Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Но главная тайна в том, что оккаметрон – это воображаемый прибор. Мы разобрали его и обнаружили только две лампочки, две ручки, амперметр и генератор с ручкой, как в полевом телефоне. Ну и красивый дубовый корпус, как у шкатулки с драгоценностями. В нем нет ничего, поэтому-то он и остался у меня на даче как сувенир. Какие-то дураки пытались приехать и снять о нем фильм, притворившись моими друзьями. Так наш добрый Никита Васильевич показал им из-за забора мой наградной карабин. После чего они и бежали несолоно хлебавши.

Андрей был явно разочарован, а старик продолжал:

– Немцы использовали этот прибор для психологического воздействия на допросах. Знаешь притчу о том, как один восточный мудрец искал вора? Мне рассказали, когда я воевал в Китае. Этот мудрец повесил в темной фанзе мертвого петуха. Он сказал, что мертвый петух закричит, когда его коснется вор. Все чиновники должны были зайти и коснуться мертвого петуха. Петух, как ты можешь догадаться, Андрюша, висел молча. И не кукарекал, даже когда из фанзы вышел последний чиновник. И вот тогда мудрец велел чиновникам поднять руки. У всех они были в саже, и только у одного ладонь была чистая – потому что он не трогал измазанного сажей петуха. Так и работает этот прибор – как мертвый петух, Андрюша, как мертвый петух. Нет в нем никакого волшебства, а только динамо, эбонит и полированная деревяшка. Но в честь твоего визита мы займемся этим мракобесием.

Адъютант вынес откуда-то из глубины дома коробку в брезентовом чехле. Внутри оказался деревянный ящик, действительно очень красивый.

– Садитесь сюда. Ты, Андрюша, возьми ручку…

Старик указал на какую-то черную загогулину, и Андрей вставил ее в отверстие сбоку, будто ручку стартера в старинный автомобиль. Лиза видела такое же странное приспособление, только раз в десять больше, в немом кино. После нескольких оборотов на панели затеплились две лампочки. После десяти они засияли ярко.

– А не страшно тебе, Андрюша? – вдруг спросил старик. – А то ведь узнаешь что-то такое, что все потеряешь? Вот ее, например?

Андрей быстро взглянул на Лизу, и она увидела, что глаза его налились вдруг страхом, как стоявшие перед ними чашки – чаем. Чай дрожал от вращения ручки, и страх плескался в такт этому движению. Лизе почему-то это стало приятно, и она неожиданно для себя улыбнулась Андрею. Он шумно выдохнул, ничего не ответив прадеду.

Тогда генерал велел правнуку держаться за левую ручку, а Лизе взять правую.

Над черной эбонитовой поверхностью их пальцы коснулись, и между ними проскочила искра. Кажется, от нее зажглась даже лампочка в старом абажуре над столом, и в этот момент началось волшебство.

Они переплелись пальцами, комната поплыла, будто раздвигаясь в бесконечность, не было уже ничего, кроме них самих. Не было старого дачного дома, живущего своей скрипучей жизнью, не было ни стариков, населявших его, ни прошлых и будущих войн, где они, не ставшие еще стариками, дрались насмерть с такими же, как они, юношами, не было огромного города рядом, и исчезли миллионы людей, которые хотели власти, денег, славы, бессмертия и множества глупых вещей.

Искрами в отдалении возникли их друзья, они определенно существовали, и на эти светящиеся огоньки было приятно смотреть. Но все же Лиза и Андрей висели в этом космосе вдвоем, вокруг медленно вращались звезды-люди, но ярких было совсем немного: вот родители, вот одноклассники, да и то не все. Вот несколько черных дыр, имевших имена, которые Лиза была не в силах прочитать.

Лиза в этот момент подумала, что, может, все дело в ударе током и в этих восточных чаях, которые они пили, но скоро ей стало не до того. Реальность перед ними действительно изменилась, все пространство покрылось множеством разноцветных линий, и одна из них, голубая, связывала Лизу с Андреем. Она была то очень толстой, то истончалась и едва не рвалась. Другие линии тянулись за границу дачного участка, какие-то из них уходили вверх и вниз, и все они двигались, перемещались, но только та, что связывала ее с Андреем, не двигалась никуда, пульсировала, не меняла своего голубого цвета. Они плыли между звезд, как два космонавта, потерявшие свой корабль, и это было главным знанием, а не мерцавшие разным цветом опасности и тайны.

– Ишь, очнулись. Чайку попейте.

– Это у вас был что, чай с коньяком? – спросил, переводя дух, Андрей.

– Вот еще, – поджал губы старик. – Стану я на тебя переводить коньяк. Ты по малолетству еще всем скажешь, так сраму не оберешься. Мне самому запретили пить, правда, те врачи, что запретили, уже сами давно перемерли.

Он засмеялся, и смех был похож на маленький шерстяной клубочек, который выкатился на стол, прыгнул и снова исчез под столом.

– А сколько мы?.. Сколько нас тут не было?

– Нисколько. Прикоснулись да руки отдернули от искры. И что вы видели?

– Ничего, практически ничего, – быстро произнесла Лиза.

– Правильно отвечаете, – медленно улыбнулся старик, как, наверное, улыбнулась бы черепаха.

Адъютант отсоединил ручку, упаковал ящик обратно в брезентовый мешок и ушел с ним куда-то. Хозяин сказал устало:

– Это хорошо, что мы повидались. И хорошо, что ты приехал не один, это очень ценно. Потому что я успею сказать тебе важную вещь: ты должен не понять, а ценить то чувство, что у тебя есть. Поймешь потом. Родители тебе твердят наверняка про оценки в табеле. Не спорь с ними, но те друзья, которые есть у тебя сейчас, всегда будут главнее. Самое важное у тебя именно сейчас, хотя потом будет казаться, что пора вырастать из детской дружбы и влюбленности. Вы будете расставаться и, быть может, заживете порознь, но это все глупости. Дружба, которая сейчас, навсегда, я тебе говорю, и предательство тоже навсегда. Очень важно, чтобы с тобой были люди, которые помнят тебя с детства. Они, как часовые, не дадут тебе сделать неправильного шага. Ты, конечно, все равно его сделаешь, но они успеют крикнуть тебе «Стой!», и ты, возможно, услышишь. Впрочем, я устал. Прощаться не надо, сейчас я укачусь от вас в комнаты, а Никита Васильевич довезет вас до станции. Он все равно туда собирался.

Зажужжал мотор коляски, и Лиза с Андреем увидели, как старый генерал исчезает в проеме двери.

Кажется, навсегда.

Глава 21
Дуэль
Евгений Сулес[38]38
  Евгений Сулес – актер, телеведущий, писатель. Публиковался в журналах «Октябрь», «Знамя», «Новый берег», «Искусство кино». Лауреат премии «Антоновка». Автор книг «Сто грамм мечты» (длинный список «Большой книги»), «Мир виски и виски мира», «Письма к Софи Марсо». Сооснователь клуба ЛЖИ – Любителей Живых Историй.


[Закрыть]

Андрей и Лиза возвращались в Москву на электричке. После пережитого на даче говорить не хотелось. Слова казались лишними и ненужными. Ехали молча, смотрели в окно на пробегающий мимо убогий пейзаж. Украдкой поглядывали друг на друга. Каждый думал о своем.

Андрей почему-то вспоминал, как обнял Аню дома у Пети, когда все просили друг у друга прощения. Аня прижалась к нему и выплакала на его плечо водопад слез. Ему хотелось держать ее и не отпускать. Он никак не мог этого забыть. Усилием воли заставил себя не вспоминать. А сейчас снова вспомнил, и на душе стало тоскливо, будто кто-то умер.

Рядом ехала Лиза, такая близкая, доступная – протяни руку, прижми к себе и не отпускай. Его Лиза, верная Лиза, которая всех спасла, вернула в реальность, стерла дурную бесконечность фантомов, исправила бытие, починила, навела резкость мира. Пожертвовав своим даром. Бедная Лиза. Андрей знал, что Лиза его друг, он любил Лизу, но влекло его к Ане.

Терзания Андрея прервало сообщение, пришедшее в общий чат. Андрей и Лиза одновременно посмотрели в черное зеркало, каждый в свое. С понедельника школу закрывали на карантин.

– О дивный новый мир! – сказала Лиза, глядя в окно на полуразрушенную железнодорожную станцию.

* * *

Ночью Андрею снился сон. Все старики умерли, на всей планете не осталось ни одного. Умер его прадед и верный старый адъютант Никита. Даже бессмертный Платон Платонович, и тот умер. Затем умерли люди среднего возраста. Остались одни дети. Опустевшая планета принадлежала им. Лизе, Пете, Дяде Федору, сестрам Батайцевым, ему и… Аня наклонилась к нему, стало темно и сладко.

Андрей проснулся в начале шестого. Долго смотрел на проявляющийся из темноты день. В одном из случайно попавшихся постов на «Яндекс. Дзене» Андрей прочел, что некоторые хасиды учили: ночью творение умирает, а наутро Сущий создает его вновь. Ему в последнее время часто казалось, что каждую новую главу – мир другой и люди другие. Те же, но другие. Откуда у него появилось деление жизни на главы, он не знал, но определял границы глав очень четко. Иногда прямо так себе и говорил: началась новая глава. Ему представлялась компания беззаботных богов, которые по очереди пишут книгу бытия. И все вокруг выполняют их причудливую волю, делают то, что боги напишут. А боги пишут, что на душу ляжет, играют ими, как кубиками, – переставляют, меняют местами, убирают – от нечего делать, заполняя пустоту. Этот образ и раньше приходил Андрею в голову, но с той минуты, как его начало неотвратимо тянуть к Ане, стал навязчивой метафорой мира.

В висках стучало ее короткое имя. Хотелось взять баллончик с краской и написать на всю стену: «Я хочу быть с тобой, Аня!»

Андрей оделся и вышел на улицу. В Замоскворечье было безлюдно, только одинокий дворник, сгорбленный старик с черточками глаз, неторопливо мел улицу. Увидев Андрея, он прервал работу и поклонился, произнеся нараспев:

– Я уже здесь!

Андрей поклонился в ответ. Старик добавил еще что-то и долго смотрел ему вслед. Покачал головой и опять принялся за свое.

Андрей брел с детства знакомыми переулками, он не заблудился бы в них даже с закрытыми глазами. Шел, сам не зная куда. Но ноги и сердце знали. Он шел, пока за очередным поворотом не встретил Аню.

Они не удивились, словно договорились о встрече. Из глаз Ани исходил видимый только ему зеленый свет. Так на границе дают добро, и человек въезжает в чужую страну. Андрей осторожно, но крепко прижал Аню к себе. Они стояли обнявшись посередине пустого и тихого переулка, затерянного в центре Москвы, и им казалось, что они одни на всем белом свете.

* * *

Днем Андрей встретился с Лизой в их любимом кафе.

– Лиза, я должен тебе что-то сказать, – начал Андрей и осекся.

Прадед в Лысых горах упоминал о предательстве. Что он сейчас делает? Предает? И если да, то кого, ее или себя?

– Скажи, – Лиза смотрела ему прямо в глаза.

Андрей, не выдержав ее взгляда, опустил глаза в черный океан, микрокосмос в белой кофейной чашке с пеной Млечного Пути в центре. И, будто хотел поведать этому непроницаемому океану свою тайну, тихо произнес:

– Между мной и Аней что-то происходит. Какое-то электричество. Когда я с ней, по мне словно пускают ток. А когда ее нет – меня выключают.

– Понятно. – Лиза улыбнулась. Попыталась улыбнуться, но вышло не очень.

И снова добавила:

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Все.

– Лиза, пойми…

– Не надо, Андрей. Ты сильный, но слабый. А я слабая, но сильная. Я справлюсь. Иди.

– А ты?

– А я немного посижу и тоже пойду.

– Куда?

– Жить, Андрюша, учиться жить без тебя. Ты и так слишком долго был рядом. Могла бы и догадаться, что так будет не всегда. Обидно только, что это Шерга. Опять эта проклятая старая Шерга… Она создана мучить меня, отравлять мне жизнь. Мы, бобры, веселы!.. Все хорошо, иди!

Андрей встал и пошел на ватных ногах к выходу. Потом вернулся, сел рядом. Посидел и снова ушел.

Лиза подождала, досчитала до десяти и горько, как в детстве, заплакала.

* * *

В это самое время в другом кафе Аня Шергина говорила с Васей Селезневым.

– Аня, это просто смешно, – убеждал Вася. – Ты его совсем не знаешь! Тебе нравится внешняя форма. Могучее лубоцкое тело! Вот и все. Это пройдет быстрее, чем ты думаешь. Оглянуться не успеешь, как чары спадут!

– Вася, ты себя слышишь?! «Чары»! Ты сказал: «Чары спадут»!

Слова Ани его отрезвили. Он увидел себя со стороны. Выглядел он и вправду жалко. Вася собрался и ощутил невыносимую злобу. «Ты труп, Лубок, ты труп!» – произнес Вася про себя не своим голосом. Вслух же сухо сказал:

– Хорошо, Аня. Я тебя услышал. Можешь идти.

Аня хотела что-то добавить, но вид Васи ее остановил. Таким она еще никогда его не видела. Даже не могла представить, что он таким может быть. В нем появилось что-то жесткое и властное, голос зазвучал ниже и тише, он стал очень похож на отца.

– Свободна! – повторил Вася с металлом в голосе.

Аня подчинилась и ушла.

Вася еще немного посидел в задумчивости. Заказал безалкогольный мохито, не спеша выпил его. Взял телефон и написал: «Дорогой Андрей, я вызываю тебя на дуэль. Условия оставляю за тобой». Хотел поставить в конце яростное эмодзи, но передумал. Ответ пришел быстро. «Дорогой Вася, всегда к твоим услугам. Право выбрать условия предоставляю тебе». Андрей написал еще: «Мне жаль, что так вышло». Но стер и не отправил.

* * *

Утро было прохладным. Не хватало тумана, укрывавшего холодную землю. Если бы это кто-то писал, подумал Андрей, то туман был бы обязательно. Но поскольку все происходило в реальности, тумана не было.

Секундантом Васи был Дядя Федор. Секундантом Андрея – Петя Безнос.

– Друзья, я предлагаю вам примириться, это еще возможно! – с душой воскликнул Петя. – Вспомните, сколько хорошего было между вами!

– Я готов, – сказал Андрей. – Мне жаль…

– Не надо слов, Лубок! – зло прервал его Вася. – Ты взял самое дорогое, что у меня было. И должен за это ответить!

– Как будет угодно! – учтиво поклонился Лубоцкий.

Слово взял Дядя Федор:

– Стороны не пришли к соглашению и отказались от примирения!

Федя говорил так, будто велась трансляция поединка, но изображение отключилось, и он вынужден комментировать происходящее, пока видео не появится вновь.

– Приступим! Вы скачали GTA?

Дуэлянты кивнули.

– Хорошо. Напоминаю условия. Ваша задача угнать самолет. Кого первым убьют, тот проиграл и должен будет прыгнуть с крыши. Всем все ясно?

– Ребята, я вас прошу… Это глупо, прекратите! – вновь попытался примирить их Петя.

– Безнос, кончай, все решено! – прервал его Вася.

– Не надо, Петя. – Андрей мягко отстранил его и достал мобильник.

Вася достал свой.

– Безнос, проверь зарядку у Васи, а я проверю у Лубоцкого!

Пальцы Пети, когда он проверял телефон, заметно подрагивали.

– Телефоны заряжены. Приготовились! – скомандовал Дядя Федор.

Петя в отчаянии закрыл лицо руками.

– Поехали! – рявкнул Дядя Федор, дав в конце петуха.

Дуэль началась. Андрей и Вася впились в смартфоны. Казалось, они вот-вот начнут перетекать по ту сторону экрана, что гаджеты их засосут, как пылесос пыль.

Но вдруг – о, это чудесное «вдруг», сколько жизней оно уже спасло и спасет впредь! – в наступившей тишине, прерываемой нервным сопением ребят, раздался чудовищной силы грохот. Земля содрогнулась и задрожала. Шум донесся со стороны школы. Послышались крики. Над домами поднялось большое облако пыли.

Ребята переглянулись и, не сговариваясь, побежали на шум. По дороге к «двенашке» они наткнулись на сестер Батайцевых. Сестры были бледны и напуганы.

– Что, что случилось?!

– Школа!.. – только и смогла выдавить Наташа.

– Что школа? Наташа, что там?

– Она рухнула, – договорила за нее Соня. – Сложилась, как карточный домик…

– Ее взорвали? Сломали?

– Она вроде как сама… Там никого не было, ни строителей, ни ограждений…

Они снова бросились бежать. К ним присоединялись все новые люди. «Узнала, что хотят снести Калачёвку, и совершила самоубийство, как ронин, потерявший хозяина!» – успел подумать Петя.

Вдалеке показались руины родной школы имени остроумного старика Бернарда Шоу, родное пепелище. И так неузнаваем, так фантастичен был открывающийся взору вид.

Андрею казалось, будто они бегут на поле боя и он держит в руках древко полкового знамени. Он видел растерянные лица ребят. Ему хотелось что-то крикнуть, подбодрить друзей. И он крикнул: «Ура!» Зачем, почему?.. Бог весть! Просто крикнул первое всплывшее откуда-то из глубин внутреннего человека. Словно кто-то вложил ему в уста этот крик.

Ребята подхватили. Так они и бежали некоторое время к милым сердцу развалинам, крича бессмысленное «ура» ломающимися нежными голосами.

И тут будто выключили звук. Друзья продолжали бежать, бесшумно, как рыбы, открывая рты. Андрей медленно, в рапиде, не понимая, что происходит, почему сильное и упругое тело больше не слушается его, чуть взлетел над землей и упал на спину. В высоком небе плыли облака. И ничего, кроме них, на свете не было. Только бесконечное небо, только облака. Он вспомнил песню «Сансары»: «Облака этим летом, пожалуй, будут особенно хороши…» Они плыли по небу с нереальной скоростью. Солнце много раз взошло и скрылось, прежде чем над ним склонилась Лиза с лицом Ани.

– Я поскользнулся, Лизка, я поскользнулся, прости!

Глава 22
Что скажет Марья Алексевна?
Антонина Книппер

Дверь с грохотом захлопнулась. Стало темно, как в погребе: свет в подъезде почему-то не горел. Лиза постояла минутку, чтобы глаза привыкли, хотя никакой необходимости в этом не было: по дому, где живешь с рождения, можно ходить и с закрытыми глазами. Маршрут, выверенный годами. Семь шагов до первого лестничного пролета. Пять ступенек вверх. На третьей ступеньке снизу – глубокая выбоина слева, у перил. Затем еще пять шагов вперед. Лифт. Кнопка справа. Другой вопрос, что именно сейчас идти никуда не хотелось. Или не моглось. Да и ее ли это, собственно, дом? И она ли это вообще? Сейчас Лиза не взялась бы ничего утверждать наверняка. Привалилась к стене и медленно сползла вниз, прямо в ноябрьскую слякоть, что каракатицей заползла в подъезд и утробно чавкала под ногами. Пахло сыростью и кошками. Дейнен ненавидела кошек, у нее на них с детства аллергия.

– Я Лиза Дейнен. Я ненавижу кошек, – громко сказала Лиза. – «А мы ненавидим Дейнен, мяу», – тут же передразнила сама себя и судорожно зажала рот ладонью, чтобы не завыть, раззявившись побабьи.

* * *

– А ты ему, собственно, кто? – старуха-регистраторша, похожая на облезлую болонку, приняла стойку сторожевой овчарки.

– Сестра. – Лиза умела врать убедительно, как-то даже отрешенно, для этого всего лишь нужно было не мигая смотреть собеседнику в переносицу.

– Много вас тут таких ходит, сестер, – пролаяла бабка, мелко тряся поредевшими кудельками. – Многодетные, что ли?

– Семеро нас у мамы, – кивнула Лиза. – Трое белых, трое негритят и один китайчонок. Только мы его обратно в Китай отправили, а то он всех летучих мышей в округе переловил, теперь самим есть нечего.

Овчарка, которая болонка, тяжело задышала. Не дав ей опомниться, Лиза обогнула стойку информации и решительно направилась к лифту – отделение кардиологии находилось на пятом этаже.

Длинный больничный коридор был пуст. Только в самом конце его маячили два силуэта. Шерга и Абрикосова. Эта-то что здесь потеряла?! Первое побуждение – развернуться на пятках и нырнуть в пасть застывшего в ожидании лифта – пришлось подавить. Лиза набрала полную грудь воздуха и стала подниматься на свой Аркольский мост.

– Здравствуй, Анна! Здравствуй, Элен! – ледяная вежливость «уровня Бог» была сейчас необходима как никогда. Лиза еле сдержалась, чтобы не опуститься в глубоком реверансе. Но вовремя вспомнила, что театральные жесты – оружие Шерги, сама же она владела им неважно.

– А, Бобер, и ты тут. – Шерга мазнула по ней взглядом и брезгливо поморщилась.

Лиза тяжело сглотнула. В висках запульсировало. И не в том дело, что ей, как грязную скомканную салфетку, метнули в лицо обидную детскую кличку. Точнее, не только в этом. Шергина уже сто лет ее так не называла. С чего бы Ане, незримо повзрослевшей за последние недели словно бы на целую жизнь, вдруг снова вспоминать это старое дурацкое прозвище? Лиза перед ней ни в чем не провинилась. В конце концов, кто тут у кого парня увел… Нет, все не то. Здесь что-то еще не сходится. Не сходится, а расходится. В носу отвратительно закололо, словно от напряжения вот-вот хлынет кровь. Брови! Ну конечно же! Брови! Шерга же совсем недавно при невыясненных обстоятельствах сбрила их начисто. И из своего загадочного вояжа, про который так никому ничего толком и не успела рассказать, вернулась эдакой готической девой с портрета Рогира ван дер Вейдена – не хватало только остроконечного колпака. Теперь же брови, светлые и пушистые, как ни в чем не бывало изгибались на прежнем месте.

– Аня, – Лиза постаралась, чтобы голос не дрожал. – А как ты смогла так стремительно… эм-м-м… реанимировать свои брови?

– Дейнен, с тобой все в порядке? Ты о чем вообще? – Шергина удивилась, и вполне искренне.

– Ты же их сбрила совсем недавно! Они не могли… так быстро…

– Are you crazy, my poor girl?![39]39
  В своем ли ты уме, бедняжка?! (англ.)


[Закрыть] – Аня с недоумением обернулась к Абрикосовой, ища у нее поддержки. – Ты что, рехнулась, бедняжка? – перевела на всякий случай. – Какое сбрила, что ты городишь?

Абрикосова закатила глаза и выразительно пожала плечами.

Перед глазами у Лизы заметалась черная мошкара. Кончики пальцев онемели. Что-то невидимое, необъяснимо огромное наступало на нее из ниоткуда, окружало, со свистом высасывая кислород из легких.

– Леля, а где Петя? – чувствуя, что слабеет, Дейнен попыталась зайти с другой стороны и все же нащупать в этой Гримпенской трясине хоть какую-то точку опоры.

– Безно-о-с? – Леля зачем-то вытянула уточкой и без того пухлые губы, точно собиралась сделать селфи с хештегом #я_в_шоке. – А откуда я знаю!

– Тебе ведь он, кажется, нравился.

– Мне-е-е? – хештег #я_в_шоке стремительно превратился в #возмущение365. – Этот нищеброд с кнопочной «нокией»? Нравился? Мне? Дейнен, в больничку сходи, головку проверь.

– Да она уже и так в больничке, – захихикала Шерга.

– Ой, то-о-чно, девчуля, так ты по адресу, – хештег #я_у_мамы_остроумная переливчато засиял на белоснежном абрикосовском лбу.

* * *

Лиза бежала не разбирая дороги. Вдогонку за ней припустился ледяной дождь. Стремительно намокшие волосы лезли в глаза, набивались в рот. Со всех сторон возмущенно сигналили автомобили: уйди из-под колес, идиотка, жить надоело? Внутренний навигатор неожиданно вывел к Патриаршим. Вода в пруду почернела, в аллеях под зонтами прогуливались влюбленные парочки и неутомимые собачники. Иностранные консультанты попрятались от непогоды. Вместо них вдоль несуществующих трамвайных путей катили на велосипедах желтые и зеленые коробейники.

Выйдя с Ермолаевского на Бронную, Лиза медленно побрела в сторону Триумфальной площади. Сердце замедлило ход, дыхание выровнялось. Самое время включить голову и попытаться понять, что имелось в сухом остатке. Шерга с Абрикосовой развели ее – это факт. Вопрос – зачем? Что значит – зачем? Затем! Это же очевидно, дурында, к гадалке не ходи! Чичиков надумал выставить ее сумасшедшей, одним щелчком сбросить с шахматной доски, не дать увидеться с Андреем. А Абрикосова, так та известная подпевала – всегда чует, куда ветер дует, с кем выгоднее. И просто подыграла Шерге. И все у них прошло как по нотам. Она повелась, как девочка, сбежала – несчастная слабонервная трусиха. Да, но брови… С ними-то как быть? А что брови? Современная косметология и не на такое способна.

Бронзовый Маяковский свысока наблюдал за суетой большого города, тонущего в аляповатых огнях неистребимой праздничной иллюминации. Подойдя к гранитному постаменту, Лиза разглядела с детства знакомое:

 
И я,
как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!
 

Вспомнились слова Лубоцкого, что к настоящему Маяку эти строчки не имеют ни малейшего отношения. Совсем другое надо было гравировать. Что именно – не уточнял. Но Лиза и без того догадывалась. Она прогнала эти воспоминания. С неумолимой действительностью они были никак не связаны. В отличие от «весны человечества»…

– Лизон, ты, что ли? – Осенний воздух сгустился, и из вечернего сумрака откуда ни возьмись соткался Дорохов – собственной персоной.

Дейнен никогда не испытывала к нему особых чувств, в глубине души подозревая, что Дорохов вряд ли отличал Воланда от Волан-де-Морта. Для нее он был всего лишь не в меру эксцентричным другом Андрея, и на этом все. Но сейчас она обрадовалась ему как родному.

– Дядя Федор! – излишне порывисто обвила его шею рукой и чмокнула в щеку. Но тут же отстранилась и аккуратно, как бы между прочим, поинтересовалась: – Чем все закончилось-то?

– Так ты в больнице не была еще? – удивился Дядя Федор. – А я вот только оттуда. Оставил безутешную Джульетту рыдать над бездыханным телом новоприобретенного Ромео. – Дорохов коротко взлаял собственной шутке, но тут же осекся и смущенно зажевал губами. – Ну чем-чем… У Лубка эта, как его, вегетососудистая что-то там… Желе́за перетягал, короче.

– А вам с Безносом и Селезневым ничего? – Лиза сделала вид, что пропустила «новоприобретенного Ромео» мимо ушей.

– Не понял, – оторопел Дорохов. – А мы-то тут при чем?! Мы вообще не при делах. Лубок на физре кросс бежал. И вдруг упал. Будто этот, ну как его, стойкий оловянный. Бежал-бежал, и вот уже лежит. Говорю же – железа перетягал, ну и того – сердечко не выдержало.

– А школа от чего посыпалась, известно уже?

– Лизон? Куда посыпалась? Как стояла себе, так и стоит. Что ей сделается? – Дорохов прищурился. – А ты сама чего сегодня прогуляла-то?

– Федя, последний вопрос. – Лиза зачем-то перешла на свистящий шепот. – Ты когда переезжаешь?

– Да что с тобой, Дейнен?! Ты чё рофлишь? Куда и зачем я должен переезжать?!

* * *

Свет в подъезде вспыхнул внезапно, полоснув Лизу по глазам. Пора было подниматься и идти. Семь шагов до первого лестничного пролета. Вот они – пять ступенек вверх. На третьей снизу – глубокая выбоина слева, у перил. Затем еще пять шагов вперед. Лифт. Кнопка справа. Но Лиза медлила. Никто ее не разыгрывал. Это время совершило цирковой кульбит, схлопнулось, обнулилось – называйте как хотите. Волна улеглась, вернув все к начальной точке, или затаилась, чтобы окончательно накрыть их с головой? А может, это проделки древних юных богов, примчавшихся в человеческий мир на ее Коньке-горбунке? Был еще вариант, самый очевидный и вместе с тем – самый невыносимый: а вдруг все происходит только в ее, Лизиной, голове? Шизофрения как она есть. Но самое невероятное, что даже сейчас, наблюдая эти осколки рассыпающегося в пыль мироздания, Лиза волновалась не столько за будущее человечества, сколько о том, а был ли он, тот последний разговор с Андреем? А внезапная поездка к деду-генералу? Пена «Адам и Ева»? Случились они на самом деле или всего лишь приснились ей? Черт побери, они с Лубоцким по-прежнему вместе или Шерга отняла его навсегда? И да, который сейчас вообще час? О том, какой теперь год, Лиза решила не думать…

…Дверной звонок привычно пропел «Боже, царя храни». Несколько мгновений стояла тишина. Потом раздались грузные шаги и скрип поворачивающегося в замке ключа – Марья Алексевна, сколько ни пытались образумить ее бдительные соседи, никогда не интересовалась, кто стоит за дверью.

Едва увидев Лизу – в перепачканной куртке, промокшую с головы до ног, – Марья Алексевна, ни слова не говоря, отступила в сторону и махнула рукой, мол, заходи.

Закутавшись в шерстяной клетчатый плед (было бы преступлением уехать из Эдинбурга без этой дивной вещицы, правда, дорогая?), Лиза маленькими глотками пила обжигающий крепкий чай, щедро сдобренный лимоном. В изящной конфетнице, по бокам которой резвились розовощекие пастушки Ватто, томились шоколадные трюфели. Тут же призывно клубилось нежной пенкой вишневое варенье. Марья Алексевна расположилась напротив, плеснула в бокал красного вина и принялась сосредоточенно омывать им тонкие хрустальные стенки. Тишину нарушал лишь далекий гул машины, где стирались Лизины вещи, да мерный стук маятника старинных напольных часов.

В этой квартире Лиза когда-то провела даже не дни – годы. Уходя на работу, мама частенько подкидывала дочь соседке, а став постарше, Лиза уходила сюда уже сама. Марья Алексевна Хованская была лучшим, что только могло случиться в жизни маленькой любознательной девочки. Да что уж там: почти всем, что Лиза знала и умела, она была обязана этой одинокой пожилой даме. Одинокой и пожилой, впрочем, Марья Алексевна была не всегда. Когда-то давным-давно, еще совсем юной барышней, она была просватана за старого генерала. Тот оказался человеком порядочным и не стал долго обременять молодую супругу, довольно быстро отправившись к праотцам. От мужа Марье Алексевне осталась недурная пенсия, огромная квартира в Замоскворечье, обставленная вывезенной из Германии роскошной трофейной мебелью красного дерева, и бесценная библиотека. Другая бы на месте Марьи Алексевны решила, что вытащила счастливый билет, и опочила на лаврах в компании домработницы. Но Марья Алексевна решила иначе. Устроившись в музей Пушкина, она сделала стремительную научную карьеру и к моменту появления в ее жизни Лизы уже объехала полмира, выясняя, как собирают и пестуют свои коллекции коллеги из музеев сестер Бронте, Бальзака и Данте. Часто она брала Лизу с собой на Пречистенку и, велев не дышать, показывала, как спят в полутьме хранилищ старинные картины и скульптуры. Надменные господа в пудреных париках, треуголках и цилиндрах и дамы с глубокими декольте и в чепцах быстро становились добрыми Лизиными приятелями. Разбуди ее ночью, и она бы без запинки ответила, кого как зовут, кто кого любил и ненавидел и какое отношение имел к «солнцу нашей поэзии». И часто видела их во сне. Дом Марьи Алексевны мало чем отличался от музея. Столовое серебро (вилка слева, нож справа; грызть яблоки – mauvais ton, их надо обязательно чистить и резать на кусочки специальным фруктовым ножом). Невесомый фарфор без возраста (из мейсенских чашек я пью кофе, когда хочу сосредоточиться, а из кузнецовских – когда хочется праздника). Хрустящие крахмальные салфетки с затейливыми монограммами. Потемневшая масляная живопись и жизнерадостные акварели по стенам. И конечно, книги. Сотни, нет, тысячи книг, безмолвствующих в гигантских шкафах ровно до того момента, пока не возьмешь их в руки. По ним, с «ерами» и «ерями», Лиза училась читать. Марья Алексевна охотно объясняла значение непонятных слов, попутно и как бы между прочим рассказывая, как расшифровывать таящееся между строк. Самыми блаженными были те мгновения, когда хозяйка садилась за письменный стол и с головой уходила в очередную рукопись, а Лиза, забравшись с ногами в необъятное плюшевое кресло, читала, время от времени поднимая голову и украдкой любуясь причудливыми тенями, блуждающими по сосредоточенному, а потому кажущемуся суровым лицу Марьи Алексевны, по ее высокой белоснежной прическе, по крупным рукам с длинными пальцами в массивных кольцах. Тени дрожали, словно были рождены не светом настольной лампы, а отблеском свечей, и лицо Марьи Алексевны становилось незнакомым, чуточку колдовским. Однажды Лиза не выдержала и сказала, что та похожа на пушкинскую старую графиню.

– Когда она была молодая, конечно же, – добавила поспешно, чтобы хоть как-то исправить вопиющую бестактность.