Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Глава 19
Не боги
Серафима Орлова[35]35
  Серафима Орлова – драматург и детский писатель. Автор пьес «Заречные материалы», «Про город», «Хочу по правде», «Аста», «Профессор музыки», повестей «Химера», «Голова-жестянка». Лауреат конкурса к столетию драматурга В. Розова, конкурса «Ремарка», премий им. В. Крапивина, им. Ф. Достоевского, участник фестиваля молодой драматургии «Любимовка» и лаборатории «Практика постдраматурга».


[Закрыть]

Дверь распахнулась. Люди в штатском впихнули Аню Шергину внутрь, к остальным, и снова заперли пленников. Аня была явственно зеленой, сразу осела на пол. Шергин, Вася Селезнев и девочки – все, кроме Лизы Дейнен, – бросились к ней, а Федя Дорохов и Андрей Лубоцкий – к двери, яростно барабаня кулаками и требуя выпустить их наконец. Ответа не последовало. Удары сыпались на дверь, через минуту к ним прибавилось странное эхо. Федя замер, шикнул на Андрея и Наташу Батайцеву, с причитаниями обмахивавшую Аню надушенным платочком. Все замерли и прислушались. Где-то вдали раздался гул, мерный и словно бы осязаемый. Все вокруг едва ощутимо вибрировало. Нет, это были не удары, скорее, подземные толчки.

– Сюда, что ли, Годзилла идет? – Федя почесал в затылке.

– Хуже, – мрачно ответила Аня.

– Что ты знаешь? Говори, времени в обрез, а любая информация может помочь нам выбраться! – Федя хотел вцепиться в Аню, но Вася встал на его пути:

– Ты видишь, она еле жива!

– Нет-нет, он прав, надо рассказать. – Аня устало скривила губы.

Сил, чтобы поведать безумную сагу о Волне и человеке с новогоднего экрана, не было. И времени действительно не хватало, чтобы изложить все достоверно. Но придется как есть. Она открыла рот и осеклась. Сквозь гулкие удары прорвался новый звук: шум вертолета.

– Сбегает, – прошептала Аня.

– Кто? – напирал Федя.

– Да Хозяин… Боюсь, теперь мы совсем не защищены, раньше здесь хоть его охрана была, а теперь нас могут раздавить как котят. Нужно выбираться отсюда любым способом.

И Аня, насколько смогла коротко, поведала одноклассникам и оторопевшему отцу все, что узнала о природе Волны. И заодно про новое, поистине шизофреническое порождение Волны – беснующийся на горизонте дом-чудовище из Калачёвского квартала.

– Я думаю, если кто и сможет сейчас что-то с этим сделать, так это Лиза, – подытожила Аня. – Она вроде как может влиять на Волну… У нее какой-то природный передатчик вшит, наверное. Мы это уже видели не раз.

Все разом обернулись к Лизе – она сидела в углу с блокнотом и рисовала в нем каракули, как делала это всегда от ужаса немоты перед чистым листом, да и просто от ужаса. Лиза тоже была бы рада к кому-нибудь обернуться, но переложить ответственность оказалось не на кого. Даже верный Андрей Лубоцкий только и смог, что отойти от двери и сесть рядом с Лизой. Она почувствовала его тепло, энергия напружиненного, сильного тела кольнула ее, заставив расправить плечи. Лиза наконец смогла посмотреть Ане в глаза:

– А если окажется, что все мы ненастоящие?

– Я не думаю, что мы ненастоящие, – быстро заговорил Федя, не давая Ане ответить самой. – На самом деле мы сейчас в суперпозиции, как кот Шрёдингера. Мы и настоящие, и нет. То есть с помощью Волны мы можем повлиять на подлинность своего существования. Если ты, Лиза, нас не развоплотишь с помощью письма, нас никто не отличит от настоящих. Как и Калачёвский квартал. Как и весь этот район… а может быть, и больше… шире…

– Загадочная русская душа, – пробормотала Лиза. – Душа под Волной…

– И что? Не тормози. – Федя снова входил в раж.

– Ничего… Мой папа датчанин. Не уверена, что понимаю эти штуки с русской душой.

– Не вижу, как это…

– Я вообще думал, что мой отец – это твой отец тоже, – вмешался Петя Безносов. – Ну, все к этому вело. У тебя способности, значит, ты третий ребенок, нужный для ритуала. Но, видимо, ритуала никакого не существует, я даже не понимаю теперь, есть ли у меня отец или я гомункул какой-то…

– Ритуал, – пробормотала Лиза. – Может быть, если очень верить, получится все это запечатать… только как верить, если вы мне все рассказали? Вы рассказали мне слишком много! – в сердцах воскликнула она. – Я теперь не могу отделаться…

Лиза снова скорчилась у стены и обхватила голову руками, кожей чувствуя направленные на нее взгляды. Только Андрей не смотрел. Он просто сидел рядом, не говоря ни слова. Его тепло через прикосновение локтя переливалось в Лизу, как донорская кровь. От этого прикосновения в Лизе поднималась новая сила, погребенный под спудом неведомый внутренний резерв.

– Я попробую, – нехотя сказала Лиза. – Только отвернитесь все и не галдите. Нет, ты, Андрей, не уходи.

Лист со спасительными каракулями был перевернут, и перед Лизой вновь оказалась ужасная в своей первозданности чистая страница.

– Годзилла, – прошептал Андрей. – Большой страшный Годзилла из кирпича и арматуры. Штукатурный монстр. Смешно же. Мы в гребаном аниме…

Лиза и не хотела, а хихикнула.

– Бояр-аниме, – поправила она. – Все признаки налицо: сверхспособности, клановые интриги, чудовища, магия-шмагия, распадающийся на части мультиверсум…

– Только вместо японцев датчане, – развил идею Андрей. – Еще у Миядзаки ходячий замок сперли.

Лиза засмеялась в голос. Федя Дорохов не выдержал и гневно оглянулся. Ему совсем не хотелось быть раздавленным штукатурным Годзиллой всмятку. Судя по подземным толчкам, взбесившийся дом шагал уже совсем близко.

– Нужно что-то писать, Лиз, – мягко подтолкнул Андрей. – Хочешь, начни, как Тургенев, когда у него был писательский блок… похабное что-нибудь напиши, пусть даже «Русский вестник» этим не удовлетворится[36]36
  Аллюзия на письмо И.С. Тургенева В.П. Боткину от 17 (29) мая 1856 г.: «Одним словом, никакого сочинения в голове не имеется. Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: “В один прекрасный день” – потом вымарал “прекрасный” – потом вымарал “один” – потом вымарал все и написал крупными буквами: <…> мать! Да на том и покончил. Но я думаю, “Русский вестник” этим не удовлетворится».


[Закрыть].

– Да нет, – поморщилась Лиза.

– Зато просмеешься – и легче станет.

– Да я уже просмеялась.

Лиза зажмурилась и начала водить ручкой по бумаге, чтобы все-таки снять блок и вывести первую букву, но вместо слов снова возникал рисунок. То самое, что так ее напугало, когда она услышала рассказ Ани о природе Волны. Проклятье, это была карта мира, но искаженная, скомканная, выжранная неведомым зверем. Волна сконструировала под собой таинственные земли, великую Тартарию, которая, едва сверхъестественное влияние ослабло, исчезла, провалилась на дно сияющего озера. Евразийский континент сам себе откусил спину.

«Нас нет, – не могла отделаться от разрушительной мысли Лиза. – Нас всех нет. Все выдумано: география, история, культура. Все измыслено неведомым заезжим фантазером, подхвачено Волной и воплощено среди глухих лесов и аукающих болот… Мы все чудь…»

Лиза ударила себя кулаком в лоб, сжала пальцы до хруста, растерла костяшками кожу. Если она будет слишком истово думать об этом, все так и выйдет, а не застревать на страшной мысли не получается.

Заезжим датчанином… заезжим сказочником…

«Все должно быть совсем другим, – подумалось в отчаянии. – Причины должны быть совсем другими… какими-то очень простыми… а нам все так объяснили, чтобы мы поспособствовали собственному уничтожению. Горизонт закрутится, все схлопнется, нет, нет, не думать…»

Андрей гладил ее руку. Левую. В правой была ручка, давно прорвавшая бумагу.

«Хочу быть ребенком, – тоскливо отозвалась на прикосновения Лиза. – Пусть бы кто-то за меня отвечал. Разве фантазии человечества о богах не то же самое? Так хочется, чтобы кто-то отвечал за весь этот бедлам. Кто-то, не ты».

Мысль о богах утешала, подбадривала. Наверное, эта мысль тоже была анимешной, укладывалась в общую стилистику. Лиза думала о том, что, скажем, в синтоизме боги живут под каждым кустом и им можно в любой момент предъявить за базар. Жаль, что она не синтоистка, но этой концепцией стоило воспользоваться.

Энергия наконец скопилась в теле и заструилась через ручку на бумагу. Лиза подхватилась и стала писать, полубессознательно, перенося в блокнот строчки раньше, чем осознавала их смысл.

«Боги должны быть какими-то очень обычными и не подозревать, что они боги. Пусть у них будет много бумажной работы, как у рядового офисного планктона. Пусть они будут способны творить, но не осознают свою ответственность. Пусть у них все выходит случайно, а на реальность влияет совсем не то, что они почитают лучшим из созданного…»

Кровь прилила к щекам, Лизе становилось жарко. Она писала все быстрее, будто медиум – проводник чужой воли. Подземные толчки стихли, но Лиза не обращала на это внимания.

«Одна из богинь любит ходить в желтом пиджаке, – строчила Лиза. – У другого бога седые усы щеточкой и младшая сестра, она рыжая… Третий бог очень румяный, кровь с молоком, и у него пышная борода, он разбирается в музыке…»

Бред. Реальный бред собачий. Лиза уже видела перед собой удивленные лица этих людей, вызванных из небытия. Они были вырваны из контекста своей жизни, вытащены из самых разных ситуаций – поездка в метро, концерт, до́ма перед маленькой дочерью с ложкой каши, – и теперь они все как будто стояли перед ней со своими смешными повседневными занятиями, со своими планшетами, нотами и ложками, а она обращалась к ним, давя внутри смех:

«Вам, наверное, интересно, зачем я вас всех здесь собрала?»

Тот, с седыми усами, пожал плечами и раздраженно переступил с ноги на ногу, как бы намекая, что он человек занятой и ему нужно вернуться к работе. Лиза не могла понять, почему они с ней не говорят. Может, человеку не дано слышать голос богов? Из ушей кровь потечет? Только человек может обращаться к богу, не наоборот.

Просьба обычная, просьба банальная – все это нужно остановить. Запечатать Волну. Вы, ребята, находитесь на изнанке мира, видите все просто и ясно, знаете, откуда идут вероятностные нити. В ваших силах переплести все заново. Потому что жить в бесконечно меняющемся сновиденном мире нет уже никаких сил.

Человеку нужно что-то, что он считает настоящим, подлинным. Только это дает силы существовать. Войдите в наше положение.

Боги, кажется, поняли, во всяком случае, кто-то из них кивнул. Лиза надеялась, что они поняли правильно. Все должно вернуться в нормальное состояние. Без шизофрении. А этот вариант развития вселенной надо забраковать, отправить его скомканным исписанным листом в мусорную корзинку. А они все вернутся к началу, где нет еще ни взорванной водокачки, ни проекта Шергина. В конце концов, почему именно жителям Калачёвского квартала так не повезло?

Пусть не повезет кому-то другому. Это вполне в божественных силах.

Пусть не повезет кому-то другому. Пусть кто-то другой страдает и расселяется. Пусть древняя хтонь под домами не будет потревожена, потому что ее просто не существует. Мир скучный и безопасный, привычный, наполненный привычным злом, которое тем не менее происходит не с нами. Почему не с нами? Потому что мы попросили, чтоб не с нами. Мы очень хорошо попросили.

Заяц пусть не приходит, он не может…

– Лиза! Лиза! – Андрей тормошил ее. Оказывается, она на секунду уснула над блокнотом.

Лиза открыла глаза. В лицо бил яркий свет. Одна из стен каземата исчезла. Внутри уже было пусто – все, наверное, поторопились выйти. Андрей схватил Лизу за руку и вывел из заточения. Они оказались на территории, огороженной забором, пересыпанной кирпичом и битым щебнем. Позади оставался наполовину снесенный дом, видимо, тоже жертва реновации.

Пусть не повезет кому-то другому.

– Где все? – заозиралась Лиза.

– Петька, наверное, побежал свою квартиру проверять, интересно же, исчезла она или нет, – сказал Андрей. – Ну и остальные за ним потянулись. Кроме Шергиных. Аня что-то совсем плоха, они домой пошли.

– Откуда здесь мог взлететь вертолет… – пробормотала Лиза.

– Что?

– Ничего, о некоторых вещах лучше не думать…

– Дашь почитать, что у тебя получилось? – Андрей потянулся к блокноту.

– Не стоит, – отказалась Лиза и честно добавила: – Это худшее мое произведение. Автоматическое письмо – совсем не мой метод. Сюрреалисты бы животики надорвали.

– Не думаю, что это худшее произведение. Рисуешь ты точно намного хуже!

Они рассмеялись и стали перебираться через каменные завалы.

Пыльный осенний воздух пах сырой штукатуркой, щебенкой, легким дождем. Машины медленно ползли по переулку, перекопанному очередным ремонтом. Тут и там лежали толстые красные трубы, похожие на спагетти. Паста собяньяра, как сказал один ее друг. Андрей и Лиза пробирались по усложненному ремонтом ландшафту, обходя заграждения и ступая в мокрый песок. Все это было страшно родным и успокаивающе привычным. Родное, привычное зло, нацепившее маску бессмысленного благоустройства, зряшных трат в попытках сделать удобнее то, что и так удобно, чище то, что и так чисто, лучше то, что и так хорошо. Улучшайзер, погружающий все в грязь и хаос. Шизофрения. Нет, обсессивно-компульсивное расстройство. Вот лицо демона Москвы. Если есть боги, то есть и демоны, правда? А может, боги и демоны – это одно и то же? Просто силы, которые что-то бесконечно подкручивают в мироздании.

Лизе Дейнен не хотелось быть ни богом, ни демоном. Напротив, ей хотелось навсегда сбросить с себя этот груз ответственности, а потом всласть ругать тех, кто сохранил способность что-то решать. Честное слово, никто в целом свете не хочет что-то решать, кроме сумасшедших, которые любят власть больше всего на свете. Лиза не сумасшедшая.

– Андрей, а мы-то куда? – спросила Лиза.

– Немного осталось. Здесь недалеко.

– Это сюрприз? У нас очень давно не было сюрпризов.

– Закрой глаза.

– Да как я закрою, тут же черт ногу сломит…

– Я тебя проведу. Держись крепче.

Прежде чем перехватить крепкую родную ладонь, Лиза вновь открыла блокнот и что-то в нем записала, что-то даже более резкое, чем позволял себе Тургенев, находясь в писательском блоке. И в следующее мгновение метнула блокнот на проезжую часть – под колеса забибикавшего такси.

Лиза закрыла глаза. Осенняя сырость обнимала ее, ветер гладил щеки. Сейчас будет сквер, где шелестят деревья, разбрасывая сморщенные письмена листьев. А там недалеко и до дома… Лиза знает тут все наизусть, что нового мог отыскать для нее Андрей, что за сюрприз…

Пальцы у него холодные, не по погоде оделся и вот застыл. Не жалуется, привык терпеть. Крепкий, закаленный организм. Он, наверное, и в минус пять способен по Москве в футболке шататься. И снегом бы зимой растирался, если бы в последние годы тут был какой-то внятный снег.

Пальцы холодные, водянистые, похожие на водяные бомбочки, которые они кидали с балкона, когда Андрей пришел к ней на день рождения, тогда, давно, им было по двенадцать лет…

– Андрей?

– М-м-м?..

– Говори что-нибудь, мне почему-то страшно.

– Мне кажется, мы с этим не закончили.

– С чем именно?

– С Волной.

– Не надо о ней. Не думай о белой обезьяне, и она не появится.

– Я считаю, что твоего блокнота мало, чтобы запечатать Волну. Нужно спуститься под землю и покончить с ней там.

– Я отписалась от этого, – сердито ответила Лиза. – Я больше ничего не смогу, у меня нет способностей. Пусть другие хоть немного поработают. Я не хочу за все отвечать. Петька вон целую квартиру себе навоображал, пусть запечатывает, если у него такая психическая сила…

Лиза остановилась. Только что она держала холодную руку Андрея, а теперь? Пальцы хватали воздух.

– Андрей?

Открывать глаза следовало раньше.

Улица была пуста. Деревья склонились над Лизой, но молчали, ветер утих, не шептал, не гладил, ничего не обещал.

Лиза не помнила, когда она в последний раз оставалась одна. Очень давно. Всегда не одна. Хотя бы виртуальное «доброе утро» и «спокойной ночи», а чаще долгая переписка перед сном и не разлей вода в любое возможное время – это было про них с Андреем. Она отплевывалась от всех, кто мог вякнуть, что людям необходимо личное пространство и они с Андреем скоро устанут друг от друга.

Одиночество для слабаков.

– Отвлекал меня до последнего, – прошептала Лиза. – Глаза велел закрыть…

Она прислонилась спиной к холодной стене. Далеко впереди, в конце переулка, маячила водокачка – символ Калачёвского квартала.

Глава 20
Под дачным абажуром
Владимир Березин[37]37
  Владимир Березин – писатель, критик, эссеист. Публикует прозу, критику и эссеистику в журналах «Знамя», «Октябрь», «Новый мир». Автор биографий в серии «ЖЗЛ» многих романов и сборников, среди которых «Последний мамонт», «Дорога на Астапово», «Он говорит». Лауреат конкурса «Книгуру», премии им. В. Одоевского, премий журналов «Новый мир» и «Знамя», финалист премии «Ясная Поляна».


[Закрыть]

Они вышли на станции, которая, собственно, была и не станцией, а платформой, названной по бессмысленному количеству километров, отделявшему ее от города. Было пустынно, будто все местные жители провалились в другое измерение. Лиза никак не могла привыкнуть к появлению Андрея, как не могла привыкнуть к его исчезновению. В этом загадочном пространстве, казалось, он повзрослел на год, и Лиза с удивлением увидела затянувшийся шрам на его ладони. Он молчал непривычно, будто набрав гвоздей в рот. Какое-то важное знание Андрей получил в свое отсутствие, но ничего не объяснил, а, взяв за руку, вытащил Лизу из дома и отпустил лишь в тот момент, когда кормил монетами кассовый аппарат. Только когда электричка отъехала, произнес:

– Ты, главное, ничему не удивляйся. Мне все стало ясно. И я понял, куда нам нужно ехать, – к моему прадеду. Он сорок лет сидит, как медведь в своей берлоге, на даче в поселке генералов. Прадед должен был даже стать маршалом, но произошла какая-то загадочная история, и он очутился в отставке среди малины и черной смородины. Никуда не выезжает и, кажется, все время переигрывает проигранные сражения. Ну, не знаю, может, затевает новые.

– Он там один?

– Нет, ему помогает бывший адъютант и, кажется, еще кто-то. Но самое главное, что у него там лежит оккаметрон. Как что это? Ты что, телевизор не смотришь? Разве не помнишь про нацистов, «Аненербе» и все такое? Я сейчас думаю, что в том фильме про агентов в черном была не шутка, а правда: самые важные вещи всегда в открытом доступе. И все рассказано в передачах про пришельцев и гражданскую тайну. А оккаметрон отсекает дополненную реальность. Я видел передачу про него, вернее, прадедов забор в этой передаче. Прадед журналистов, конечно, на порог не пустил, но они бегали вдоль забора и бормотали, что за этими зелеными досками хранится тайна всего сущего.

– А не влезет ли теперь кто-нибудь к нему? Ну, за такой штукой?

– Там охраны полно, – объяснил Андрей, когда они садились в маршрутку. – В этом поселке ведь не только бывшие генералы живут, но и вполне действующие. Но это все неважно, главное, что то безумие, в котором мы живем, упростится. Не знаю, как это работает, я вообще не очень верю в эти лептонные потоки, торсионные поля… Но здесь как с гомеопатией: если отчаялся, то все равно, как она действует, лишь бы действовала.

Андрей говорил и говорил, а сам думал о другом. Он совершенно не был уверен в своем плане. Последний раз он видел прадеда лет десять назад.

Старый генерал учил потомков, что есть только два источника неудач: праздность и суеверие, и только две причины успеха: работа и ум. Думали, что он пишет мемуары, но никто не видел ни одной страницы. Отец рассказывал Андрею, что старик до последнего работал в саду, но сейчас его просто вывозили туда на коляске, подаренной каким-то побежденным им в прошлом веке генералом. Старик уже ничего не значил в высших кругах, но молодые генералы навещали его, будто принося дары древнему божеству.

Лицо предка проступало в памяти смутно, как на выцветшей фотографии. Мальчика привезли на эту дачу совсем крохотным, и он помнил только прохладу внутри дома, карты на стенах и столах, а еще – саблю на стене. Тогда он потянулся к этой сабле, чем обрадовал прадеда. Ведь он проклял свою дочь, когда та вышла замуж за спортсмена, и проклял всех остальных, когда понял, что внук не пойдет в военное училище. А когда правнук схватил саблю за рукоять, он, кажется, простил им все.

Впрочем, чаще видеться они не стали. И сейчас по телефону с правнуком говорил старик-адъютант. Так что, хоть прадед и назначил время визита, Андрей втайне опасался, что дачные ворота просто не откроются.

Да и не будь телевизионной программы с совершенно сумасшедшим ведущим, он никогда бы не решился навестить прадеда без ведома родителей. В этой программе рассказали о таинственном приборе, который изменяет окружающий мир, устраняя из него все ненужное. А Андрею уже стало казаться, что стоит только потереть хорошенько глаза, и все события последних месяцев провалятся в никуда, станут нелепыми, как тетрадки за прошлый год. Исчезнут все эти глупые порталы и нелепые злодеи – в общем, все растворится. Кроме Лизы, конечно.

Они выпрыгнули из маршрутки прямо у дорожного знака. На синем фоне виднелось название, написанное грязно-белыми, будто облупившимися буквами: «Лысогорское». Рядом с печальным государственным знаком был другой, аккуратный, где на зеленом фоне значилось: «ДНП “Лысогорье”».

– Нам туда, – сурово сказал Андрей, и они свернули с трассы на боковую дорогу, казалось, специально замаскированную от чужих глаз.

Стояло прекрасное утро, такое, каким оно может быть в дачной местности, с осенними запахами – ароматом палой листвы, хвои, разогретой последним жарким солнцем.

Дорога стала ощутимо изгибаться в сторону, и вдруг перед ними оказался мощный забор, похожий на часть танка, завязшего в кустах. Рядом была и сторожка, больше напоминающая контрольно-пропускной пункт воинской части.

Лизе забор не понравился, но Андрей объяснил, что таков настоящий армейский стиль. Это же эстетика в погонах, дачи тут давали сразу после войны и тем, кто воевал в этих местах. Участки были огромные, как футбольные поля, и, наверное, начальство думало, что генералы будут на этих полях сажать огурцы и не проявлять ненужной самостоятельности.

Но теперь из-за забора выглядывали огромные мрачные коттеджи, явно недавней постройки.

Лиза и Андрей показали паспорта (охранник нашел их в списке) и прошли через турникет на территорию. Поселок был так же мрачен и неприветлив, как и его оборонительный периметр. Внутренние заборы, хоть и были размером меньше внешнего, не давали никакой возможности подсмотреть за жизнью хозяев. Лиза обнаружила, что проезд, по которому они движутся, называется скромно Главный проспект, но чем дальше от входа, тем чаще им стали попадаться старинные покосившиеся дома с огромным количеством пристроек, деревянной резьбой под крышей и потерявшими цвет наличниками. Они стояли среди коттеджей, будто старики, незваными гостями приехавшие на праздник разбогатевших детей.

Наконец путешественники приблизились к аккуратному деревянному забору, за которым виднелся крепкий дом – явно из первых, что были поставлены в этом поселке. Однако тут не было никаких признаков дряхлости и разорения.

Андрей надавил на кнопку звонка, и где-то в глубине сада ему отозвался дребезг, похожий на голос старинного телефона. Но калитка отворилась тут же, будто открывший ее сидел прямо за кустами.

Лиза всмотрелась в выглянувшего старика: вот он какой, этот столетний предок Лубоцкого, однако Андрей опередил ее:

– Здравствуйте, Никита Васильевич.

Это явно был не генерал. Они долго шли через парад кустов и аккуратных елок, выстроившихся вдоль дорожки, и ступили на веранду, пустую и залитую светом.

Старик-адъютант провел их дальше, и вскоре все очутились в большой комнате, наполненной массой вещей. На огромном столе лежали книги и карты, стоял компьютер (не самой древней модели, отметила про себя Лиза) и еще какая-то непонятная техника в зеленых корпусах. В потолок уходили высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключами в дверцах. В углу торчал еще один высокий стол, на котором лежала открытая тетрадь в старинном клеенчатом переплете.

И тут она наконец увидела хозяина.

Высокий высохший старик, куда старше своего помощника, сидел в коляске у стены.

– Здравствуй, Андрюша. – Голос старого генерала был негромок, но четок.

– Здравствуйте, Николай Андреевич.

Все, и хозяин, и Лиза, и даже адъютант, почувствовали, что Андрею неловко называть его прадедом.

– Это – Николай Андреевич… Это – Лиза Дейнен…

– Барышня, как вас по отчеству? – спросил старик.

– Сергеевна.

Хозяин повернулся к Андрею.

– Запомни, Андрюша: тебе кажется, что отчества ни к чему, но это вещь важная, отнесенная к памяти предков.

Адъютант без всякой суеты накрывал на стол.

– Все разговоры потом, сейчас принятие пищи.

Лиза не удержалась и фыркнула, услышав эту странную казенную фразу. Старик вдруг подмигнул ей, правда, медленно, как может подмигнуть, наверное, черепаха.

Они сели за стол. Где-то рядом в соседней комнате работал телевизор. Был включен очень странный канал: там хор мальчиков бесконечно исполнял длинную заунывную песню о том, что Родина слышит и все знает.

С удивлением Лиза увидела, что генерал перед едой выпил рюмку, и сама отпила из бокала. Тут же заломило зубы, потому что в бокале обнаружилась чистая, но удивительно холодная вода. Старик клюнул головой, будто птица, и вилкой в тонкой руке (все, что высовывалось из рукава мундира, было, как гречневой кашей, обсыпано пятнышками родинок) ткнул во что-то малосъедобное на своей тарелке. Перед молодыми людьми, впрочем, лежала еда вполне ресторанного качества.

– Я привез фотографии. – Андрей выложил альбом на стол.

– Никита Васильевич, прибери, потом посмотрю.

Адъютант неслышно подошел сзади, и альбом растворился в воздухе.

– Елизавета Сергеевна, – тихо сказал хозяин. – А позвольте спросить, фамилия ваша из каких краев происходит? Что-то мне в ней чувствуется скандинавское.

– Так и есть: предки еще в девятнадцатом веке приехали в Россию.

Она замолчала, но понимала, что пауза требует продолжения.

– Накануне войны восемьсот двенадцатого года. Моего прапрадеда выписали воздушные шары делать.

Хозяин поднял голову чуть быстрее, чем она ожидала.

– Позвольте, так это ж Готфрид фон Карлсон, его вы имеете в виду?

– Именно так. Он строил летающую лодку под Москвой, чтобы бомбить наступающего Наполеона, но ничего не вышло.

– А как вы думаете, Елизавета Сергеевна, полетела бы такая лодка? Не было ли тут какого…

– Жульничества, вы хотели сказать? – Лиза вдруг разозлилась. – Думаю, что было. Ничего бы не полетело никуда. Не тот был уровень техники, но уж какой у меня предок есть, такой есть. Другого вам предложить не могу.

Старик внезапно прикрыл глаза, а открыв их через мгновение, крикнул:

– Слышал, Андрюша! А? Каково! Ты держись ее, она своего предка не сдала, а сидит и дуется на меня, как мышь на крупу. Этого жулика фон Карлсона, на котором пробы негде ставить, – и не сдала. Вы уж не обижайтесь, Елизавета Сергеевна, я помню эту историю. Но куда важнее, что ее помните вы. И откуда-то знаете, что своих нельзя сдавать ни при каких обстоятельствах. Даже если вам сверху прикажут, даже если друзья будут говорить, что так для дела нужно. Другая б мне тут врать начала… А впрочем, бог с этим со всем. Ты, Андрюша, повернись напра-налево, давно тебя не видел. (Лубоцкий-младший заерзал на стуле.) Тебе идет эта прическа, хоть я, конечно, это не одобряю. Вы ешьте, ешьте. Я ведь что-то слышал о ваших делах краем уха. Внучка с кем-то делилась по телефону. Значит, это соответствует?

– Соответствует, – выдохнул Андрей. – Наверное.

– Вы – вместе?

– Да, вместе.

– Ну, тогда позволю спросить: а не кажется ли вам, ребята, что пора взрослеть? По-моему, процесс этот у вас несколько затянулся. Дела вокруг тревожные – я ведь не об этих переездах, а в мировом масштабе. Впереди институт, образование, а у вас в голове всякая чертовщина. Ты, Андрюша, способный человек, будет жаль… Кстати, можете остаться здесь, места хватит.

– Нет-нет. И вам ли не знать, что нашу молодежь не пугают трудности, – мрачно ответил Андрей.

– Елизавета Сергеевна, а вы так же разговариваете со своими предками?

– Нет, не так.

– Сколько вам лет?

– Почти шестнадцать.

– Кем собираетесь стать в двадцать три?

– Не знаю. Может, буду писать что-то.

– Вы, Елизавета Сергеевна, мне нравитесь. Вы слушаете и не острите. Андрюша любит острить, а я не верю в тех, кто слишком много острит в юности. Я с давнего времени потерял с дочерью общий язык и не нашел его с внуком.

– Бывает, – сказала Лиза. – Вы должны их понять…

Но старик, не слушая, сказал быстро:

– Я надеюсь, у вас это серьезно?

– Да, у нас это серьезно.

– Я хотел бы вам верить. Мои дети не могли понять одного: я ведь хотел им добра, счастья, чтобы жизнь сложилась нормально. А у них это не очень складно получалось. Очевидно, вам это известно. Вот что я вам скажу, и, наверное, я никому бы этого не говорил. Вы, как бы вам сказать, перед большой долгой дорогой. Для каждого из нас наступает день, когда нужно задуматься, что-то решить. Как в сказке, где лежит камень-указатель. Наверное, вам приходили в голову такие мысли…

– Откуда вы знаете? – Лизе отчего-то стало казаться, что ей снится старый черно-белый фильм и она, как героиня этого фильма, попала на смотрины в чужой дом.

– Почему бы мне не знать, Елизавета Сергеевна, знаю. Потому что вы только начинаете идти, а я уже отмахал порядочный кусок. Иногда мне везло больше, иногда меньше, иногда совсем не везло. Так вот, учтите, надеяться вы можете только на себя, никто вам не поможет, ни один человек, кроме того, с кем вы возьметесь за руки. Да и то – гарантий никаких. Людям, в общем, наплевать друг на друга, как ни печально в этом признаться. Взять кое-кого, с кем я служил, с некоторыми мы вместе лежали под пулями, и тогда они были храбрее меня. Но из них ничего не вышло, потому что они упустили что-то важное, растерялись. Впрочем, все они мертвы – кто погиб в бою, кто умер так, в пенсионерском халате. Ах, ребята, ребята, как вы еще наивны, как вы еще мало знаете жизнь. А в жизни есть простые и грубые вещи, такие, скажем, как учеба, институт, работа, а не магические фокусы. Я понимаю, вы, наверное, стыдитесь об этом говорить, это, так сказать, слишком прозаично. Но от этого никуда не денешься, и с этим приходится считаться, поверьте уж мне.

– Так какую же дорогу вы нам предлагаете?

– Да ничего я вам не предлагаю. Это уж вы решайте, как говорится, сами. Сами решайте.

– Эй! – нетерпеливо крикнул Андрей. – Я еще здесь!

– Вижу, Андрюша, что ты еще здесь. И догадываюсь, что ты тут появился не из-за того, что в тебе родственные чувства проснулись.

– Скажите, а оккаметрон действительно существует? – вмешалась Лиза.

– И да и нет. Я знаю, что вы за ним и приехали, только вполне ли вы понимаете, что это такое?

Андрей принялся перечислять произошедшее за последнее время, и Лиза поразилась тому, как можно, не соврав ни в одной детали, так обыденно и нестрашно рассказать о тех чудесах, что они видели. Старик вдруг переспросил что-то, и Лиза поняла, что он знает об их приключениях гораздо больше, чем они предполагали. Андрей, кажется, этого не заметил.

Адъютант Никита Васильевич, все так же мягко ступая, заменил обеденные приборы на китайские чашки с иероглифами. Над столом поплыл аромат Востока. «Жасмин? Нет, не жасмин», – но спрашивать было лень.

– Кто такой был Оккам, ты помнишь, Андрюша?

Андрей пробормотал что-то про бритву, которой нужно отрезать ненужные объяснения.

– Какая же у тебя каша в голове. Уильям Оккам был знаменитым философом, а от него осталась фраза «не умножай сущностей сверх необходимого». Он писал Людвигу Баварскому: «Я буду защищать тебя пером, а ты меня будешь защищать мечом».

Слова про меч старик произнес с видимым удовольствием.

– Оккаметрон действительно вывезли из Германии осенью сорок пятого. Но вы поймите, что сейчас модно в каждом изобретении искать оккультный смысл и тайны Третьего рейха, а никаких тайн нет и не было. Миром правят не тайные общества, а явные организации – концерны и корпорации, церкви и правительства. Чудес нет, а есть прибавочная стоимость, промышленный потенциал и людские ресурсы. Ну и идеи, овладевшие массами.