Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Глава 10
Кукла
Анастасия Строкина[21]21
  Анастасия Строкина – поэт, переводчик, детский писатель. Публиковалась в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Иностранная литература», «Континент». Автор детских книг «Кит плывет на Север», «Совиный волк», «Девятая жизнь кота Нельсона», «Держиоблако», сборника стихов «Восемь минут». Лауреат Волошинского конкурса, конкурса «Книгуру», премий «Новая детская книга», «Дальний Восток», премии для переводчиков им. С. Апта.


[Закрыть]

– Оля! Смотри! Там что-то произошло! – подпрыгнул Петя и чуть не ударился головой о лобовое стекло.

Оля Мамонова приехала к Галине Алексеевне взволнованная и немного не в себе. Он никогда ее раньше такой не видел. Ее лицо – красивое, но всегда словно каменное, как будто из северного мрамора, – покраснело, и синяя жилка на виске пульсировала так, что, казалось, вот-вот разорвет тонкую кожу и вырвется наружу маленькой птицей. Когда он зашел на кухню, Оля стояла у окна с полной чашкой чаю, но не пила, а просто держала ее дрожащей рукой и смотрела на часы.

– Наконец-то! – обрадовалась Оля. Чай выплеснулся и оставил на ее розовом платье мрачный след.

– Петенька у нас дома теперь не частый гость, – язвительно заметила Галина Алексеевна. – Тут хоть потоп, хоть пожар – его не дозовешься!

– Мама, ну перестань! Что еще за пожар тут у вас?

Галина Алексеевна посмотрела на Олю. По маминому взгляду Петя понял, что она и сама толком не знает, что случилось, но дело это важное и срочное.

– Разбирайтесь тут без меня, – обиженно произнесла она. – Я уже и не вмешиваюсь. Не хотите мне ничего рассказывать – и не надо.

Петина мама покачала головой и сникла. Ей бы, конечно, хотелось узнать, в чем дело, что так растревожило Олю, хотя она никогда не понимала, откуда в ней это – подобное материнскому – чувство по отношению к племяннице Кирилла, о котором она и слышать не могла.

– Галина Алексеевна, мы потом… потом все расскажем. Сейчас мне надо поговорить с Петей.

Петя посмотрел на маму: она сидела на табуретке, растерянная и какая-то маленькая. Он давно заметил: чем старше он становился, тем мама делалась меньше. «Так она скоро превратится в улыбку Чеширского кота», – мельком подумал Петя. Он хотел было обнять ее, но Оля ворвалась в его мысли:

– Пойдем! Чего ты замер? Пойдем скорее!

– Мам, не сердись! – только и успел сказать он и выбежал вслед за Олей.

Она приехала на машине – стареньком «рено», который водила с восемнадцати лет. Катя, ее сестра, сколько ни старалась, так и не смогла освоить вождение, а у Оли все получилось быстро и на удивление легко. Иной раз она любила прибавить скорости или посигналить зазевавшимся водителям – странная, казалось Пете, привычка для такой хрупкой девушки. «Когда я получу права, тоже буду обгонять и сигналить», – решил он – еще два года назад.

Они сели в машину. Оля тяжело и быстро дышала.

– Петя, – выдохнула она и снова сделала вдох, – Петя…

Ей было тяжело говорить, слова как будто застряли в груди и не могли вырваться. Она завела машину. «Рено» загудел, и от этого шума Оле сделалось легче. На одном дыхании под шум и подергивание мотора она выпалила:

– Петя, кажется, ты мой брат!

Петя замер. Теперь и ему стало не хватать воздуха.

– Ты пошутила? – спросил он, понимая, что это не шутка. Оля вообще не любила шуток и розыгрышей.

– Так, смотри, – она приложила ладони к лицу и надавила пальцами на глаза. – Надо прийти в себя. Я как поняла – сразу к тебе. Не знаю почему. Никому пока не хочу говорить. Петя, мне страшно от всего этого.

Петя понял, что пора брать ситуацию в свои руки. Он обнял ее, потряс за плечи и громко, по слогам проговорил:

– Ус-по-кой-ся! Слышишь меня? Что случилось, Оля? Сделай глубокий вдох и спокойно мне все объясни!

– Сейчас… сейчас… представляешь, как мне было с Галиной Алексеевной! Она спрашивает: «Что? Как?» А я ничего не могу сказать. У меня руки дрожат. Сейчас… в общем. Помнишь, я говорила, что дядя Кира оставил мне – ну, среди разного прочего – большой альбом с марками?

Петя не помнил. В тот момент, когда все выяснилось, он сам был в таком волнении, что вряд ли обратил бы внимание на какие-то там марки.

– Я отложила его. Марки и марки. Тебе ведь тоже досталась куча марок в квартире в Колпачном. А потом я от нечего делать стала их разглядывать и заметила, что они очень странно разложены. Я, конечно, не разбираюсь в этом. Но тут только слепой не заметил бы. Вот представь. Сначала марка, например, из Испании, рядом из Норвегии, следующая – откуда-нибудь еще, и тут же снова из Испании. То есть вразброс. А это очень непохоже на Кирилла Владимировича. Он был… педантичным. У него всегда все по полочкам. И в доме, и в мыслях!

Петя, может быть, второй или третий раз в жизни почувствовал досаду и даже горечь оттого, что ничего не мог сказать о своем отце. О том, каким он был, что любил, чего опасался. Может, ему тоже нравился Ники Лауда?

– И тогда я стала произносить вслух названия стран: Португалия, Румыния, Испания, Вьетнам, Египет и вдруг – Тобольск! Тобольск, Петя!

– Давай уже скорее! – не выдержал он. – Мы же не на уроке географии!

– Прости. Я просто волнуюсь. Боюсь что-то упустить… Короче, я переписала названия стран из первого листа с марками. Названия стран, понятное дело, с больших букв. И тут эти большие буквы сложились в предложения!

Петя пристально посмотрел на Олю. Они с ребятами давно догадались, что эти марки не просто так. Но, похоже, настоящее послание предназначалось именно ей.

– Ну и что там? Показывай уже! Ты ведь все переписала? Письмо с тобой?

– Конечно! Я даже точки расставила.

Оля достала из сумки смятый лист, исписанный размашистым почерком. Она явно торопилась, когда писала. Петя взял лист и принялся читать вслух:

– «Привет, дочка. Ты поняла шифр».

Он еще раз посмотрел на Олю и теперь даже уловил сходство – ее и отца. И снова ему сделалось грустно:

– Тут личное что-то. Читать?

– Личное закончилось. Читай давай.

Петя продолжил:

– «Завещаю состояние. Сделай правильно. Скоро снесут дома».

– Так он знал? – Петя отложил письмо. – Знал… и поэтому оставил мне квартиру в Колпачном! Значит…

Петя замолчал и снова взялся за письмо. Он ровным счетом ничего не понимал в том, что происходило, но ему стало ясно: отец был в курсе грядущих перемен и подумал о нем! О том, чтобы ему было хорошо. Он снова стал читать, но уже не вслух.

– «Ни в чем не участвуй. Клад у меня. Ключ под землей. Полтора метра. От дуба метр на юг. Не знает никто. Никому. Потом уезжай из страны. Навсегда. Оля, люблю тебя. Папа».

– Папа, – повторил Петя вслух. – Папа.

– Да! Учудил наш папа! – улыбнулась Оля.

– Слушай, а что это за дуб? Наш, что ли?

– Ну да, он тут один такой. Мы с дядей Ки… с папой… часто к нему приходили. Просто когда гуляли. Мы правда много времени проводили вместе. Я никак не могу… Почему?

– Потом обсудим отца. Сейчас надо ехать.

– Куда?

– Конечно, к дубу!

– Так день ведь! Люди кругом!

– Осмотрим территорию. Я же не копать тебе предлагаю! Надо сначала приглядеться.

Оля нажала на педаль, и ее белая кроссовка тихо скрипнула.

Они ехали в полной тишине. Даже радио не включили. Петя думал, что ему все-таки жаль этот тихий уголок города. Что больше здесь не будет прежних домов, по вечерам не будет зажигаться свет. Больше ему не придется спешить по знакомой дороге в школу. И эта дорога забудет его шаги. Неужели все из-за какого-то клада? Или из-за чьих-то амбиций? Неужели нет ничего, что бы могло помешать людям мучить других людей?

Машина резко затормозила.

– Смотри! Там что-то произошло!

Они подъехали к обочине, вышли и направились к дубу – именно там толпились люди. Прохожие подходили, смотрели куда-то вниз, качали головами, недовольно цокали.

– Что? Что тут случилось? – спросил Петя пожилого человека с собакой.

– Да придурок какой-то повесил на дерево манекен! Тут уже и полицию вызвали, подумали – и правда женщина там! Идиот! – прорычал человек с собакой, взглянул на Олю, хмыкнул и ушел, недовольный как будто всем на свете, кроме того, что живет в доме, из окон которого не видно ни одного дерева.

– Заметил, как он на меня посмотрел? Как призрака увидел!

– Ага! И вон бабка… Пялится страшно!

Петя и Оля подошли к дубу и – с другой стороны ствола – увидели огромную куклу в человеческий рост. В розовом платье и одной белой кроссовке – вторая валялась тут же – она была похожа на Олю как две капли воды. Кукла висела беспомощно и грустно.

Глава 11
Плоды просвещения
Сергей Лукьяненко[22]22
  Сергей Лукьяненко – писатель-фантаст. Автор множества фантастических циклов и отдельных произведений, среди которых романы «Рыцари Сорока Островов», «Звезды – холодные игрушки», «Лабиринт отражений», «Геном», «Спектр», «Ночной дозор». Лауреат премий «Аэлита», им. А. Грина, «Звездный мост», «Еврокон», «РосКон».


[Закрыть]

Выбравшись из машины, Лубоцкий бросился к Лизе.

Как ему удалось выскользнуть из старого полицейского «форда», он в общих чертах понимал. Беспокоился лишь о том, что успела написать Лиза и позаботилась ли о себе.

В машине, где двое полицейских, таких же карикатурно ненастоящих, как и схватившие его, – только эти были не толстый и еще толще, – а худой и болезненно тощий, держали Лизу, происходило какое-то мельтешение. Плясали в воздухе Лизины руки, крепко сжимающие блокнот, худой полицейский, перегнувшись с переднего сиденья, рвал листы из рук девочки, а доходяга за рулем только верещал, держась за оцарапанное лицо.

Андрей рванул дверь машины – ура, не заперта! И со всего маху влепил худому полицейскому по голове. Тот сразу отпустил Лизу и втянулся обратно на переднее сиденье, словно дождевой червяк во влажную землю.

– Лиза! – Андрей рывком выдернул ее из машины вместе с блокнотом.

Девочка еще продолжала по инерции отбиваться, и Лубоцкий понял, что у нее закрыты глаза. Времени приводить подругу в чувство не было – он обнял ее, подхватил на руки (как все-таки хорошо, что он такой большой, а она такая мелкая, компактная) и побежал по переулку.

Накачанные годами тренировок и семью поколениями предков-физкультурников мышцы не подвели. Хорошие гены, усердные тренировки и протеиновые коктейли позволили Лубоцкому умчаться от дуба и поверженного манекена так легко, словно он был героем комиксов. Лишь мелькнуло обалдевшее лицо Безносова, рядом с Петром стояла Оля, спокойно отряхивающая ладони. И всё – был Лубоцкий с Дейнен и нет его, лишь аромат пены для ванны «Адам и Ева» остался в воздухе.

Несколько секунд вокруг дуба царила мертвая тишина.

Потом Петя схватил Олю за руку, все еще испачканную кирпичной крошкой. Прошептал:

– Ты что? Это же полиция!

Оля задумчиво посмотрела на разбитое стекло полицейской машины, где двумя вялыми грудами мяса и жира шевелились несоразмерно крупные люди в форме. И сказала:

– Так было надо. Но ты прав, да. Пора валить.

В свою квартиру (Петя и сам не понял, в какой момент стал легко и просто думать о ней как о своей, начисто забыв прежнее жилье, да и маму, честно говоря) они с Олей ехали неожиданно долго. Похорошевшая за последние годы Москва выкатила перед ними все пробки, какие только нашла, – и в переулке, где снимали асфальт и клали плитку, и на бульваре, где меняли старую плитку на новую, и на улице, где сдирали плитку и клали асфальт.

Но Петя, который по причине таких вот дел предпочитал перемещаться на своих двоих, сейчас был рад задержке.

– Ты уверена, Оль? – спросил он. – Что мы… ну… брат с сестрой?

– Да, – не изменившись в лице, ответила она.

– Я ведь в тебя был влюблен, – сказал Петя. – В детстве. Помнишь, когда ездили в Крым?

– Помню, – кивнула Ольга. – Ты был смешной мальчишка. Я видела, что ты с меня глаз не сводишь.

– Почему я ничего не почувствовал, если ты моя родная сестра?

– А почему ты на меня пялился, если знал, что я двоюродная? – отрезала Оля. – Лучше скажи, отчего эта кукла была на меня похожа? И зачем полиция схватила твоих приятелей?

Петя пожал плечами:

– Встречный вопрос: ты зачем в полицейских кирпичом кинула?

Некоторое время Оля обдумывала ответ. И честно призналась:

– Это был совершенно инстинктивный, ни на чем не основанный поступок. Я вдруг поняла, что должна это сделать.

– Что-то очень много стало вокруг ничем не обоснованных поступков, – вздохнул Петя.

Дальше ехали молча.

В подъезде консьерж посмотрел на них каким-то особенным взглядом. И, открывая дверь старинного лифта, произнес:

– Ваши друзья только что поднялись.

Петя и Ольга переглянулись. Почему-то даже сомнений не возникло, кто успел их опередить. Из лифта они кинулись к двери, едва не отталкивая друг друга, Петя достал ключи, но дверь была не заперта.

А в квартире царил полный разгром!

Пахло догоревшими дровами – камин недавно топили. Повсюду валялись влажные полотенца, кто-то явно второпях вытирался и не озаботился повесить их на сушилку. Сладкий аромат пены для ванны щекотал ноздри.

Еще пахло коньяком, и встроенный в дубовый буфет бар был открыт.

Лубоцкий сидел на краю потертого кожаного дивана и пытался влить в рот Дейнен коньяк из кофейной чашечки. Лиза лежала с закрытыми глазами, мертвой хваткой сжимая блокнот с Коньком-горбунком.

– Мальчик, вы давно пьете коньяк по утрам? – спросила Ольга сурово.

– У нее шок, – ничуть не удивившись и не смутившись их появлению, ответил Лубоцкий. – Я слышал, что коньяк надо дать.

– По мозгам вам надо надавать! – Ольга отобрала у него чашечку, понюхала, удивленно качнула головой и залпом выпила коньяк. – Ничего себе… нектар… Тащи мокрое полотенце! Только выжми! И лед!

– И шампанское, – мрачно сострил Петя. – Что с ней? Полицейских испугалась?

Метнувшийся было на кухню Лубоцкий остановился и продемонстрировал синяки на руках.

– Полицейских? Видал, чтобы полицейские хватали несовершеннолетних, били дубинками и кидали в машину?

– Ну… – Петя запнулся. – Если подумать… Вы что, драться с ними начали? Или убегали?

Лубоцкий покрутил пальцем у виска и ушел на кухню. Зашумела вода в кране.

– На самом деле странно, – задумчиво сказала Оля. – Без всякого повода, не на запрещенном митинге, не при сопротивлении… В центре города, на глазах у людей… Избивать двух школьников дубинками? Да их собственное начальство сожрет и выплюнет, никому такие новости не нужны! К тому же перед выборами.

– И полицейские какие-то странные, – добавил Петя. – Два амбала и два кощея. Хоть в комедии снимай.

Вернулся Лубоцкий с пакетом льда и полотенцем, с которого капала вода. Оля вздохнула, выжала полотенце прямо на пол и положила его Лизе на лоб.

– Колись, Лубок, – сказал Петя. – Ты что-то знаешь и понимаешь о происходящем. И ты мне обязан.

– За что? – удивился Лубоцкий.

– Да хотя бы за этот бардак! – возмутился Петя. – Ты взял запасные ключи из стола? Без спроса? Тебе не кажется, Лубок, что это свинство?

– Я – Андрей, – вяло сказал Лубоцкий. Он и впрямь смутился. – И я все уберу. И постираю.

– Красава! – Петя понял, что Андрей и впрямь чувствует свою вину, и продолжал давить: – А то, что мы укрываем беглых преступников? За это не обязан?

– Хорошо, хорошо. – Лубоцкий взмахнул рукой, словно рубя невидимую стенку. – Как Лизка?

– Да все с ней будет в порядке, – успокоила Ольга. Попыталась вынуть из рук девочки блокнот. – Надеюсь. Ей поспать бы надо…

Она склонила голову набок и с неожиданным умилением сказала:

– Бедная девочка. Совсем малышка. Сопит себе как… как бобренок… Ты давай, рассказывай. Я ее за руку подержу, ей так явно спокойнее.

Лубоцкий глубоко вздохнул:

– Петя… Оля… В общем, это я во всем виноват. Ну и Лиза… немного. Но она бы ничего, если бы я ее не подначивал… Я виноват.

– В чем? – Петя не выдержал и принялся собирать полотенца и вещи с пола, брезгливо поднимая их двумя пальцами.

– Во всем! Дело в том, что Лиза… она, ну… – Андрей вздохнул. – Помнишь, Петь, как мы с ней подружились?

– Твоя подруга – ты и помни. Вы с первого класса вместе.

– Нет, в первом классе я на нее и внимания не обращал, – вздохнул Андрей. – Мне Соня нравилась. И Леля немножко, она красивая. И чуточку Наташка.

– Да ты у нас Казанова… – бросила Оля.

– А во втором классе я вдруг в Лизу влюбился. Разом. Сижу, смотрю, как она что-то в блокноте калякает. И вдруг понимаю, что не могу глаз отвести. На перемене подошел и говорю: «Давай с тобой дружить!» Лиза глаза опустила и шепчет: «Давай».

– Да, вспомнил! – оживился Петя. – Мы же вас дразнили полгода!

– Ну вот… она уже потом мне сказала. В пятом классе. – Андрей вздохнул. – Мне никак не удавалось трапецию накачать. Она узнала и говорит: «Я помогу». Взяла блокнот и написала… ну вроде рассказ такой… как я легко накачался… Я и накачался. Быстро.

– Она тебя так хорошо мотивирует? – спросила Оля.

– Она так пишет, – сказал Андрей шепотом. – У нее дар, понимаете? Если Лизка чего-то хочет или во что-то верит, то ей надо только написать про это. Убедительно и лучше без ошибок. Тогда это происходит. Если бы она жила лет двести назад и писать не умела – никаких чудес бы не происходило.

Наступила тишина. Лиза все так же лежала с мокрым полотенцем на лбу, Оля сжимала ее ладонь, Петя смотрел на Андрея.

Андрей, похожий на юного греческого бога, по ошибке облаченного в современную одежду, понуро стоял возле дивана.

– Шутишь? – спросила Оля. Не дожидаясь ответа, взяла кофейную чашку и двинулась к бару. Остановилась и поставила чашку на стол. – Нет, правда? Все что угодно?

– Не всё, – сказал Андрей. – То, что совсем невозможно, не получится. Ты не станешь негром…

– Чернокожим, – поправила Оля, поморщившись.

– …потому что ты уже белый, – продолжил Андрей. – И если руками взмахнешь, не полетишь, ведь люди не птицы. И то, что уже случилось, назад не вернуть, – про то, что мы убежали от полиции, Лизка написала, и все получилось, но совсем отменить задержание не смогла… А вот если придумать, что женщина повелевает водой и лечит всякие водянки и прыщи, то это хоть и глупо, но получится.

– То есть тут дело не в законах физики или здравом смысле, – сказала Оля задумчиво. – А в ее способности поверить…

Она вернулась к Лизе и попыталась взять ее блокнот.

– Дело не в блокноте, – сказал Андрей. – Дело в ней самой.

– Обидно. – Ольга задумалась. – Да. Но мне кажется, у нас появились перспективы!

Глава 12
Меня зовут Эрика
Валерий Бочков[23]23
  Валерий Бочков – художник, писатель. Иллюстрировал книги и периодические издания, выходившие во многих странах мира. Основатель творческой студии The Val Bochkov Studio. Его работы экспонируются в музеях Европы и США. С 2005 года пишет прозу. Автор романов «К югу от Вирджинии», «Медовый рай», «Коронация зверя», «Обнаженная натура», «Латгальский крест», «Горгона». Лауреат международных литературных премий ADDY Award, «Русской премии», премии Э. Хемингуэя, дипломант премии Н. Гоголя.


[Закрыть]

Память возвращалась фрагментами. Обрывками, не связанными между собой ни временем, ни местом. Всплыла фамилия – Эрхард. Доктор Эрхард. Этот лечил ее в Швейцарии: из темноты проступили его руки, тонкие, почти женские. На мизинце стальное кольцо. И запах – странный, холодный. Но разве запах может быть холодным? Конечно, может – так зимой пахнет промерзшее железо.

А вот и голос: «Земля имеет оболочку, и эта оболочка поражена болезнями. Одна из них называется “человек”».

Нет, это не доктор, это сказал кто-то другой. А доктор сказал вот что: «Будь добра к Эрике. Это в твоих же интересах».

Аня открыла глаза. Ванная комната. Теплый мрамор под щекой. Она попыталась подняться, встала на четвереньки, дотянулась до края ванной. Пол неожиданно куда-то нырнул, комнату качнуло, сталь и хром ослепительно блеснули. Аня зажмурилась. Не отпуская край ванны, медленно выпрямилась.

– Меня сейчас вырвет… – пробормотала.

Держась за стену, она добралась до раковины, открыла холодный кран. Сунула голову под струю. Чей-то голос, женский и строгий, произнес:

– Nabelküsser ist tod[24]24
  Шибздик сдох (нем.).


[Закрыть].

Аня оглянулась. В ванной комнате никого не было. Она закрыла воду. Где-то рядом звякнул мобильник. На полу возле унитаза лежал ее телефон. Аня осторожно опустилась на колени, дотянулась до мобильного. На экране была та же фраза: Nabelküsser ist tod. Чуть ниже крутился кружок, проценты загрузки добежали до ста, телефон снова звякнул и выдал надпись: «Активация прошла успешно».

На место тошноты пришла слабость. Даже не слабость – немощь: когда нет ни сил, ни воли пошевелить даже пальцем. Состояние было знакомое, так отходишь от анестезии. Так было в Швейцарии. Много раз. После операций. Сперва появляется свет – его кто-то делает все ярче и ярче. До ослепительно белого. Потом – звуки. Под конец появляются запахи.

Аня подошла к зеркалу. Она была совершенно голая. Только сейчас до нее дошло, что она находится в ванной комнате матери. Аня приблизила лицо к своему отражению, от дыхания на зеркале появился туманный кружок. Она стерла его ладонью. Потом потрогала пальцем нос, провела по губам. Оттянула вниз веко правого глаза.

На полке среди материнского хлама – целого хоровода разноцветных бутылочек, стеклянных баночек, пузырьков и флакончиков – лежала упаковка бритв. Ярко-розового цвета. Аня вынула одну, сняла с лезвия защитный пластик. Аккуратно, стараясь не пораниться, сбрила брови, сначала правую, потом левую. На месте бровей остались бледные полоски, впрочем, совсем незаметные. Оказалось, что если сбрить брови, то очень сложно изобразить на лице удивление. Да и другие эмоции тоже.

Аня отступила, разглядывая отражение. Лицо, шея, тощие ключицы. Груди были острые и неубедительные – «козьи сиськи», как обозвала их Лелька Абрикосова в раздевалке. У самой Лельки был крепкий третий номер уже в восьмом классе.

– Корова… – Аня ладонями провела по плоскому животу. – Поглядим на тебя через десять лет.

– Ну что, Анна, – обратилась к своему отражению. – Знакомиться будем? Я – Эрика.

* * *

Калачёвка напоминала зону военных действий. На месте водокачки высилась гора строительного мусора и колотых кирпичей. Большой Трофимовский был перегорожен забором. Тут же стояла патрульная машина. Два мрачных мента молча курили, изредка сплевывая под ноги.

Эрика оказалась покладистой девкой. И на редкость компанейской. К тому же Аня никогда не чувствовала себя так классно – такой бодрой, такой энергичной, такой радостной. Должно быть, примерно так ощущает себя счастливый человек.

– Господа полицейские! – писклявым голосом обратилась она к ментам.

– Ну и чучело, – буркнул один другому. – Коляныч, пошли-ка ее отсюда.

– Гражданка! – Коляныч, набычась, грозно двинулся к Ане. – Гражданка, проход закрыт! Строительные работы!

Гражданка – черные очки, блестящий белый плащ (материнская «Прада» из змеиной кожи, на два размера больше), красная бейсбольная кепка козырьком назад – подошла вплотную к машине.

– Куда прешь? – заорал Коляныч. – Ты чё, слепая?

– Да, – без запинки ответила гражданка. – А что – и это запрещено?

Коляныч растерялся. Гражданка подошла к нему вплотную и уперлась в тугое брюхо.

– У вас тут радиостанция есть? – спросила гражданка, ощупывая крупное тело полицейского. – Чтоб всем постам Российской Федерации…

– Какой еще федерации… Гоша! – обратился Коляныч к напарнику. – Вызови скорую, пусть эту чумичку увезут на фиг.

Гоша выбросил окурок, лениво достал рацию из кабины, щелкнул.

– Алё! Алё, сорок второй это. С Калачёвки. Алё…

Он не успел договорить. Дальнейшее произошло стремительно и почти одновременно. Коляныч взвыл и, раскинув руки крестом, перелетел через капот машины. Гоша – он как раз начал поворачиваться на крик – успел увидеть лишь метнувшийся к нему бело-красный смерч и почувствовать удар в челюсть. В голове взорвался ослепительный шар. Шар лопнул и рассыпался на тысячу золотых искр. Точно такой фейерверк Гоша видел прошлым летом, когда ездил с женой на Кипр.

Гоша сполз по крылу на асфальт. Как же то место называлось? Смешно как-то называлось… Ага, Пафос…

Его рука продолжала сжимать рацию. Оттуда доносился голос оператора. Гражданка взяла рацию.

– Внимание! Экстренное сообщение. Работают все радиостанции Советского Союза!

Она хихикнула, кашлянула в кулак и продолжила загробным голосом:

– Земля больше не принадлежит живым. Она принадлежит нам, мертвым. Мы уходим в землю, мы уходим вглубь, мы прорастаем корнями. Подводные реки несут наши останки в моря, ветер поднимает капли в небо, и мертвецы дождем проливаются на головы живых. Ваше время кончилось! Nabelküsser ist tod.

Она выключила рацию. Взмахнула руками и легко, будто на пружинах, запрыгнула на крышу полицейской машины. Огляделась. Распахнув полы плаща, как два белых крыла, ловким футбольным пинком долбанула по мигалке. Та, описав дугу, перелетела через забор.

Там, за ограждением, высились горы битого кирпича. Все, что осталось от углового дома. Его крушили наспех, кран с гирей даже не успели увезти. Из обломков стен торчала ржавая арматура, канализационные трубы, веревками болтались провода. На чудом уцелевшем кирпичном дымоходе дремала крупная розовая птица. Это был фламинго. Он стоял на одной лапе.

– Das ist echt Spitze![25]25
  Это супер! (нем.)


[Закрыть] – Эрика ткнула рукой в сторону печной трубы. – Все тип-топ, сестричка! Вот он – Портал! Вход в Нижний Мир. Река Стикс и все такое. Там была водокачка, помнишь? Калачёв построил под ней лабиринт, точную копию критского лабиринта. Того самого, где…

– Минотавр прятался! – закончила Аня. – На острове Крит.

– Genau![26]26
  Точно! (нем.)


[Закрыть] Только никакой он не купец, этот Калачёв. Некромаг Дувренн. Именно он украл священный меч Кухулина. Тогда, в девятом веке. И, подкупив кузнеца, нанес на эфес свое имя. Но хозяин меча Кормак мак Арт вызывал свидетеля – мертвеца, когда-то убитого этим мечом, – и испросил его мнение о том, кто хозяин меча. Мертвец указал истинного хозяина, и суд принял это свидетельство…

– Труп давал показания в суде?

– Ага! И не просто труп – обезглавленный труп! Там куча смешного, я тебе потом расскажу, сейчас времени нет. Погнали!

– Куда?

– Туда!

* * *

Павел Шергин влетел в квартиру. Грохнул дверью.

– Аня! – кричал, пробегая по комнатам. – Аня! Ну где же ты, господи…

На кухне ее тоже не было. Распахнул дверь в тренажерный зал – пусто. Заглянул в сауну – никого.

Шергин вынул мобильник, снова ткнул в ее номер.

– Господи… Ну пожалуйста…

Откуда-то раздалось пиликанье Анькиного телефона. Шергин бегом бросился на звук. Через гостиную – на половину жены. Дверь в ванную была распахнута настежь. На полу лежал айфон и весело вызванивал «Турецкий марш».

Шергин нажал отбой. Поднял телефон дочери, экран был заблокирован. На картинке белели купола Сакре-Кёр, чуть розоватые от заката.

Фото сделала Аня во время их весенней поездки. Потыкав несколько раз в цифры кода, Шергин спрятал мобильник в карман.

– Ну что ты будешь… – Шергин вернулся в гостиную.

Он сел в кресло, но тут же снова вскочил. Бросился к балкону, распахнул дверь. Пара голубей с перепугу кубарем кинулись вниз.

– Вон отсюда! – заорал на птиц.

Балкон опоясывал весь этаж пентхауса по периметру. Шергин сделал круг, по пути пнул шезлонг жены, зло плюнул вниз и вернулся к двери гостиной. Он вцепился в перила, сжал пальцы до белых костяшек.

Внизу гремело Замоскворечье, сквозь дымку блестела река, черным скелетом высился неизбежный Петр. За памятником царю мерцали луковицы церкви. Шергин помнил, когда там, на месте церкви, был бассейн. Зимними сумерками он дымился густым белым паром. Мохнатые клубы, пробитые лучами желтых прожекторов, вставали ленивыми великанами; они расправляли туманные плечи, тщетно пытаясь приподнять чугунное московское небо.

Летом бассейн напоминал райский оазис: бирюзовая вода мельтешила солнечными зайчиками, на белокафельных берегах томились голые люди всех оттенков прожаренности – от розоватого до цвета копченой скумбрии. Иногда бассейн накрывало божественным ароматом – это южный ветер доносил запах горячей карамели, которую варили на «Красном Октябре». Кирпичное здание кондитерской фабрики стояло на противоположном берегу Москвы-реки. Несколько раз в году их всем классом водили в бассейн для сдачи каких-то физкультурных нормативов. Быстрей всех плавала Анька Пожарская, к десятому классу она выглядела настоящей барышней: бледная и высокая, с мягкой грудью в тесном черном купальнике. Анька запросто могла пронырнуть метров десять. Шергин был по уши влюблен в Пожарскую целых две четверти, до самых каникул. Но она была красавицей, а он – ушастым троечником. К тому же стоял третьим от конца на уроке физры. Ниже Шергина были только Дажин и Петриков.

Именно Анька рассказала ему про Церковного Топителя. Якобы та девчонка из немецкой школы, что утонула прошлым сентябрем, и тот пацан, труп которого выловили в спортивном секторе, на самом деле жертвы религиозного маньяка.

– Сектанты! Мстят за разрушенный храм. Натренировались – могут под водой по пять минут сидеть. Поднырнет такой сзади…

Потом, много лет спустя, Шергин узнал, что уже тогда, в десятом классе, Анька встречалась с их физруком, Олег Палычем. Рассказала об этом Хохлова на одном из сборищ класса. Пожарская к тому времени успела выйти замуж за богатенького немца, уехать в Бремен и там разбиться насмерть на мотоцикле.

От телефонного звонка Шергин вздрогнул. Он вернулся в гостиную, захлопнул дверь. Звонила не дочь, звонил Долматов.

– Ну, что еще? – рявкнул Шергин в трубку.

Он пнул кресло, быстрым шагом дошел до дивана, развернулся.

– Что? – остановился и взмахнул рукой. – Какой, к черту, телевизор? Ты что, Долматов, с дуба рухнул? Что? Что… Погоди… погоди…

Среди диванных подушек Шергин нашел пульт.

– Долматов… Погоди. Кто его завалил? Как? Где? В подмосковной… Но как? Там такая охрана… Суров? И не Кузьмин? Кто-кто? Гринева?! Катька Гринева? Да ты… И Каракозов объявил о поддержке… Уже? А гвардия? Вот гады… Я так и знал, что Рогожин первым продаст… Но как? Как? Гринева… Ну знаю, знаю, еще по девяностым. Катька… Ну, эта будет на столбах вешать…

Он нажал отбой, уставился в телевизор. Из черноты телевизионного экрана выплыла картинка: неинтересная декорация изображала ночной лес. Над острыми елками висела луна. На переднем плане был пруд, окруженный весьма условными камышами. Шергин переключил канал, там был тот же лес и тот же пруд. На следующем тоже.

– Гринева завалила шибздика… – Шергин прибавил звук. – Ну дела…

Из динамиков зазвучали скрипки, весело и прытко. Луч прожектора осветил передний план. Сбоку, из-за плоских кустов, появилась стайка балерин. Они резво выстроились в шеренгу, взялись за руки и, ловко семеня белыми ногами в такт музыке, вприпрыжку добрались до центра сцены.

Снова зазвонил телефон. Номер звонившего был заблокирован. Шергин включил громкую связь.

– Да, – буркнул. – Кто это?

– Папа! – Голос Ани был капризен. – Ну где ты?

– Аня! Где ты? Я тут всех на уши поставил, а ты…

– Да тут я! Мы тебя ждем-ждем, а тебя все…

– Кто мы?

– Как кто? Я и Эрика.

– Кто это? Где вы?

– На Калачёвке! Где водокачка была. Там лестница в подвал. Сначала коридор, длинный-длинный, а после до…

В трубке что-то затрещало, голос оборвался на полуслове.

* * *

Там действительно был коридор.

– Откуда тут свет? – Шергин тронул фонарь, висевший под низким сводчатым потолком. – Объект должен быть обесточен…

Осторожно спустился по щербатым ступеням. Ступеньки все были разной высоты, Шергин остановился на последней и зычно гаркнул:

– Аня!

Пол, бетонный и пыльный, шел под уклон, так что ноги переступали сами собой, ведя Шергина от одного тусклого фонаря до другого.

– Аня! – снова крикнул он. – Аня! Где ты?

Откуда здесь взялся этот подземный ход? Куда он ведет? Или это высохшее русло подземной реки? Но откуда тогда бетон? И фонари?

– Аня! – Крик улетел в ватную пустоту.

Шергин оглянулся, ему очень захотелось вернуться назад. Прямо сейчас. Уклон стал круче, должно быть, тут русло уходило вглубь. Шергин поскользнулся, ухватился за стену.

– Аня! – заорал он.

Бетонные плиты потрескались и лежали неровно, Шергин запнулся, упал, растянувшись во весь рост. Боль обрадовала его, он слизнул кровь с ладони. Вкуса не ощутил, кровь оказалась пресной, как вода. Он помотал головой, зло сплюнул и, держась рукой за стену, пошел дальше.