Текст книги "Сезон Дождей. Роман"

– Время, не знаю, а вон на мониторе 21—48, – вмиг ошарашенный, задыхаясь в панике, я схватил куртку, Беллу и помчал на улицу, – скорее, скорее, пожалуйста! Мало минут осталось! Заводи, поехали, куда-нибудь, ближе к дому, скорее!

– Хорошо, хорошо, едем.

– Часы правильно идут?

– Какие часы, где?

– Да вот же на панели, они правильно идут?

– А, да. Я их по радио сверяю, – она была ничуть не испугано, но явно недоумевала.

– Две минуты осталось! Остановите здесь, и уезжай срочно! – ещё громче крикнул я.

– Ты что Лёша, мы же не доехали ещё? До чего две минуты?

– Останови! Немедленно!

– Пожалуйста, пожалуйста, но дождь же, ливень.

Я выскочил и помчал напропалую через газон, сквозь детскую площадку, по лужам, без разбора я мчал что есть мочи. Наконец, свернув за угол, я немного сбавил скорость. До дома оставался ещё целый квартал, я оглянулся, вроде как безлюдно, и тут же свернул под входную арку двора стареньких двух и трёхэтажек. Задыхаясь, я опёрся о стену, стою и с издёвкой смотрю на свой рабочий фартук, который я даже не успел снять, когда выскочил из бара, и в кармане которого лежали уже порядком измокшие купюры. Немного придя в себя, я с жутким мотком колючей проволоки в горле, всё же решил сделать ещё один рывок, ведь чем больше отдыхаешь, тем сильнее проявляется боль и усталость. Едва ли я выпрямился, как краем глаза в дальнем углу заприметил фигуру. Фигура медленно, словно зомби приближалась ко мне, я замер. Через миг из темени появился анфас онемевшей девушки подростка. Мрачный стиль, чёрные волосы, одежда, юное лицо с излишками косметики, в общем, вечерний мотив нигилизма стремился ко мне всё ближе и ближе. Я уже понял, что она вскоре обязательно броситься на меня, но я ошибся со временем. Так всё и вышло, стоило мне только шевельнуться и сделать первый шаг к выходу, как девушка кинулась на меня пантерой. Вцепившись, она порывисто и неумело пыталась заключить меня в объятия, пыталась целовать и даже влезть на меня целиком. Я отбросил её, но в тот же миг сработал эффект жгута, и чем сильнее я её отбрасывал, тем сильнее она набрасывалась вновь, истерично срывая с себя вещи. Выбрав момент, я принялся бежать, снова лужи, перекрёстки, светофоры, дворы, а по пятам еле поспевая, мчалась всё та же чёрная пантера с явными потёками туши на юном лице. Наконец, я влетел в свой подъезд и закрылся в квартире. Эти чувства мне были уже знакомы, я обессиленный, весь грязный и мокрый упал на пол, и если в те подобные разы я пугливо прислушивался к двери и к каждому шороху, то в этот раз я, сотрясаясь, просто заплакал.

Глава седьмая

– Алло, Алексей? Лёша это ты?

– Да, я слушаю.

– Лёша, это Ника, ну Ника, художница. Помнишь?

– Да, да Ника, конечно.

– Слушай, Лёша, ты не мог бы ко мне заглянуть, если будет время, конечно? Вчера просто некая странность приключилась, вот хочу с тобой поделиться. Зайдёшь?

– Да, хорошо. Перед работой забегу.

Разумеется, я уже заранее примерно понимал, по какому поводу будет эта встреча, но радости мне это не прибавило. Вообще я стал за собой замечать особенность, новости, приходящие ко мне в последнее время, какие бы они ни были, добрые, злые, все они абсолютно одинаково пробуждали во мне тревогу. Похоже, что моя любимая паранойя снова набирала обороты.

Ника была крайне взвинчена, чуть ли не с порога она очень липко, эмоционально, но, тем не менее, радушно принялась рассказывать мне свои переживания.

– Лёша, Лёша я никогда, ты знаешь, я никогда не верила в случайности. И вот, похоже, мне сама вселенная благословение посылает, – я скромно присел на всё тот же кожаный диванчик в гостиной. Ника то садилась рядом, то бесцельно вскакивала к окну, говорила то интригой, то распалялась вулканом, – Лёш, вот ты намедни заходил, а вчера и случилось это чудо. Вечером во время дождя я написала новую картину. Лёша, я полгода ничего не писала, меня просто не тянуло творить. Да я даже в мастерскую почти не заходила. А тут раз, и после твоего визита я как заново родилась, какой-то новый поток вошёл в меня. Хочешь взглянуть на картину?

– Конечно, хочу! Спрашиваете ещё.

– Лёша, ну вот только, пожалуйста, давай, чтобы никаких Вы. Брудершафт мы с тобой ещё выпьем как-нибудь, обязательно выпьем, но потом.

– Хорошо, хорошо, Ника. Выпьем потом, но только кофе, алкоголь я теперь не пью совсем, долго рассказывать. Ну, где шедевр? А то мне ещё на работу надо.

– Идём, идём.

Чуть ли не прыгая от какого-то странного, мне ещё пока не знакомого возбуждения, Ника повела меня в комнату-студию. В центре стоял мольберт, а рядом, как и полагается, стоял подручный рабочий столик. Там же в комнате в творческом процессе находилась и Вика, она заканчивала последние штрихи, особый багет должен был подчёркивать всю глубину картины. Вика работала молча, словно бы нас там и не было рядом, мне даже на мгновение показалось, что она, выполняя эту работу испытывает какую-то очень сильную, чуть ли не физическую неприязнь. Мы подождали ещё с полминуты, и все мои предчувствия оказались верны. Окончив, Вика, выходя из студии глубинно что-то бормотала, обращаясь как бы не к личности Ники, а скорее, к её проявлению, и ко всем её мистическим странностям.

– Ненавижу эти картины! Ненавижу…, – прошла и даже не заметила нас. Прошла, и сразу после послышался давно знакомый мне скрип двери моей-Викиной комнаты.

– Не обращай внимания Лёша. Она все мои работы воспринимает очень болезненно.

– Это я заметил.

– А вот и картина! – она тактильно меня коснулась и тихонько встала рядом.

Беглому, непосвящённому в детали взгляду, эта картина могла показаться какой-то уж чересчур простой и симпатичной. Мне же с первого взгляда открывались все истинные мотивы её создания. На холсте был изображён некий стоп кадр, некий чувственный абрис всей той жизни, что информативно пришла, прилетела к Нике сквозь её трансовое состояние. На полотне был изображён небольшой ветхий корабль. Слева, набирая силу, его пытается накрыть огромная волна, порождённая ураганом, из воронки которого к заветному кораблю тянутся сотни рук. Жадные, липкие, необыкновенно разные женские руки, они тщетно обнимают лишь уходящий шлейф от корабля. Справа же вблизи голых скал, из воды подглядывая, торчат десятки аляпистых рифов. Ветхая шхуна с разорванными в клочья парусами едва увиливает от всех этих внезапных натисков. На картине чётко видно, как судно пытается войти в бухту, та отдалённая вода резким контрастом в цвете разграничивает и разбавляет всё небывалое напряжение сюжета.

– Я должна тебе признаться Лёша. Только после этого, обещай не считать меня сумасшедшей. Знаешь, все знаки, символы, сюжеты, что посылает мне вселенная, я всё это могу рассказать, сопоставить, я всё это наношу на холст, но только вот объяснить их я не могу, – вновь эмоции Ники стали очень подвижными, – в общем, Лёша, странностей много, но я не просто так именно тебе об этом говорю. Всё то волшебство началось именно после того, как ты тогда поселился у меня в квартире. А потом всё больше и больше, всё ярче и обильней, и так год за годом я ощущала все эти сюжеты.

Онемевший, я направился к выходу, вымолвив лишь невежливо:

– Я ещё зайду. Потом. Позже. Наверное.

С каждым новым поворотом вереницы всех моих необъяснимых событий, мне вроде как становилось немного проще смотреть на своё прошлое и настоящее. Тот обух, что так регулярно прикладывался к моей голове, он вроде как тоже стал помягче, и это снисхождение позволяло мне мыслить несколько спокойнее, расставляя всё по своим местам. Да, я тогда чётко понял, куда ведёт вся эта линия картин, понял, что вероятно по каждому произошедшему инценденту моего сезона дождей существует художественное подтверждение. «А как это разрешает проблему? – задавался я вопросом, – Да никак это не разрешало проблему или я просто что-то упускаю!»

За баром уже вовсю, шуршала Кэт, она была загружена какими-то своими думками, поэтому она и не обращала внимания на привычный бред спорящих коллег бездельников. Кэт всегда и от всех отличалась своим изысканным девичьим вкусом. И на этот раз на ней был: серо-голубом берет, полосатая кофте, джинсы, а на стуле висела тоненькая кожаная курточка. Вроде бы ничего особенного, но на ней это всё так гармонично смотрелось, что можно было просто любоваться. Зная её уже давно и предельно близко, я иногда, глядя на её гардероб, мог легко даже угадать её текущий плейлист, играющий в наушниках, с которыми она по-прежнему временами была одним целым.

– Привет! Я опоздал немного.

– Да, привет. Товар привезли, сейчас разберусь с бумагами и закажу Клефасофскому нам царский обед.

– О, как! А чего это царский то?

– Да косяк с него. Ну как косяк? Ну, вот большинство мужиков – они же как дети глупые. Понапридумывают, понафантазируют там себе, а потом сами же в это и верят. Вот я и дёргаю иногда за эти веревочки. Развлекаюсь, так сказать.

– Серьёзное что-то намечается?

– Я тебя умоляю! Я что, дура что ли? Так хохма и не более того. Да, Лёша, пока не забыла, поменяй кегу. Вчера весь Туборг выпили.

– Кстати, после того как я ушёл, запара сильная была? – Кэт аж усмехнулась в ответ.

– Вообще мертво было. Ты ушёл и буквально через пять минут всех как корова языком слизала. За тобой, наверное, все убежали! Ты чего замер? Эй, Лёша, очнись.

– Как убежали? С-сразу за мной?

– Ну да, почти по следам. Раз, и зал полупустой. Ты пиво то поставь на место.

– Да, да, ставлю.

– В зале вчера остались, правда, полторы калеки, причём одни мужики остались. После одиннадцати вроде опять пришли люди, но немного, человек десять, не больше. А ты чего подорвался то так? Белла сказала у тебя там дома что-то экстренное? – Кэт как истинный напарник просто интересовалась Кэт, и продолжала убирать ненужные мелочи с рабочей зоны.

– Да…, да так, нормально короче всё. Ложная тревога.

Я отвертелся и снова завис. Сюжет картины был бы явно другим, если бы я вовремя не спохватился и не принялся бежать. Мог бы случиться коллапс и скорее всего, после такой мясорубки разврата в центре зала, с жизнью бы я точно распрощался.

Глава восьмая

Так или иначе, самая бесчувственная субстанция – это время. И, как и прежде, оно охотно продолжало точить мой пресловутый камень, пока что только лишь вопросов. А тишину моих ответов также охотно дополняли мною давно забытые скелеты в шкафу, что красивыми штабелями были уложены в различные сюжеты моей картин. Я листал галерейные каталоги и с каждым разом всё сильнее вновь ощущал отвращение к самому же себе. Воспоминания каких-то отдельно взятых историй у меня нет, они не вызывали тяжести, а вот соединение их всех воедино и виденье этого всего в купе, такие наслоения энергий меня сильно удручали. Благо, мой новый сезон дождей протекал почти без эксцессов, я намерено уворачивался от каждого полуночного облачка, мне нужны были ответы. И в назначенный час я настороженно и как-то сжато направлялся к таинственной Марго. Тщетно пытаясь гнать от себя всевозможные детские сюжеты на тему логова ведьмы, я аккуратно позвонил в дверь.

– Алексей? Привет!

– Да, это я, здрасти.

– Здравствуйте Алексей, проходите. Вы извините, что я вас так встречаю по-домашнему, няня задерживается, а мне этот дьяволенок работать не даёт. Вы проходите на кухню, чай там на столе, наливайте, я сейчас.

Что кухня, что гостиная совершенно никак не походили на колдовское жилище из дешёвых сериалов. Светлая квартира, уютный угловой диванчик на кухне, там же стеклянный столик, а на нём чайная пара, френч-пресс и дизайнерская ваза с ассорти печенья. Кухонный гарнитур светло-орехового оттенка, белая столешница, красный мелкий кафель, встроенная техника по последнему тренду, словом современная столичная обстановка, не смотря, ни на провинциальный адрес, ни на её ведьминское начало.

– Фуф, Лёша простите ещё раз. Давайте начнём. Времени катастрофически не хватает.

– Простите Марго, не по теме, а вы чем-то ещё занимаетесь кроме, ну…, ну, вы поняли?

– Лёш, у меня сеть салонов красоты и куча косметологических кабинетов по всему региону, – как-то легко и по-свойски она игриво говорила усталым голосом, подливая нам чай, – а магия, астрология – этим невозможно отдельно заниматься, этим надо жить и никак иначе. А верю, не верю – это вообще бред сивой кобылы, просто глупость и нежелание знать хоть что-то кроме быта, еды и неумелого размножения. Но у тебя, я сразу на ты, у тебя, насколько я успела посмотреть, ситуация на самом деле не сложная, хоть и до ужаса забавная, – Марго с удовольствием и снова как-то по-свойски хихикала, – возможно, решение будет и самым простым.

– К-каким простым? – я всё никак не мог перейти в, так называемый, лайт режим.

– Кое-что интересное ещё дополнительно выяснилось, мне Валера рассказал, так что я избавлю тебя от расспросов и подробностей. Знаю, – вздохнула она также тяжело, как и я от своих трагических причин, – я сама не так давно потеряла половинку себя, знаю эту тяжесть, – мы помолчали, и она продолжила, – я не стану грузить непонятными терминами, попытаюсь простыми словами всё объяснить. Итак, есть несколько интересных моментов. В возрасте четырёх-пяти лет, да, Валера рассказал эту историю про молнию, тогда на небе был коридор затмений. И очень интересным образом для тебя это всё обернулось, а так как мы все разные и в нашем деле важны даже секунды, то именно для тебя в дни тех затмений на небе интересно встали Марс, Венера и Уран. Но самое интересное, что ближе к двадцати годам к этим программам ещё присоединился и Нептун, активировал, так сказать, все дождливые настроения. И, проанализировав, я поняла, как именно на тебя это всё влияет. Марс, Венера – это пара, это понятно, Уран – это шок, внезапность и молния, а Нептун – это вода и иллюзии, и вся эта матрица способствует старту для фантазий у женщин по отношению к тебе. Некое искажение. Разумеется, тут дело не только в планетах, астрология – это инструмент, это как анализы для врача, тут всё дело во времени – 22—23 часа. Бог Времени – Хронос, он же Сатурн, он же ответственный за дела кармические и не только родовые. Я так понимаю, ты был последний, кто той бабе Ане подал воды.

– Ну, да, наверное, да… я мелкий был, не помню.

– Ни один маг, ни одна сильная колдунья не может умереть, хоть тело уже еле-еле, пока кому-либо она не передаст свою силу. А передаётся она легко, это я тоже знаю, – Марго снова легко улыбнулась, – достаточно рукопожатия или подать, забрать стакан воды.

– Ни х…, ни х… и что теперь?

– Ну, Лёша смотри, в дебри лезть я не стану, так как там очень глубоко и для меня возможно опасно. Будешь ты или не будешь познавать, изучать и учиться трансформировать во что-то иное это своё воздействие – это дело уже твоё личное. А для нейтрализации тебе просто нужно найти антипод. Это как кислота и щёлочь, как сода и уксус – взаимно и нейтрально.

– А-а, где мне, что…?

– Этого уж я не знаю. Следи за знаками и слушай интуицию.

А ждать мне долго то и не пришлось. Само собой, эта беседа с Марго каким-то волшебным пинком активировала мою интуицию и наблюдательность. И первым таким знаком явился самый обычный рекламный проспект, висящий на поручне автобуса. Держась за пластиковую ручку, я невольным взглядом обратил внимание на надпись: «Там, где был выход, чаще всего и находится вход».

Глава девятая

Теория антипод – меня как-то не тронула, или просто я так и не понял, что с ней делать, кого искать и каким образом это всё нейтрализовать. Ведь для того, чтобы проверить аннулирован ли мой мистический эффект или нет, для этого необходимо было снова идти на разнообразный интимный риск, чего мне очень не хотелось делать. И сидя в региональном автобусе, и поочерёдно вдыхая выхлоп то двигателя, то перегара, я вдумчиво направлялся в Потьму. Дорогой я то и дело наблюдал незапачканную интригами простоту самых обычных, простых людей из области. На первый взгляд сей люд кажется грубоватым, местами примитивным, может и так, но в каждом из них, так или иначе, ещё живёт и доблесть и честь, а главное, в них есть та простая человеческая любовь, пусть и неотёсанная, но чистая и настоящая. Я, то слушал весь этот бытовой гомон соседей, то пялился в окно, за которым также двояко тянулись бескрайние леса и поля. Первое чувство этой двоякости – это ощущение свободы, какой-то дурной воли и бесконтрольной ветрености, а второе чувство именовалось тоской, горькой, беспричинной грустью. И что самое необыкновенное в этом во всём, так это то, что все эти качества, и любовь, и грубость, и свобода и тоска, что они не существуют по отдельности, все они живут только лишь вместе в одной груди, как те стихии в природе.

Добрался я до знакомой с детства Нахаловки, и направился к милому дому с вырезанным во фронтоне лучистым солнышком. Встреча оказалась неожиданной, а атмосфера гнетущей, оно и понятно, ведь поминали ушедшего Тиму. По правде говоря, за столом был один лишь Коля, да и поминки уж давно закончились, но, тем не менее, он упорно сидел и набегами поглощал какую-ту сивуху, а девчонки тем временем, устало вертелись в кругу домашнего быта.

– Василиса, а ты вот сигареты то Тиме-то ты положила в гроб? А зажигалку рабочую новую ты положила?

– Да все уже и всё положили! Замолкни ты уже Колясик! Без твоего нытья тошно. Делом займись, – мелькая в заботах, снимая с бельевой верёвки ползунки, Вероника каждый раз сердито его отчитывала.

– Да погоди ты, дела подождут! Надо же выяснить всё, быть уверенными во всём, а то вот захочет Тима закурить, ну, в смысле там. Ну, там…, ну, чего вы тупые-то такие? Вытаращились на меня! Там захочется Тиме закурить, а сигареты есть? – есть, хорошо, а зажигалка есть? Есть, но она, сука, не рабочая. И как быть? Магазинов то там нет! Давайте помяним, а?

– Ты если сейчас не угомонишься, то ты сам лично ему спички отнесёшь!

Моё появление, разумеется, всех немного оживило, а особенно щетинистого Колясика. Он же сидел напротив, и толком ещё не дав мне поздороваться со всеми, протянул мне стопку водки. Взгляд его и отношение ко мне тут же сменились на презрение, когда я едва ли сказал, что не пью. Он замолчал, пьяно насупился и приземлёно, исподлобья всё зыркал из угла, ревностно наблюдая, как мне искренне все рады.

– Как не знал? Сегодня девять дней уже.

– Не знал, я тебе говорю. Вот так дела, блин.

– Я никому не смогла дозвониться, ни тебе, ни Валерию Степановичу, тогда я наугад просто смс послала, мало ли, дойдёт. Ну, значит, сердце тебе привело, – Василиса выглядела сильно уставшей, но даже сквозь опухшие веки была видна её улыбка.

– Сердце… Да как так можно было не знать то, а? – уже в процессе самовозгорания за столом ёрзал Николай, пытаясь сразу в лоб указать на виноватого.

– Коля, ну иди спать, пожалуйста. От тебя голова уже у всех болит.

– Какой спать? Жена, я сейчас буду сына воспитывать и тебя заодно учить. Жена!

– Слышь, недоразвитый, – мгновенно закипела до ужаса злая Вероника, – я тебе никакая не жена, я просто родила и всё, это во-первых. А во-вторых, кого ты тут воспитывать собрался? Сыну три месяца. Идиотина!

И пока залётные родители выясняли отношения, я говорил с Василисой.

– А Тима что, заболел что ли? Он же вроде тогда после того случая оклемался или нет?

– Знаешь, и да и нет. Оклематься то он может, и оклемался, только вот странностей от этого меньше не стало, а особенно в дождь. Главное, так-то он поправился, а вот как начинался дождь, он вставал и уходил в лес.

– Тропу, наверное, искал. Он мне много что рассказывал.

– Да, он и мне говорил, что мама сниться ему часто стала. А они же там и пропали, в лесу, ну, дедушка и бабушка мои получается. Хотя, кто его знает. А с другой стороны опять же знаешь, не верить этому уже просто невозможно. После вскрытия сказали, что в момент смерти Тима был очень сильно напуган, отчего он, собственно то и умер.

– Садись, городской. Давай помянем Тимоху, как полагается.

– Да хватит уже поминать! Сколько можно? Ты когда последний раз трезвый был?

– Женщина, молчи! Я сколько буду столько и буду. А ты иди сыном занимайся, зыркает она. Садись брат. Эй, Васька, накидай нам тут чего-нибудь!

– Благодарю, Колян, но я не пью, мне нельзя. А помянуть помяну с тобой.

– Я не понял? Ты что, какой-то не православный что ли? Нет, вы слышали? Как ты без водки поминать то собрался, а?

– Колян, поминать – это от слова помнить, а не от слова пить.

– Ты меня ещё жить поучи, городской!

Вскоре Колян куда-то ушёл, а вернее всего, его просто выперли и уложили спать. Местность и быт порой сами формируют характер человека, поэтапно с годами закаляя и покрывая его тёплым, но всё же шершавым оттенком жизни.

А утром я проснулся и на какое-то мгновение вновь ощутил себя ребёнком, тем озорным мальчуганом. С тех пор в этом доме, откроено говоря, мало, что претерпело изменений, с тех самых времён, когда я ещё прятался под столом и выглядывал из кладовки, пытаясь напугать кого-нибудь из взрослых. Тогда в детстве я всегда спал на кухне и, просыпаясь, меня уже дожидалась моя любимая глиняная кружка с молоком, а рядом с ней всегда лежала воздушная, ароматная сдоба. Как же я был тронут, когда проснувшись чуть позже и войдя на кухню, я обнаружил на столе свою с детства любимую кружку. Василиса во всю уже занималась домашними делами. И едва ли мы успели с ней позавтракать, как планы нового дня настойчиво ступили на порог. Приехал Харин и перебил наш утренний, по сути, можно даже сказать, деловой разговор с Василисой. Она как-то очень сильно повзрослела и главное, её не прельщала перспектива жизнь ноющей, стирающей, и вечно что-то терпящей бабы, каковыми становились девушки, едва ли вышедшие замуж. На основе действующей коптильни, мы обсуждали с ней план будущих поставок в бар «Омут» всякого рода копчёностей. Харин с тех пор тоже сильно изменился, он стал изучать и пристально отслеживать буквально каждый шаг, каждое новое явление «Стругацкой тропы».

– Надо Алексея отвезти, – тихо и строго сказал Харин, жуя ватрушку. Тут же следом откуда-то взялись и Вероника с отчего-то довольным Колей.

– Куда, на чём ты собрался ехать, Харя?

– А ты на дворе не видел, машина стоит? Слепой что ли?

– Да где ты там машину увидел? Ржавая копейка без пробега по асфальту?

Закатываясь от смеха, Коля бесцеремонно хозяйничал, то и дело кроша и свиняча вокруг себя. Мы с Хариным вышли на улицу и попытались уехать. Машина и в правду больше походила на консервную банку, но тем не менее, вмиг завелась и мы поехали. Я так понял, что ему нужен был просто повод, чтобы вытащить меня для разговора, но я несколько ошибался.

– Куда ты так гонишь то? Мы чего, спешим куда-то что ли?

– Алексей, просто поверь, ты должен уехать. И для тебя и для всех так будет лучше.

– Не понял. Я-то думал ты меня по теме тропы и леса выдернул, а оно вон оно что, – я не мог понять этого абсурда. Харя сидел вцепившись в руль, и толком ничего не говорил.

– Именно тропа, Лёша. Она-то и не довольна. Кто другой бы меня услышал, так за сумасшедшего принял бы, но только не ты, – Харин вонзился в меня своим каким-то потусторонним взглядом, – Тима в своих поисках зашёл слишком далеко. Я его предупреждал, пытался оградить его от той ошибки, из-за которой, судя по всему, тогда и исчезли его родители. Он уже проваливался однажды в щель между мирами, когда якобы нашёл её. А потом выяснилось, что аномальная зона сама перемещается и сама активируется где и когда ей будет угодно. Я ему говорил не увлекайся, непознанного ещё много, но он всё равно начал искать. Вот и пропал. Есенин однажды в стихотворении сказал: «Смертный, не требуй правды, что не нужна тебе».

– А я-то тут причём?

– Дурачком то не прикидывайся Лёша. Деталей твоих я не знаю и не хочу знать, но ты, похоже, замазан тут по самое не балуйся. Меня, как я понял, те силы сторожем то и назначили, чтобы за черту никто и носа не совал.

– А как ты это понял?

– Сны были, знаки, голоса разные, видения даже были, думал, с ума сойду. Потом привык. А вчера тропа активизировалась, исчез Валерий Степанович.

– Степаныч?

– Я тебе больше ничего не скажу. Сам потом поймёшь, – Харин остановился у станции и недвусмысленно намекал на выход, – да жив он, жив. Всё, иди. Скорый будет через минут двадцать, успеешь ещё билет купить. Да не смотри ты на меня так! Ну, нельзя тебе пока сюда, пока первый уровень не осилишь. Ещё раз говорю, я не знаю и не хочу знать подробности, но из астрала шла информация о каком-то обнулении, о какой-то нейтрализации на твой счёт, я не знаю. Всё, давай, иди.