Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Глава 8
Засохший дуб
Мария Ботева[19]19
  Мария Ботева – журналист, писатель, драматург. Публиковалась в журналах «Урал», «Новый мир», «Октябрь», «Волга», «Дружба народов». Автор книг «Световая азбука. Две сестры, два ветра», «Мороженое в вафельных стаканчиках», «Фотографирование осени», сборника стихов «Завтра к семи утра». Лауреат премии «Триумф».


[Закрыть]

– Слушай, сколько можно? – спросил Безнос и уселся на ближайшую лавочку в торговом центре. – Ты думаешь, обязательно покупать сегодня?

Уже часа два они с Лелей Абрикосовой бродили по «Изуми Plaza», обходя салоны связи один за другим. Откуда-то Леля знала про все модели телефонов не хуже продавцов этих самых салонов. И она рассказывала о них Пете так, что ему хотелось купить буквально каждый телефон. Но чем больше она говорила, тем неувереннее он становился. Мямлил, что ему надо подумать, и они шли в другой магазин.

Леля, кажется, надулась:

– Покупай тогда сам, чего я время трачу?

«И правда, чего она время тратит?» – подумал Петя. На каждой перемене Абрикосова заваливала его названиями моделей телефона. Каждая была как-то оценена:

– Отличный телефон! – говорила она про некоторые. – Если не будет лучше, сойдет, – про другие.

Вот и вся разница.

После уроков она сказала:

– Так, я все поняла. Пойдем вместе, – и взяла его под руку.

Дядя Федор заикнулся было, что пойдет с ними, но Леля отвернулась и вышла с Петькой на улицу. Тот только успел оглянуться и увидеть, как Дядя Федор стучит пальцем по виску.

И вот теперь они с Абрикосовой торчат в этой «Плазе».

– Слушай, ну давай зайдем куда-нибудь. Есть охота, – сказал Петька.

Абрикосова оживилась:

– Может, к тебе? Закажем пиццу.

Петька поморщился. Он бы с радостью пошел в свое убежище, но один. Не зря ли он раскрыл всему классу квартиру в Колпачном? Хотя от пиццы он бы не отказался, пожалуй.

– Не хочешь? – Леля села рядом, посмотрела ему в глаза так, что Безносов смутился.

– Нет, давай пойдем, конечно.

Они встали, пошли к выходу.

«Ты скоро?» – пришло сообщение от Дяди Федора, а следом за ним от Лубоцкого.

Лубоцкий спрашивал, где его носит.

Черт! Он же договорился встретиться с Андреем и Федькой, обсудить историю с пропавшим альбомом. Больше он никому не рассказал об этом. Решил пока понаблюдать за одноклассниками, вдруг кто-то выдаст себя?

– Слушай, Лель, – начал Безнос виноватым голосом, – ты извини. Мне тут надо отлучиться. Срочно.

– В смысле?

– В смысле, я уже договорился. Давно уже, то есть сегодня. Совсем забыл. Извини еще раз.

И он буквально растаял. Был – и нет. Абрикосова даже головой потрясла и заморгала почаще: вдруг показалось и Безнос на самом деле где-то рядом. Нет.

Дядя Федор с Лубоцким уже ждали его возле дома в Колпачном. Консьерж слегка кивнул головой, когда они прошли мимо него.

– Держи, – сказал Федька в квартире и отдал Пете большой пакет, – поедим.

– Что ты думаешь? – спросил Андрей, вытаскивая из пакета хлеб, колбасу и колу.

– Абрикосова? – предположил Безнос. – Целый день рядом крутится.

Федька закашлялся и снова покрутил у виска, как в школе:

– Дурак. Это же Абрикосова. Она вчера увидела твою хату, угостилась на пиру. И готово.

– Что готово? – не понял Петя.

– Взялась за тебя, – объяснил Лубоцкий. – Больше никаких мыслей нет?

– Чаю бы.

– Хорошая идея, – одобрил Дядя Федор. – Но я одного не понимаю: кому это надо?

– Колы не хочется, – сказал Петя.

– Да я не о том! Про фотоальбом! – сказал Федька. – Вчера же решили, что все, больше в это не лезем.

– Лезем, не лезем. А что-то там было, в этом альбоме.

– Давайте рассуждать логически, – предложил Федор. – В альбоме фотографии. Так? На фотографиях твой отец и другие люди. Так? Значит…

– Ну? Дальше-то? – спросил Петя.

– Надо искать среди тех, кто есть на фотографиях.

– Браво, – оценил Лубоцкий и нажал кнопку включения на своем смартфоне, – искать будешь долго. Кажется, никто из наших со старшим Безносовым знаком не был.

– А Аня? Шерга? То есть ее отец? Мой-то его знал. Даже собирался звонить. И этот, Батай…

– А вчера пришла ее мамаша. Внезапно. – Дядя Федор не слышал его и продолжал рассуждать логически.

– Ясно. – Лубоцкий начал что-то искать в телефоне. Потом приложил его к уху. – Добрый день, – сказал в трубку, – будьте добры, мне нужен Павел Николаевич. Кирилл Безносов. Да.

Дорохов и Безносов посмотрели друг на друга. Кажется, каждый увидел тревогу в глазах друга.

– Умер не умер, – продолжал говорить Лубоцкий, – а разговор к Павлу Николаевичу есть. Хорошо. Жду, – и нажал отбой.

– Э-э-э, – протянул Петя.

– Что это было? – спросил Дядя Федор.

– Ждем, – ответил Андрей. – Можете засекать время, – и посмотрел на часы. Достал из рюкзака энергетический батончик и не спеша распечатал его.

– Погоди, – сказал Петя, – ты позвонил Шергину?

– Правильно мыслишь. Только не ему самому, а в приемную его конторы.

– И что? Ты что, представился моим отцом?

– Ты же слышал.

Петя начал ходить по комнате. Взял бутылку с колой, сделал несколько глотков, облился, но не заметил этого. В это время зазвонил его телефон. Петя посмотрел на экран, но не стал отвечать.

– Абрикосова, – объяснил он.

Все молча дождались, когда телефон перестанет звонить.

Андрей посмотрел на часы.

– Сейчас позвонит Шергин. Поговоришь с ним.

– О чем?

– Об археологии.

– Мне что, тоже сказать, что я Кирилл Безносов?

– Не поверит. – Андрей снова посмотрел на часы.

У Пети опять зазвонил телефон.

– Абрикосов, – сказал он. – Уже знает. – Он держал телефон обеими руками и смотрел на экран.

– Да, – наконец ответил Петя. – Со мной, да. Ага. А Леля? Ясно. Да, я в Колпачном. Адрес помнишь? Ага. Давай, да.

– Уже? – спросил Дорохов.

– Да не, он один. Какое-то дело. К Лубоцкому.

Андрей смотрел на часы и как будто не слышал, о чем там разговаривают приятели.

Зазвонил его телефон.

– Семь минут! – сказал он и снял трубку. – Алло!

Какое-то время он слушал, потом заговорил сам:

– Павел Николаевич, простите, что пришлось так поступить. Передаю трубку Петру Безносову. – И он в самом деле передал ему трубку.

– Алло, – сказал Петя, – да, здравствуйте. Это я, я сын Кирилла… Кирилла Владимировича. Дело в том, что… Я одноклассник Ани. Вашей. И я, да, я сын Кирилла. А у него было написано, в блокноте, позвонить Паше Шергину. И вот я, вот мы тут… Вы его знали? Ну вот. В блокноте, да. В его квартире. Он хотел что-то сказать. Нет, я не знаю.

В это время Лубоцкий написал на последней странице одной из своих тетрадей: ФОТО! Показал Пете. Безнос долго ждал, когда на том конце провода ему что-то договорят, и наконец сообщил:

– Пропал альбом. С фотографиями отца. Ну там детские, армейские. Из экспедиций, черепки, монеты. Хорошо. Хорошо. Запишите номер. Ясно. До свидания.

– Придет? – спросил Лубоцкий, как только Петя нажал отбой.

– Сказал, свяжется. И номер не стал записывать. Говорит, служба охраны пробьет.

– Отлично! А теперь послушаем, что нам скажет наш товарищ Анатоль! Я слышу его шаги, – и он открыл входную дверь. За ней стоял Абрикосов. Да, все-таки Лубоцкий – сверхчеловек.

– Приветствую, – кивнул Толя. Аккуратно повесил сумку на вешалку у двери, Дорохову даже показалось, что сначала проверил, крепко ли сидит крючок. Задержался у зеркала, прошел в комнату. Посмотрел на хлеб и колбасу, сморщился. – Среди таких вещей – и такая трапеза. Ну, господа…

– Угощайся, – предложил Петя.

Но Абрикосов даже не взглянул на него.

– Какие новости?

– Портал захлопнулся, – ответил Андрей, – а в нем как раз были старушки. Пару часов назад. Вызвали полицию, разбираются. Следственный комитет что-то копает. Пожарные приехали, скорая. Кинолог с собакой. Ищут. Вот-вот район оцепят, введут чрезвычайное положение, комендантский час. Документы у тебя с собой? Уже готовы ориентировки на старушек, скоро мы увидим их в интернете и на каждом столбе знакомых с детства улиц. Но мы можем не ждать, мы уже все знаем. А главное, нам известны особые приметы.

Во время этого монолога Петя снял очки, протер их, нацепил на нос и внимательно посмотрел на Лубоцкого. Снова отпил колу из бутылки, посмотрел на Дядю Федора. Федя вращал глазами и, кажется, хотел куда-нибудь присесть, но стул был примерно в метре от него. Только Абрикосов спокойно отреза́л колбасу, хлеб, делал бутерброд.

– Ну-ну, – сказал он, – приметы.

– Кроссовки, – продолжил Андрей, – обе они были в кроссовках. У одной зеленые шнурки, у другой – белые.

– Не, – возразил Толя с набитым ртом, – какие это особые приметы? К тому же цвет был другой.

– Это новые старушки. И новые кроссовки.

– И ориентировки новые, – вмешался Федя.

Петя хмыкнул.

– Вот Дорохов понимает, – кивнул в его сторону Андрей, – новые приметы, новые старушки, старый портал. Захлопнулся.

– И дуб засох, – сказал Толя. – А на провода́х в городе – вы видели? – иногда кроссовки висят. Так вот, я сейчас видел кроссовки с черными шнурками возле дуба. А другие, Безнос, как раз под твоим окном.

Петя вздрогнул, в два прыжка они с Федором оказались у окна. Петя открыл его, высунулся наполовину на улицу. Спрыгнул с подоконника, кивнул:

– Висят.

Дорохов, наоборот, сел на подоконник, закурил.

– Я слышал, их на провода закидывают в том месте, где убили кого-то, – сказал он.

– Или наводчики ворам показывают место, где добыча. А цвет шнурков – этаж, – объяснял Толя, – может быть, рыжий как раз третий. Хотя точно не знаю. У тебя ничего не пропало?

Федя присвистнул.

– Пропало, – сказал Петя, – у меня…

– Кстати, что там с дубом? – переменил тему Андрей. – Как это он засох? Может, листья облетели просто? Осень же.

– Поверь мне, камрад. Просто поверь. Он засох. Бесповоротно. Можешь убедиться лично.

– Это потом. А теперь давайте подумаем, почему Шерга сегодня не пришла. Сначала за ней приезжает мамочка, потом она не приходит на уроки.

– Портал? – спросил Толя.

– Так надо было спросить у… – начал Петя, но Дядя Федор перебил его:

– Стресс, – сказал он.

– У Шерги? – спросил Толя. – Не смеши мои мокасины.

– У дерева, – объяснил Федя, – я слышал, что у растений бывает стресс. Проводили исследование. Спилили деревья, посмотрели годовые кольца, некоторые были тоньше остальных. Посчитали, в какие годы, оказалось, во время войны.

Некоторое время все молчали. Потом Абрикосов очнулся:

– Ну? Что это дает? Мало ли.

– Стресс.

– Ну допустим. Была война. Стресс. А дуб-то? А взрыв водокачки? А портал? Старушки в Чертанове?

– Квартал будут сносить, – неуверенно сказал Петя.

– Вот!

– Вообще-то деревья засыхают на болотах, – сказал Толя, – мне кто-то говорил. Но у нас ведь тут не болото. – И он включил смартфон.

– А может, раньше было? – спросил Андрей. – Может, и каменная плесень от этого. И другие явления, так сказать. Анатоль, ты краеведов знаешь? Пробей это дело.

Абрикосов что-то искал в Сети:

– Ну, болото не болото, но речка тут была когда-то. Подземная. А может, и сейчас есть, куда ей деваться? Дома высокие нельзя строить, вот что. Фундамент размоет.

– А дуб-то при чем? – спросил Безнос.

– Может, разлилась речка? Весна сырая была, лето дождливое.

– Или усохла, – предположил Федя.

– Вроде там летом что-то копали. Трубы прорвало или что-то такое, – вспомнил Петя. – Или укладывали новые, может.

– Это не там копали, это ближе к школе, – сказал Толя, – не путай.

– Ну я не знаю тогда.

Петя подошел к отцовскому столу, стал автоматически выдвигать ящики. Он в сотый раз трогал и переворачивал отцовские бумаги, блокноты. Ему вдруг захотелось домой, пусть даже мама будет ворчать, что его носит не пойми где.

– Безнос, иди сюда, – позвал его Дядя Федор, – мы сваливаем. Погнали к дубу!

– К дубу? Мне как-то… К дубу.

– Лелька собиралась, – сказал Толя.

– Я домой. Мама ждет.

В это время и правда позвонила мама.

– Да, мам! – сказал Петя. – Почти подхожу. Срочно? Кто? Зачем? Когда она приедет? Я успею. – Он нажал отбой.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Петя. – Оля Мамонова приезжает. Через полчаса.

Глава 9
Немощь
Александр Феденко[20]20
  Александр Феденко – прозаик. Автор книги «Частная жизнь мертвых людей», рассказов «Кирпич», «Муха». Публиковался в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Юность». Дважды финалист премии им. И. Бабеля.


[Закрыть]

– Что-что она лечит? Повтори.

– Свищи и прыщи.

– Свищи и прыщи?! Граф ты мой Толстой… – Лубоцкий нырнул в пену «Адам и Ева», но тут же всплыл перед лицом Дейнен и сообщил: – В мясные лавки Мытищ уже тянутся люди за твоим бессмертным романом. Жителям самих Мытищ приходится переться в Чертаново, чтобы встать в конец очереди.

– Тебе это нравится? – Лиза, не сводя глаз с Лубоцкого, двумя пальчиками взяла один из листов рукописи, на котором зияло: «Предлагаю сдаться».

Лубоцкий разогнал пену и осмотрел открывшееся.

– Сам Федор Михалыч не написал бы лучше.

Лист полетел в ванну. Дейнен взяла другой:

– Нравится?

– Божественное явление Настасьи Филипповны Герасиму. У Мумы эпилептические припадки. – Он подмигнул. – Множественные.

Второй лист последовал за первым.

– Тебе нравится?

– Кругосветный круиз по Бирюлеву с лекциями о гигиене.

Еще один отправился на дно. Лубоцкий сиял мириадами мыльных пузыриков.

– Первый канал. Ростовые куклы свища и прыща. Прайм-тайм!

Следующий.

– Премия имени Флеминга по литературе.

Дейнен остановила процесс топления бессмертного:

– Какого Флеминга?

– Того, конечно. Не этого же.

Остатки рукописи посыпались в воду.

Лиза встала, перешагнула край ванны, обернулась к Лубоцкому:

– Это не мой текст!

– А чей, Чехова? Конечно! Это же чистый Чехов.

Она замоталась в огромное полотенце.

– Я нашла рукопись в почтовом ящике.

Лубоцкий замолчал, неспешно затонул, пена недолго поволновалась иллюзией бури, но стихла, успокоившись. Лиза вышла.

* * *

– Чувствуешь, какое в этом всем бессилие?

– Ты про текст? – Лубоцкий поправил плед на пригревшейся рядом Лизе. Поленья в камине взволнованно засипели, мокрая бумага, разложенная тут же, испускала пар и душноватый запах «Адама и Евы».

Лиза повернулась:

– Я про все. Про нас, про то, что дом Глюкозы и Дорохова уже расселяют, а мы ищем спасение в старых фотографиях и марках, в сто лет назад ушедшей под землю кирпичной кладке. Взрослые смирились и пишут петиции о милости тем, для кого сама наша жизнь – лишь пена для ванны и кто давно уже вынул пробку. И да, текст – та же немощь… Это не «Воблер и кость», это даже не «Война и мир». Сплошные «Свищи и прыщи».

– Ты драматизируешь и сама знаешь почему. Через неделю пройдет. А «Прыщи» – работа Чичикова, это даже покойному Пушкину понятно было, он оттого и застрелился.

– Через неделю Дорохов поедет жить в Капотню. Чичиков тут ни при чем. Это безумие совсем другой выдержки. Такое могла бы накатать ее маман, мучаясь невостребованностью глубин и широт своей бессмертной души. Мессианские фантазии про лечение прыщей околоплодными водами так просто не возникают.

– Ты права. Она прошла ад каннских притонов, потом ее долго и безуспешно лечили Швейцарией. Страшно подумать, сколько ей лет на самом деле. Если Чичиков выпал из реальности на два года, то ее маман сейчас не меньше ста пятидесяти по юлианскому календарю. Шергин и не догадывается, с какой археологической развалюхой проводит свой интимный досуг.

– Типичная ведьма. Иначе откуда ей знать подробности происходящего в классе?

– Ну, в ее беллетристике больше фантазий, чем реальности, впрочем, знакомство с деталями налицо. Наверняка почитывает наш чатик, да и Анечка делится. Гнилая семейка, как ни крути.

– Как ни крути, а ради спасения обреченного в границах Калачёвки человечества надобно маму Анечки убить и в ее лице – весь порожденный ею же бред.

– Убить? Насовсем?

– Нет, до пятницы. Что за вопрос?

– И… как ты это осуществишь?

Бархатным переливом забили каминные часы. Лубоцкий вздохнул.

– Пора собираться, сейчас Безнос вернется.

Встал и принялся искать одежду.

* * *

– Есть одно затруднение.

Лубоцкий молча шел по сыпавшейся желтым Москве, пиная вальсирующие листья.

Дейнен пояснила:

– В романе для подростков нельзя просто так взять и убить человека.

– А ведьму?

– Ведьма по законодательству – тоже человек.

– Тяжело быть писателем.

– Вот-вот.

Лязгнул трамвай, они, не сговариваясь, перебежали улицу, влетели в вагон, садиться не стали.

– А что, если она не переживет мук душевного разложения и бросится под поезд, как Раскольников?

Старушка в кроссовках со шнурками цвета крыжовника откровенно уставилась на них, прислушиваясь.

– Нет, пропаганда выпиливания тоже запрещена.

– Пусть ей на голову упадет кирпич, пораженный камнежоркой, – предложил Лубоцкий, разглядывая старушку сверху вниз. – Наверняка эту камнежорку навела она же.

– Лубоцкий, это немощь – перекладывать бремя действий на случай и кусок черствой глины. Это капитуляция. А я ведь знала тебя сверхчеловеком.

– Хорошо, что напомнила. Кстати, как насчет дуба?

– Под которым ты желуди Наташе на уши вешал?

– Именно.

– Прекрасный был дуб, но ушел корнями в Толстого и засох.

– Да, русская литература и граф в частности многим жизнь запоганили, но дело не в них, а в дубе. Пока его не спилили и он досасывает Толстого, повесь на этом дубе Анечкину маман.

Дейнен изумленно оглядела Лубоцкого. Старушка тоже.

– Ты гений, Андрюша.

– Не отвлекайся на обыденное. Понимаешь, к чему я? – Разговаривая с Лизой, Лубоцкий смотрел на старушку. – Место преступления закроют. Дуб не спилят, пока идет следствие. А снести дороховский дом, не обрушив его на дуб, никак не получится. Стратегически – пустяк, но тактическая отсрочка нам не помешает.

Трамвай остановился, ребята вышли.

– Но они скоро сообразят и переключатся на следующий дом. – Лубоцкий стал серьезен. – Например, на наш.

Дейнен повисла на его руке:

– В любом случае это займет время и заставит их нервничать, а значит, совершать ошибки.

Трамвай поехал дальше, старушка со шнурками цвета крыжовника внимательно осмотрела удаляющуюся в осеннем воздухе пару, суетливо достала телефон и позвонила.

* * *

– Вот скажи, Андрюша, если Толстой и Достоевский будут биться – кто победит?

– Пункт приема макулатуры победит.

– А папенька говорил, что Чехов.

– У тебя был папенька? – Лубоцкий покрылся изумлением.

– Не был, конечно, но я его выдумала, а то больно уж тяжело без папеньки.

– И кто он?

– Сварщик.

– Сварщик – любитель Чехова?

– Ну, Чехова он вспоминал только выпивши.

– И часто вспоминал?

– Постоянно. Как встанет с утра, так уже весь «в Москву, в Москву – на Курский вокзал». Там и зарезали. Пришел домой весь зарезанный, с жасминами в руках. А через неделю помер в Астапове не пойми от чего.

* * *

– Понял, мы тут рядом. – Толстощекая морда с рыхлым носом повернулась к водителю: – Езжай на Большой Трофимовский, видели их недалеко от бывшей водокачки.

Машина развернулась через две сплошные и, не обращая внимания на гудки, направилась в сторону Калачёвки.

* * *

– Надо позвонить Шерге и сказать, чтобы устроила вечеринку прощания с маман.

– Зачем?

– Гуманизм, толстовство, все такое. Как-никак, последние дни в семейном кругу, идиллические воспоминания, торт «Наполеон» с чаем. Наконец, долгожданные скелеты в шкафу, который придется открыть, чтобы взять теплые носочки для прогулки по Стиксу, там осенью дует. Торжество, хлопушки, проводы.

– Андрюша, не будет никакого Стикса, если мы не придумаем, как усадить ее в лодку.

– Ах да, литературные «затруднения». По-моему, это сущие пустяки, ничто не мешает тебе пропустить описание убийства и предъявить читателю уже готового повешенного.

– Убивать, с некоторыми оговорками, как раз никто не запрещает. Нельзя описывать способ убийства.

– Изъясняйся яснее.

– Смотри: можно предъявить труп, висящий на дубе, но говорить, что он был повешен, нельзя.

– То есть вешать можно, а говорить об этом нельзя?

– Именно!

– Счастье мое, это шизофрения.

– Это закон, Андрюша.

– Одно и то же, впрочем, неважно. – Лубоцкий, не останавливаясь, обнял длиннющей рукой крохотную Лизу и, согнувшись, поцеловал, попав губами в затылок. – Записывай: «На старом высохшем дубе висел труп женщины, умершей от неизвестных причин».

Лиза достала блокнотик имени Конька-горбунка и записала.

Слева медленно проехала полицейская машина, остановилась метрах в пятнадцати, из нее с трудом выбрались двое в форме. Один – толстый, второй – очень толстый, его туловище было перетянуто ремнем так, что бо́льшая часть находилась сверху. Казалось, отпусти пряжку – и весь он тут же вытечет через штаны на асфальт. Они грузно и как бы рассеянно двинулись навстречу. Лубоцкий и Лиза отклонились в сторону, но перетянутый с напарником преградили им путь. Андрей оглянулся: сзади приближалась еще одна столь же очаровательная парочка.

– Пойдете с нами, – сказал перетянутый. Когда он произносил слова, лицо его оставалось неподвижным, только губы жирными червями шевелились вокруг рта, как отрезанные пальцы брадобрея.

– Спасибо за приглашение, но у нас уроки еще не сделаны, приходите завтра, – отозвался Лубоцкий.

– А мне мама не разрешает ходить с незнакомыми уродами, – добавила Лиза. – Впрочем, я с уродами и сама как-то не очень.

Резиновая дубинка скосила Лубоцкого, пройдясь сзади по ногам. Вторая выела часть спины. Дальше удары пошли по голове, Лубоцкий закрылся руками, молча терпя и выжидая. Лиза закричала и бросилась на ближайшего, но кто-то уже держал ее сзади, бесцеремонно лапая и выкручивая руки.

Прохожие, издали завидев акт торжества правопорядка, заранее обходили, отворачивались и ускоряли шаг. Некоторые, напротив, останавливались, хотя и на расстоянии, и наблюдали, кто-то снимал на телефон.

Старушка в нестерпимо коричневых шнурках громко объясняла:

– Провокаторов поймали! Школу хотели взорвать!

Когда краснеющее небо опрокинулось и стало закатываться куда-то вбок и Лубоцкого поволокли к машине, он извернулся, ища глазами Лизу, но вместо нее увидел спрятавшегося в редеющей толпе мужичка лет тридцати, лицо которого сверху было скрыто ерепенистой бороденкой, а снизу – шапочкой с большой буквой M. Или это W, пытался сообразить Лубоцкий, смутно догадываясь, что «верх» и «низ», как и все прочие ориентиры в жизни человека, – понятия бесконечно зыбкие.

* * *

Лизы в машине не было, Лубоцкого впихнули на заднее сиденье, лицом вниз, с застегнутыми за спиной руками. Лежать так было невозможно, все тело сразу превратилось в одну большую боль. Он начал медленно поворачиваться. Губастый обернулся, вяло ударил Лубоцкого в печень, отчего сам окончательно выдохся и растекся. Лубоцкий помедлил и продолжил, пока не увидел перед собой сизый потолок с выжженными сигаретой литерами «Б» и «Л». Громко засмеялся.

– Эй, доходяги, закурить найдется?

Губастый покосился, оценивая силы на удар, но зазвонил телефон, и он не без облегчения в глазах потянулся за трубкой.

– Да, на Малом Трофимовском… Понял, едем. Сверни в Калачёвский и к кинотеатру.

* * *

Взвизгнула и смолкла сирена. Лубоцкий оттолкнулся ногами от двери, пытаясь приподняться и выглянуть наружу. Когда они затормозили, вокруг уже стояло несколько бесшумно мигающих машин. В одной из них он увидел лицо Лизы, загнанное, беспомощное. Лубоцкий забил ботинками в окно, но Лиза смотрела не на него, а куда-то наискось, не отрывая глаз от чего-то неведомого Лубоцкому. Полицейские тоже смотрели туда. Он вывернулся. Люди стояли рядом, будто придавленные.

На старом высохшем дубе висел труп женщины, умершей от неизвестных причин.

На левой ноге ее болталась кроссовка, вторая валялась на земле. Руки и ноги связаны двумя оранжевыми шнурками.

Один из зевак поднял руку, показывая куда-то выше, намного выше, попятился и вдруг бросился в сторону. Другие тоже начали разбегаться. В лобовое стекло машины с невероятной силой, взорвав тишину ожидания оглушающим ударом, влетел кирпич.

Толстый и очень толстый задергались, словно в припадке. Лиза увидела Лубоцкого и закричала.