выгляжу, – а она действительно выглядела как девчонка, худенькая, бледная, – я постарше буду.

– Я бы никогда в жизни не сказал, что вам больше двадцати или даже девятнадцати.

– О, Алексей, спасибо, – её возглас без скромности умножал эти цифры ну как минимум раза в два, – я – реставратор. Забавно, Алексей. Ведь теперь я в этой комнате живу, а квартира эта, она скорее, как мастерская. Мы, так сказать, получается с вами соседи, причём соседи одной и той же комнаты, только в разные времена, – и снова её потаённая улыбка, мне аж не по себе стало от таких теней. На юном холодном лице, в этом отражении, я будто бы видел весь свой дождливый опыт, а она сейчас сидит и театрально загадочно мне улыбается. Я держался, как мог, что снаружи, что изнутри, ведь моим мыслям не было конца и края. Вскоре пришла Ника. Как и прежде она была облачена в свою собственную вселенную, которую просто так понять, увы, никак невозможно. Из не особо эмоциональных, а скорее даже скудных и таинственных её изъяснений я понял, что картины те были написаны её рукой. Да и вообще, как выяснилось, что очень много её картин разлетелись по всему миру. Ника долго мялась и всё как-то не блистала откровениями, но продолжалось это ровно до того момента, пока я не произнёс парочку слов о мистике в её сюжетах, мол, направления мне эти тоже близки и знакомы. Она тут же переменилась, присела рядом, и изредка округляя глаза от эмоций, она принялась мне рассказывать всё подряд. Из главного я понял, что иногда, а точнее сказать, исключительно по вечерам, она входит в некий транс и пишет картины. И пишет даже не она сама, как она выразилась, а пишет её тело, которое, из её слов, является лишь проводником для той информации, что приходит к ней откуда-то оттуда. В этот момент она плавно махнула рукой, якобы так воздушно и чуточку небрежно указывая на тот некий отдалённый и никому неведомый источник информации, но как-то так оказалось, что тот её взмах был именно по направлению к моей бывшей комнате, где всё когда-то и началось. По сути, она сама не знала, как пишутся её картины, а главное, о чём они. На прощание я ещё раз пристально заглянул в глаза Вики и Ники, взглянул и ужаснулся. Они смотрели на меня как-то изнутри, ни с ухмылкой того, что они всё про меня знают, а смотрели они как те искажённые моим мистическим дождём. Я был уверен, что они ничего не знают, а вот что они чувствовали и к чему тяготеют – это был уже совсем другой вопрос.

На следующий день в баре «Омут» уже традиционно отмечался один интереснейший тематический праздник. Да, разумеется, все слышали о празднике Хелловин, но это всего лишь одна сторона календарной медали. С давних времён на границе апреля и мая традиционно отмечался второй, а точнее, по счёту первый праздник – Вальпургиева ночь. Это тот праздник, когда просыпаются стихии, когда богиня Персефона выходит из подземелья, и когда все-все инфернальные сущности чествуют новый сезон. Работы и всякого театрального, костюмированного веселья в тот вечер, конечно, было много. «Кровавая Мэри» разлеталась, как и в осенний праздник, также стремительно. Маленькие шоты, наполненные красной, пряной смесью томата, специй и алкоголя, летали по широкой барной стойке словно прицельные торпеды, фатально бомбя в каждом госте глубоко засевшую хандру.

– Лёша, прости что отвлекаю, на минутку.

– Да Белла, да всё в порядке. Что такое?

– Валера меня просил, чтобы я тебя познакомила с Марго, это моя подруга. Она да, она такая не от мира сего, но собственно благодаря ей в нашем заведении эти праздники и проходят и, как выясняется потом – не напрасно. Она вон, за баром сидит, – я взглянул и всё сразу понял, отчего меня, будто бы кто-то прямо насквозь сканирует, будто бы кто-то залез ко мне в голову и наблюдает там за всем моим внутренним миром.

– Ну, Белла, я только за. А раз шеф сказал, ну, так, тем более.

– Хорошо, прекрасно, я тогда вам встречу организую на днях. Смотри, на улице сегодня ливень, а у нас словно мёдом намазано, народ всё прёт и прёт. Ай да Марго!

– Как дождь? Ведь ясно же было! А время, время сколько? – задёргался я не на шутку.