Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Глава 16
Волна
Артем Ляхович[32]32
  Артем Ляхович – пианист, музыковед, писатель, фотограф. Доцент, кандидат искусствоведения, автор монографии о Сергее Рахманинове, а также книг для подростков «Черти лысые», «Дырка». Троекратный лауреат конкурса «Книгуру».


[Закрыть]

…Светло? Что за свет, откуда светит? Белым, зябким таким. И там тоже полыхало, но только не белым, нет…

И снова Он увидел, как вживую, багровые отсветы во тьме, лица с лопнувшими глазами, сожмаканные криком в комья боли… И Голос.

Что он рокотал Ему, этот Голос? Что-то важное. Нестерпимо, смертельно важное. Что-то такое, важнее чего просто нет и не могло быть, вот даже в четырнадцатом, когда…

Стоп.

Белый свет. Совсем белый, молочный, без желтизны, без огненных бликов. Бесплотный вездесущий свет.

«Я что, – мелькнула пугливая мысль, – я… в раю, что ли?

Выходит, этот Голос просто… ну, понтовал? Вроде как я тогда с этой Украиной? – холодел Он, вглядываясь в зябкую белизну. – Выходит, все-таки…

О господи! Значит, вот как. Значит… но за что-то же я попал сюда. Так просто сюда фиг попадешь, это тебе не твое расейское судилово, тут не отбояришься. Раз уж взяли в рай-то…

Ну, окей. А что я хорошего сделал? – выплыл неизбежный вопрос. – Неужели… Ха!»

Он и правда хохотнул (смешок больно царапнул горло). Из белого тумана тут же проступили силуэты – один, другой… «Ангелы, – понял Он и хохотнул снова. – Выходит, вот это вот все, что Его пиарщики напиарили про скрепы, про духовность и так далее, – оно таки правда? И Он действительно оплот и последняя надежда? А я ведь знал, – понимал Он и хохотал снова и снова. – Всегда знал и понимал, что мне уготована эта, как ее… Ну, великая роль. Что не только ради бабок… потому как – что бабки? Раз – и нету их; а это ведь вечное. Недаром на слезы прошибло, когда второй раз выбирали, – всхлипнул Он, – а то, что мухли были, – так ради добра же. Ради высшего, вселенского добра.

А ангелы, кстати, совсем не такие, как их рисуют. В белом, да, но вроде бы халаты на них какие-то, а не вот это, ниспадающее. У одного вообще очки и… и телефон у уха.

Что, и здесь?»

– Василь Григорьич! Василь Григорьич! Алё! Очнулся он! Вышел из комы! Да! Да!.. – орал ангел.

И хоть суетливый фальцет его был совсем не похож на Голос, почему-то разом вспомнились слова, слышанные там:

– Не расхлебаешь кашу, тобой заваренную, скоро будешь здесь. Будешь как они.

– Как они, – повторял Он непослушными губами, глядя сквозь очкастого ангела, и видел вместо него кипящую магму и в ней – лица, сожмаканные криком…

* * *

Часа через три-четыре, когда оживший Хозяин успел пройти половину медпроцедур, послать подальше вторую половину и потребовать «реальное положение дел в стране, а не вот это вот всё», двое в галстуках суетливо совещались, прикрывая рты:

– Ну что? Даем ему этого психа?

– Какого? Осю, что ли?

– Ося был у него час назад, не видел? С докладом про эликсир. Вылетел, чуть стену не проломил. Нет, вон того, который…

– Что, этого, что ли?

– Ну а как?

– Э-э-э… Ну, все-таки…

– Что «все-таки»? Не видишь, что творится? То-то и оно. Давай, чтоб максимум через час…

Через два часа напротив Хозяина, обвешанного датчиками и обставленного капельницами, сидел худощавый тип с седеющими вихрами вокруг лысины. Он явно нервничал, хоть и старался держать себя в руках.

– Ну? – ехидно спросил Хозяин. (Не потому, что ехидничал, а просто потому, что всегда говорил так – будто стебется над всеми.)

Если бы его собеседник внимательно присмотрелся к Хозяину, то заметил бы, что тот тоже нервничает. И неизвестно, кто больше.

Но ему было не до наблюдений.

– Э-э-э… вы, наверно, и так всё знаете? – наконец выдавил он. – Или… нет?

Хозяин насмешливо кивнул. Человек государственный наверняка заметил бы, что годами отработанный жест вышел менее убедительным, чем обычно. Но гость не был государственным человеком.

– Ну так… что вам рассказать? – растерялся он. – Я и сам далеко не всё… хоть это неожиданно, да – два года под замком, и потом – хопа! – прямо сюда… Вы, кстати, и сами вполне можете быть под Волной, вы в курсе? В этом случае нам бесполезно говорить.

– И все-таки давайте попробуем, – так же ехидно сказал Хозяин. – Эта Волна… Вот о ней поподробней, если можно.

– Волна… Мы о ней ничего не знаем, кроме того, что она крайне опасна и ее воздействие проявляется в самых разных формах и масштабах – от острого бреда у тех, кто попал в эпицентр, до массового психоза в масштабах всей страны. Еще установлено, что воздействие Волны передается и даже усиливается электронными каналами информации – телевидением и интернетом. Вы… ну да, вы знаете это лучше меня. Мне только безумно, э-э-э, любопытно… Я – человек, который, наверно, лучше всех изучил Волну. Нет ни малейших сомнений в том, что меня именно поэтому два года мариновали в вашей мышеловке. И вдруг… Что произошло? Что изменилось?

Хозяин дернулся – теперь это уже было заметно и его собеседнику.

– Предлагаю вернуться к эпицентру Волны. Что вы о нем знаете?

– Ну-у, – протянул худощавый, – уж об этом-то вы точно… Ну хорошо. Эпицентр Волны находится здесь. В Москве. В Калачёвском квартале. Под землей. О физической природе Волны не могу сказать ничего определенного, ясно только, что это неизвестное излучение, имеющее психотропное воздействие. Не газ, не вирус, не плесень эта ваша ядовитая. Придумали, тоже мне… Еще в нулевые я сгенерировал его частоту и потом почти довел до ума модель защитного экрана, как тут меня, ткскзть…

– Каков источник излучения?

– Окей. Источник, значит. Источник, да? – крикнул гость и тут же осекся. – Ну ладно. Мнения о том, что источник излучения – подземный поток, я не разделяю, хоть и не отвергаю полностью. О Волне было известно с древних времен, и очевидно, что люди отождествляли ее с потоком. Но я думаю, что это совпадение: наивысший горизонт воды просто совпал с эпицентром Волны. Экспериментально проверить свойства воды, увы, невозможно: всякий, кто приблизится к потоку (а значит, и к эпицентру Волны), попадает под ее воздействие. Грубо говоря, сходит с ума. Правда, счастливое отличие волнового помешательства – так мы его называем, хотя официального термина все еще нет… – отличие волнового помешательства от обычного в том, что оно обратимо. Удали человека из зоны воздействия Волны – и тот, правда не сразу и не безболезненно, но возвращается в здравый рассудок.

– Как вы можете гарантировать, – вкрадчиво поинтересовался Хозяин, – что сами не сошли с ума?

Его собеседник нервно расхохотался:

– Ха-ха! Казус Матрицы… Никак. Вот никак, – говорил он, криво улыбаясь. – Я сам думал об этом, и… И да: если всякий, кто полезет к Волне, превращается в ее, извините, зомби и начинает нести пургу о загробном мире или там о реинкарнации, об эликсирах… а ведь ученые! Со степенями!.. При таком раскладе меня, признаюсь честно, посещала мысль о том, что я один умный, а остальные психи ненормальные. Возможно, есть люди, принципиально устойчивые к воздействию Волны. Или хотя бы более устойчивые, чем другие. Я-то прямо под Калачёвку не лез, только рядом был, на поверхности. Не знаю, может, тоже психом заделаюсь, если полезу…

Открылась дверь. Вошел безликий галстучный тип из тех, что всегда толпились вокруг Хозяина, и сунул его собеседнику раскрытый ноут.

– Отчет за два года, – забормотал он в ответ на поднятую бровь Хозяина. – Был приказ о полном содействии…

– Я же два года проторчал сами знаете где, – сказал худощавый. – А вы хотите полную картину. Пока что я радовал вас полной картиной двухлетней давности. Благодарю, – кивнул он галстучному, и тот исчез. – Вы позволите?.. Я хотя бы по диагонали…

– Успеете, – сказал Хозяин, но худощавый все равно прилип взглядом к ноуту.

– Ёп-п… перный театр, – ругнулся он, как муху выплюнул. – Это что же вы тут без меня…

– Воздействие Волны в разное время было разным? – перебил его Хозяин. – Какова историческая динамика Волны?

– Ёп-п… – снова ругнулся худощавый. – Хотите, значит, то, что вы и так знаете, но моими устами? Устами младенца, хе-хе, – бормотал он, не отрываясь от экрана. – Прощупать, тксзть, что в голове у этого Эйнштейна… Ну, вот вам устами профессора. Историческая динамика? Как вам, конечно, известно, Волна существует с древних времен. Первый источник, который можно трактовать как косвенное упоминание Волны, относится к семнадцатому веку, но это вовсе не значит, что Волны не было до того. Просто о ней не принято говорить и тем более писать – как сейчас, так и тогда. Простая логика подсказывает, что Москву недаром основали рядом с эпицентром Волны. Не прямо на Калачёвке, а чуть поодаль, чтобы и оборона выгодная, и от греха подальше… но вместе с тем и поближе. Именно Волна, как вы знаете, и определила специфику русской истории – и вообще России, которую, э-э-э, аршином общим не измерить. Пресловутая русская душа – не что иное, как психика человека под Волной. Конечно, Волна имела историческую, как вы выразились, динамику: в иные периоды ее воздействие почти не проявлялось, в иные – приводило к психозам, которые, в свою очередь, рождали катастрофы национального масштаба. От чего это зависит? Возможно, у Волны есть и некая своя амплитуда интенсивности, но прежде всего это зависит от воли людей, которые пытались использовать Волну в своих целях. От властей предержащих, разумеется. Тут все элементарно: раскопаешь слой земли или даже просто поворошишь что-то там, начнешь активничать над эпицентром – и пошло-поехало. Волна как будто знает, когда она нужна кому-то, и бежит навстречу, как зверь на ловца. Вот только зверь этот ловца сам и кушает…

Худощавый замолк, вглядываясь в экран.

– Продолжайте, – велел Хозяин.

Несмотря на обычную ехидную улыбку, прозвучало это скорее просительно, почти умоляюще. Хозяин прокашлялся.

– Что продолжать?! – вдруг выкрикнул худощавый и посмотрел на него. – Про живую воду? Про эликсир бессмертия? Про портал в загробный мир? Про то, что старый мертвый бандит Кирюха – не старый мертвый бандит Кирюха, а бессмертный Хранитель Чего-то Там? Какой еще бред, внушенный Волной, вы хотите услышать от меня? Вы знаете, что почти в эпицентре Волны стоит школа? Та самая «двенашка»? В период наименьшей активности Волны ее воздействие, видимо, как-то стимулировало интеллектуальный уровень школы, но сейчас, когда ваши опричники там все перекопали… Какого черта они перекопали, не дождавшись полной эвакуации? Какого черта они вообще начали копать? А-а, ну конечно, это же они вас спасали, эликсирчик-то… Ха!

С Хозяином никто не говорил так уже лет тридцать. Но его собеседник как будто знал, что сейчас тот самый момент, когда можно говорить именно так, и Хозяин ничего не сделает ему, а будет только оправдываться. И точно. Хозяин сказал, глядя в потолок:

– Это без меня всё. Была жесткая установка ничего не трогать, не вторгаться, экосистему не…

– А проект Шергина? Будто я не знаю, из-за чего сижу. Два года, как его утвердили, а я пытался отговорить вас, избранники вы наши, не лезть в самое пекло. (Хозяин дернулся, будто его долбануло током.) А до того, в четырнадцатом, когда – ага, ничего не трогали, не вторгались, только поставили там свою железяку, да и все? Это была гениальная идея – ретранслятор, перенаправляющий частоту Волны на антенны ваших спутников и оттуда на телевидение и интернет. На основе стибренных у меня разработок, понятное дело, но все равно гениальная. Отравленное ТВ – такого не было даже у… Какой там двадцать пятый кадр! Жаль, что вредный народ и под Волной вывернул не в ту степь. Пришлось вам лезть туда по старинке, грубо прикрывая все это дело проектом Шергина, и в сто первый раз наступать на те же грабли. Когда же вы дотумкаете, командиры вы наши, что можете командовать чем угодно, кроме Волны?.. А теперь, извините, – худощавый захлопнул ноут и встал, – мне пора. Расхлебывать вашу кашу.

Хозяин снова дернулся.

– Вы пойдете тогда, когда… – начал было он, но худощавый перебил:

– Единственный, кто с Волной на «ты», – это я. Сейчас вы это и правда понимаете. А отомстите мне когда-нибудь потом, когда я сделаю свое дело. Вы знаете, что стало с вашими опричниками, которые полезли в Волну? Хрен бы с ними, а с детьми? С детьми из «двенашки», которые под Волной? Петр Безносов уверен, что получил от бандита Кирюхи миллионное наследство и квартиру, и даже устроил вечеринку в этой несуществующей квартире, и все ее участники тоже были уверены, что… А с семьей Шергиных? Павел с малолетней дочкой думают, что находятся за тысячи километров от Москвы, хоть и не покидали Калачёвки. Аня Шергина верит, что ее на самом деле двое. Сбрила брови, выкрасилась аэрозолем для граффити и думает, что она демон загробного мира. Мать ее… да что там! При таком психозе внушение просто теряет границы, понимаете? Кому угодно можно внушить что угодно. И сейчас надежда только на ваше разумное содействие… и на защитный экран. Которого пока еще нет. Ну, приказывайте там, что и кому надо, а я пошел. Эликсир… т-твою мать! – слышался его голос из коридора. – Ха!..

Хозяин некоторое время смотрел прямо перед собой. Потом дернулся, когда вбежали галстучные, выслушал их и кивнул:

– Да. Неограниченные полномочия. Неограниченное содействие во всем… а мне еще раз отчет. Да, полный. Нет, еще полнее. И священника.

* * *

– Итак, я резюмирую! – возгласил Лубоцкий.

– Давно? – отозвалась Полина.

– Не забудь описать, как ты это делаешь, – попросил Дядя Федор. – Руками или…

– А давайте потом поумничаем, а? – Густой голос Дейнен стал еще красивее, потому что она сердилась. – Дайте хоть сказать человеку!

– Если это самое «потом» у нас будет.

Лубоцкий картинно смотрел в пол. Все молчали, и он продолжил:

– Я резюмирую, да. Нас похватали, как котят, и заперли в этом каземате, – Андрей оглядел уютную комнату, в которой они сидели, – в этом каземате… почему?

– Сказал как отрезал, – хмыкнул Дядя Федор. – Действительно, почему? Загадка века.

– Наверно, потому, что мы что-то знаем? – робко спросила Наташа.

Все заржали.

– Уж ты-то у нас то-очно хранительница тайн, – протянула Полина сквозь смех. – Это тебя взяли как суперагента, а нас всех за компанию…

– Народ, – неожиданно пробасил Федя. Все приумолкли. – Ну к чему эти бла-бла? Всем понятно, зачем нас заперли здесь – и им, и нам. Лично мне не до смеха. Походу, мы еще никогда не были в такой жо…

– Я боюсь, – пожаловалась Соня и потрогала его за рубашку.

Федя поморщился.

– Да-а, – подал голос Петя. – Ведь всех взяли, кто был у меня тогда…

– Ага, всех, – хмыкнул Лубоцкий. – Кроме Шерги.

– Точно! – Все стали вертеться и оглядываться. – Нет Шерги… Ну вот, а вы сомневались… Да с таким папашей… Народ, ну вы чё, ну нет ее, ну и что… Продолжай, Безнос, ей остро необходим адвокат… Хоть бы взяли ее для конспирации… Ага, папахен так и согласился, щас… Стукачка, я всегда говорила… Так они же слиняли куда-то в глубинку, и она, и папулик….

На мониторе, за которым наблюдали двое в соседней комнате, народ точно так же вертелся, оглядывался и галдел.

И вообще на этом мониторе было все так, как и в комнате. Кроме одного.

Поодаль ото всех стояло всклокоченное черноголовое существо. Павел Шергин, сновавший рядом, как тигр в клетке, говорил ему:

– Ань. Ты, главное, не волнуйся. Вот не волнуйся, и всё. Сейчас я сделаю пару звонков – и…

– В одиночной камере, – ровным голосом говорила та, кого называли Аней. – Ночью. В одиночной камере…

Люди, следившие за монитором, переглянулись.

– Они реально не видят друг друга, – сказал один другому. – Ни те этих, ни эти тех.

– Да-а, – протянул второй. – Плесень?

– А хрен ее. Что там это… противоядие или как его? Когда уже?

– Пока не знаю. Сказано держать здесь, пока не будет инструкций.

– Ну, ждем тогда.

– Ага.

И двое у монитора откинулись на спинки своих кресел, наблюдая за людьми на экране, которые находились в одной комнате и смотрели сквозь друг друга, как сквозь воздух.

Глава 17
Не пей вина, Гертруда!
Ильгар Сафат[33]33
  Ильгар Сафат – театральный и кинорежиссер, сценарист, прозаик, поэт, рок-бард. Одна из режиссерских работ в кино – мистический триллер «Участок» (выдвигался на соискание премии «Оскар»). Автор романа «Моя необработанная форма».


[Закрыть]

Молодежный театр «Беспечная улица» готовился к премьере. На суд зрителей выносилась пьеса известного драматурга Уильяма Шекспира «Гамлет». С чего же еще начинать юным артистам?

Режиссером спектакля сам себя назначил Давид Чхония, розовощекий мигрант из Грузии, проживающий в Москве около года, но уже явивший свой недюжинный талант как в новорожденном театре, так и на Москворецком рынке, где торговал сухофруктами. Кстати, о сухофруктах. Грузчиком на том же Москворецком рынке работал сибиряк Иван Курагин, для своих – Курага. Поначалу между Курагой и Давидом вспыхнула национальная рознь, впоследствии переросшая в настоящую дружбу на почве общей любви к театру. Записываться в труппу «Беспечной улицы» они пошли вместе. Вскоре Чхония выбился в режиссеры, но о своем друге не забыл, сразу же назначив Курагина на роль Гамлета.

Сам Чхония в спектакле должен был появиться в образе Призрака, весь обмотанный паутиной и почему-то на велосипеде. Это была его режиссерская находка и одна из самых ярких сцен постановки.

Ане Шергиной отвели роль Офелии. Чхония долго шлифовал ее пластику дурочки, учил правильно разбрасывать цветы и топиться в голубом полиэтилене. Нет никаких сомнений, что сцена безумия Офелии могла бы затмить даже момент появления Призрака. В этом месте зрители должны были долго и безутешно оплакивать загубленную невинность дочери Полония.

Репетировали несколько месяцев, выверяя мизансцены и добиваясь их максимальной выразительности. Постановка грозила стать событием в театральной жизни столицы. Так, по крайней мере, уверял артистов, временами терявших веру в своего лидера, Давид Чхония.

И вот неотвратимо обрушился день премьеры.

Зал театральной студии был полон – настоящий аншлаг. Публика собралась самая разношерстная. Передние ряды заняли хмурые кавказцы, покинувшие ряды торговые, чтобы поддержать режиссерский дебют друга. В середине теснились важные персоны, специально приглашенные администрацией театра. На остальных местах расположились истые столичные театралы и родственники артистов. Свободных кресел не было, зрители сидели даже в проходах, на приставных стульях. В зале отсутствовали только одноклассники и родня Офелии. Давид Чхония то и дело поглядывал на часы, хотя уже и не надеялся, что артистка, пусть и с преступным опозданием, но все-таки явится к началу спектакля.

– Ух, жэнь-щинна! – кипел Давид, гримируясь в мертвенного Призрака и одновременно с этим отдавая последние указания труппе. – На тваем мэстэ, Гамлэт, я би сам ее утапил, слуший! И нэ на сцэнэ, а в Яузэ, мамой клянусь! Всэх нас падвэла под манастыр!

– Была такая возможность, – флегматично отозвался Иван, натягивая парик с вьющимися кудрями. – Смотри!

Курагин достал из кармана широких елизаветинских штанов свой мобильный телефон и показал приятелю видео с моста, фрагмент которого так шокировал в свое время одноклассников Ани Шергиной.

– Это ви што, рэпэтировали? – с надеждой в голосе спросил последователь Станиславского. – Работа актера над ролью, да?

– Да нет, – честно признался Курагин, – Аня меня попросила подыграть! Ей для чего-то нужно было! Одноклассников, сказала, хочет развести!

– А-а-а, ну-ну! – разочарованно поморщился Чхония.

Видео его тем не менее впечатлило. Уж больно выразителен был Курагин в образе злодея. Как он накидывался на Офелию, хватал ее за волосы, жестоко заламывал девушке руки, пытаясь сбросить жертву с моста!

– Стоять! – кричал Курага не своим голосом.

– Отпусти! – беспомощно отбивалась Аня. – Что тебе надо? Полиция!

– Заткнись! Тебя ведь как человека просили, поговори с отцом! Убеди! Неужели не пойдет навстречу любимой дочке? Не зверь же он?! Ты хоть понимаешь, что с тобой может быть, а?!

Курага заваливает Аню на перила моста, угрожает сбросить ее в воду. Аня хрипит, задыхается, пытается освободиться.

– Не дергайся, а то уроню! – тяжело дыша, советует злодей и театрально смеется. Глаза у Курагина блестят, как у заправского маньяка.

– Убэдитэлно, слуший! – закивал Чхония. – Надо будэт с вами «Отелло» паставить! Натурально дущишь, красаучик!

Курагин с гордостью клеил себе усы, но, как воспитанный человек, скромно отмалчивался. Однако досмотреть ролик не получилось: раздалась волшебная мелодия, и голос из динамика объявил первый звонок. Давид внезапно вернулся в реальность, вспыхнул и начал нервно расхаживать за кулисами, повторяя по-грузински что-то гортанное и явно неприличное.

– Лучшэ би она на сцэнэ так убэдитэлно играла! – сквозь зубы шипел Чхония, не желая мириться с тем, что его театральное детище оказалось на грани провала. Отсутствие Анны не оставляло никаких надежд его избежать. Роль Офелии хоть и не заглавная, но без нее известный драматург Шекспир обойтись не смог, а значит, и он, Давид Чхония, вряд ли обойдется. Да и нет времени что-либо менять – зрителей полный зал! Самые нетерпеливые уже торопят события одиночными хлопками.

– Ничего! – самонадеянно отмахнулся Гамлет. – Выкрутимся!

Курагин был на удивление спокоен. Казалось, отсутствие партнерши его мало беспокоит. Такова уж природа артистов: их интересует только собственная роль и то, как они сами будут смотреться на сцене. О судьбе предприятия в целом, равно как и о важных частностях спектакля, вынужден тревожиться один только режиссер-постановщик.

Внезапно в складках пыльного, еще не поднятого занавеса Чхония увидел нервно хрустевшую пальцами актрису Хрюнову. Чиркнув взглядом по ее широкой груди, режиссер тут же нашел гениальное решение роли Офелии в условиях отсутствия на премьере артистки Шергиной.

– Инна Сэргээвна, дарагая! Спасайтэ!

Давид умел быть обходительным с женщинами, и роль Офелии была молниеносно отдана Инне Сергеевне Хрюновой, зрелой даме, служившей «красной шапочкой» в метро, но всю жизнь мечтавшей о театральных подмостках. Чхония пообещал Хрюновой главные роли во всех своих дальнейших постановках и вдобавок заверил, что чаша с ядом будет до краев наполнена домашним саперави, всегда хранившимся у Давида в гримерке.

Инне Сергеевне, самой возрастной актрисе молодежного театра «Беспечная улица», в постановке Чхонии была отведена роль Гертруды, ветреной мамаши Гамлета. Но теперь, благодаря смелому полету режиссерской мысли, Хрюнову ждала еще одна значимая роль. О большем счастье начинающая возрастная артистка не могла и мечтать. Долго уговаривать Инну Сергеевну не пришлось. Она была польщена и сдалась без боя. Но надеяться на то, что зритель не заметит роковой подмены, было наивно. Выдать пышнотелую Инну Сергеевну за хрупкую девушку, очарованную загадочным принцем, было крайне сложно. Кроме того, костюм Офелии, который Ане Шергиной был даже слегка великоват, на Инне Сергеевне смотрелся как диванная обшивка, подчеркивая все изъяны немолодого уже тела, утратившего форму от бесконечного сидения в подземном «стакане». Но иного выхода из сложившейся патовой ситуации у Давида Чхонии не было. Нужно было идти ва-банк. Пан или пропал.

Наконец прозвучал третий звонок, грандиозная, сталинских времен люстра медленно погасла, и начался спектакль. Гамлет задумчиво бродил по ночному Эльсинору, а тень его отца зловеще чревовещала с грузинским акцентом:

 
Я дух э, я твой отэс,
Приговоренный по ночам сыкитаца,
А днем томица посрэди огня,
Пока грэхи моей зэмной прэроды
Нэ вижгутса да тла!
 

Свой монолог Давид Чхония произносил так темпераментно, что нервные зрительницы громко ахали и хватались за спинки впереди стоящих кресел. Недовольные театралы укоризненно шикали, призывая сохранять хладнокровие. Эффект от душераздирающего монолога еще больше усиливался, когда Чхония потренькивал звонком, прикрепленным к рулю велосипеда, а закончив выкрикивать текст, притормозил у самой рампы. Кто-то из кавказцев в первом ряду даже успел выкинуть вперед руки, чтобы принять в объятия экзальтированного земляка. Но Призрак мастерски надавил на тормозную педаль и с протяжным скрежетом трущихся о сцену покрышек застыл у края бездны. Тут ошеломленной публике ничего другого не оставалось, как только облегченно выдохнуть и разразиться бурными овациями.

Была, правда, еще одна неразрешимая проблема. Несмотря на всю свою беззаветную любовь к театру, Инна Сергеевна оказалась абсолютно неспособна запоминать текст. Она плохо справлялась даже с собственной ролью, которую зубрила последние месяцы. Слов же Офелии не знала вовсе и на премьере была вынуждена трагикомично импровизировать. Реплики Офелии и Гертруды, как, впрочем, и мизансцены, она вольно перемешала. Зритель был в ступоре и уже не понимал, кто есть кто. К бокалу с ядом Гертруда-Офелия прикладывалась на протяжении всего спектакля и к моменту своей нелепой смерти во время дуэли Гамлета с Лаэртом была уже мертвецки пьяна.

Неожиданная вольная трактовка пьесы вызвала шквал оваций. Спектакль Давида Чхонии прошел на ура. Это был настоящий триумф. И даже удвоенная гибель Гертруды, которая вначале, притворяясь Офелией, утопилась в выкрашенном полиэтилене, а потом, ближе к концу, в очередной раз отравилась грузинским вином, не смогла испортить общего впечатления. Зрители рады обманываться, они ведь как дети. Публика решила, что все так и было задумано и кавказский режиссер-самородок явил смелую трактовку «Гамлета». Кто-то из высоколобых критиков даже тихонько прошептал на ухо своему не менее высоколобому, но еще более лопоухому соседу:

– Хочет усилить эдипов комплекс!

А сосед кивнул, потер бородку и экспертно резюмировал:

– Гениально!

Повторимся, это был фурор. Зрители аплодировали стоя. Инну Сергеевну завалили цветами. Хлопали и не отпускали несколько минут. Отвыкшая от человеческого тепла работница метрополитена разрыдалась, в эту минуту ей хотелось раздать всем присутствовавшим в зале безлимитные абонементы в метро.

Премьеру «Гамлета» отмечали в шумной забегаловке неподалеку от Москворецкого рынка, куда кавказские друзья Давида пригласили занятых в постановке артистов и весь технический персонал молодежного театра, включая капельдинерш и даже билетершу бабу Шуру, служительницу культа Мельпомены с полувековым стажем. Было весело и шумно, пили за всех, имевших к спектаклю хоть какое-то отношение, начиная с известного драматурга Уильяма Шекспира и заканчивая все той же бабой Шурой. По просьбе собравшихся Иван Курагин еще раз повторил знаменитый монолог датского принца «Быть или не быть?» и сцену в могиле с черепом бедного Йорика, роль которого на этот раз исполняла баранья лопатка. После этого кавказские друзья Чхонии предложили ему усилить сцену дуэли Гамлета с Лаэртом, заменив пижонское фехтование бутафорскими шпагами на приемы настоящей вольной борьбы.

– Пуст как два мужика разберуца! – подытожил дагестанец Гамзат и, чтобы мысль его стала понятней, показал игравшему Лаэрта артисту бросок через бедро с удушающим зажимом. Бедный Лаэрт не успел вовремя увернуться, и для него банкет неожиданно закончился. И тут Инна Сергеевна Хрюнова, привыкшая спасать партнеров в трудную минуту, не стала дожидаться от Лаэрта не поданной вовремя реплики «Не пей вина, Гертруда!» и, лихо запрыгнув на стол с прытью, которой от нее никто не ожидал, залпом осушила большой рог грузинского вина. Стоны Лаэрта заглушил грохот затяжных оваций и восторженные крики кавказцев.

Глубокой ночью принц датский Иван Курагин и зловещий Призрак Давид Чхония обнаружили себя на детской площадке неизвестного им двора. Они сидели в песочнице и были счастливы, перебирая наиболее яркие моменты промелькнувшего дня. Когда впечатления от спектакля и от банкета были исчерпаны, вся работа над ошибками проведена, внезапно вспомнили и про Аню Шергину.

– Она сама не знает, чего сегодня лишилась! – со злорадством произнес Курага. – Могла бы проснуться звездой!

– Слущай! А что ты там гаварил пра атца? Ну, на видео! «Папраси атца, папраси атца!» О чем «папраси атца»? – поинтересовался Давид.

– Да я сам толком не знаю, – равнодушно бросил Гамлет. – Ее папик вроде крутой чел какой-то, дома сносит вместе с людьми!

– Залатая маладещ, слущий, – сплюнул Чхония, поднимаясь на детскую горку и лихо скатываясь обратно в песочницу. – Слущий, а давай пайдем к нэй! Прямо сэйчас! – вдруг осенило режиссера. – Расскажэм, как все било! Пусть страдаэт и мучаэтся!

– Пошли, – согласился Иван Курагин, который всегда был за любую движуху, кроме голодовки. – Заодно в глаза ей посмотрим!

Давид и Иван ринулись на поиски Ани Шергиной. Поздний час их не смущал, они все еще пребывали в эйфории от грандиозного успеха премьеры. Через некоторое время артисты оказались около взорванной водокачки. Вокруг ее огороженных руин, мерцая разноцветными окнами, высились дома. Приехавший из сибирской глубинки Иван Курагин и спустившийся с кавказских гор Давид Чхония с грустью смотрели на чужие московские окна, понимая, что сами они еще очень нескоро станут частью этого благоустроенного мира. В одной из этих квартир должна жить Аня Шергина, дочь олигарха. Иван, по крайней мере, был в этом уверен.

– Что будем делать, маэстро? – деловито поинтересовался Курага.

Кажется, он был не прочь обойти в поисках Шергиной все окрестные дома от подвалов до чердаков. И неважно, сколько времени это может занять. Для потомственного сибиряка побегать по этажам – плевое дело. Но Чхония не спешил отирать незнакомые подъезды. Как обычно, он ждал наития.

– Нада падумат, – глубокомысленно изрек Давид. Его пытливый ум лихорадочно искал единственно верное решение.

Иван Курагин и Давид Чхония присели на сырую от ночной росы скамейку, чтобы хорошенько все обмозговать. Что делать дальше, было пока непонятно. Не орать же во все горло под чужими окнами, вызывая Аню во двор? Этот вариант артисты тоже не исключали, но приберегали его на самый крайний случай. Возможно, оба ждали, кто из них первым предложит оставить затею с поиском Ани до лучших времен, хотя бы до наступления утра. Но сдаваться никто не хотел.

От внезапно подступившей меланхолии спасало вино, все еще булькавшее в предусмотрительно прихваченной на банкете канистре. Зловещий Призрак с печальным Гамлетом пили по очереди, закусывая сухофруктами, которые Давид щедрыми горстями доставал из карманов брюк.

– Не пей вина, Гертруда! – послышался у них за спиной низкий, с хрипотцой голос.

В первое мгновение оба артиста вспомнили почему-то Инну Сергеевну Хрюнову, обладавшую схожим грудным баритоном. Иван и Давид обернулись, и улыбки сползли с их лиц: перед ними стояла не Офелия и даже не Гертруда, а двое в штатском.

Была еще надежда, что это сегодняшние зрители, случайно узнавшие их на улице. Но и с этой иллюзией пришлось проститься: уж больно эти рослые незнакомцы были непохожи на театралов.

– Что мы тут ищем? – спросил один из них, перекрывая артистам путь к паническому бегству. Правую руку он держал в кармане.

– Ничего, дарагой, прэмэру отмичаим, слущий! – Давид Чхония попытался включить свое обаяние, но сразу же осекся, осознав, что в данной ситуации его обезоруживающая улыбка не сработает, а может, напротив, привести к нежелательным последствиям.