Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Но Марья Алексевна не обиделась. И через пару дней позвала Лизу в Большой театр на «Пиковую даму». Лиза после этого долго напевала под нос про «Venice московит», проигравшуюся дотла…

В последнее время Лиза редко заглядывала к Марье Алексевне: столько дел, столько дел. И сейчас, глядя на рубиновые сполохи в ее бокале, понимала, что все могло бы пойти иначе, приди она сюда чуть раньше. Бесстрастный немец Hermle отбил уже третий полный час, а Лиза все говорила и говорила. Про Волну и внезапное Петино наследство, про взрыв водокачки и Шергу, про снос квартала и про… Андрея. Дойдя до эпизода своего постыдного бегства из больницы, не выдержала и шмыгнула носом. Марья Алексевна, молчавшая все это время, протянула ей белоснежный носовой платок:

– Дорогая, можно потерять голову, но манеры должны всегда оставаться при тебе!

– Марья Алексевна, миленькая, до манер ли тут? – прогнусавила Лиза.

– Запомни, ma cherie[40]40
  Моя милая (фр.).


[Закрыть], манеры – это единственный капитал, которому не грозит инфляция. – Марья Алексевна назидательно подняла палец, на котором матово переливался оправленный в белое золото изумруд. – Манеры и еще, пожалуй, талант!

– Талант свой я утратила. Может, манеры мне теперь тоже уже ни к чему?

– Ne me fais pas rire![41]41
  Не смеши меня! (фр.)


[Закрыть] – поджала губы Марья Алексевна. – Что значит утратила?!

– Утратила или пожертвовала… Во имя… Во имя сама не знаю чего! И еще я зачем-то выбросила свой волшебный блокнот…

– И этого ребенка я воспитала! – Марья Алексевна уже не сердилась, но смеялась заливисто, молодо. – Да я тебе другой подарю. С Пушкиным, хочешь? – вскочила с порывистостью, несвойственной ее комплекции и ученому званию, и исчезла в темноте коридора. Вскоре вернулась и водрузила перед Лизой новенькую, запаянную в целлофан записную книжку. – Вот, держи. Портрет Пушкина кисти Петрова-Водкина, малоизвестный широкой публике. Сочиняй на здоровье.

– Что сочинять?

– Да что хочешь, то и сочиняй, – Марья Алексевна была сама беспечность. – Не мне тебя учить. Все, чему могла, я тебя уже и так научила.

Лиза крутила в руках блокнот с печальным изображением «нашего всего» на обложке. Марья Алексевна рассеянно вертела в пальцах ножку бокала.

– Дорогая, ты права в одном. Все действительно только в твоей голове. Хочешь страдать – страдай. Хочешь искать выход – ищи. А он есть всегда. Даже когда тебе кажется, что от тебя уже ничего не зависит. А на деле – как решишь, так и будет. Прости, что говорю банальные вещи, но что есть истина, если не банальность?

– У вас тоже есть свой блокнот?

– Bien sûr[42]42
  Конечно (фр.).


[Закрыть], а как иначе? Всю жизнь заполняю его – строчка за строчкой. И чего хочу – все в итоге получаю.

– То есть вы таки колдунья? Всегда подозревала…

– Не моя терминология… Мое колдовство в том, что я никогда не впускала в свою жизнь то, что мне было не нужно: людей, эмоции, даже обстоятельства. Если же они все-таки врывались без приглашения, тут же указывала им на дверь. По возможности вежливо, но недвусмысленно. Надо беречь свой мир, за тебя это никто другой не сделает.

– А если они, эти ненужные, отказываются уходить?

– Тогда делай вид, что просто не замечаешь их. Продолжай возделывать свой сад и жить по тем законам, что сама над собой признаешь.

– Смерти на дверь не укажешь…

– Смерти нет, ma cherie, однажды ты это поймешь, возможно даже быстрее, чем думаешь…

При этих словах у Лизы по спине пробежал гнусный липкий холодок. Она стремительно расправила плечи – чего можно бояться в этих родных стенах? Надо было срочно сменить тему, но все тревожащие ее вопросы на поверку оказывались один страшнее другого. Марья Алексевна смотрела выжидательно и не спешила на помощь. Молчание затягивалось.

– Кажется, машина остановилась, – сказала Лиза, чтобы хоть что-то сказать. – Мне пора, мама, наверное, волнуется.

– Спасибо, что заглянула, Лизавета. Не забывай старуху. – Марья Алексевна снова исчезла в темном зеве коридора. – Одежда на кресле, – крикнула откуда-то издалека.

Когда Лиза уже стояла на пороге, Марья Алексевна, как и всегда, нежно клюнула ее губами в лоб:

– Береги себя, моя девочка, и не переживай по пустякам. Все вернется на круги своя, даю слово. Что до твоего Андрея, то и он никуда не денется, потому что никуда не уходил. Другое дело, нужно ли тебе это. Ну, прощай, ступай с богом.

Дверь захлопнулась. Ключ в замке повернулся. Шаги стихли. Лиза высвободила блокнот из целлофановой пленки. Неловко зажав его под мышкой, порылась в рюкзаке, нашла ручку. Села на корточки и вверху первой страницы вывела: «Пусть все вернется на круги своя». Затем подумала с минуту и добавила: «Вино ее прелести ударило ему в голову… Андрей почувствовал себя ожившим». Удовлетворенно поцокала языком, поднялась и, нащупав в кармане ключ, принялась открывать дверь своей квартиры.

* * *

– Лизка, я тебя сейчас убью! – Мама, что, впрочем, с ней часто бывало, метала громы и молнии. – Тебе телефон зачем нужен – чтобы им орехи колоть? Ты почему на звонки не отвечаешь? Я тут с ума схожу!

– Да все нормально, мам, не кипятись. – Лиза сбросила ботинки и повесила чистенькую сухую куртку на вешалку. Достала мобильник – по краю сознания скользнуло, что телефон, в обычное время безостановочно пиликающий на разные голоса, сегодня был нем как могила. Зажегся экран. В левом верхнем углу крутилось скорбное: «Поиск сети». – Вон, сама посмотри, нет от тебя никаких пропущенных – глючит телефон.

– Ты где это шлялась? На часы посмотри! Ночь на дворе! – Если мама заводилась, остановить ее было практически невозможно.

– Сначала у Андрея в больнице была – у него там что-то вегетососудистое, затем к Марье Алексевне на чай заглянула.

При этих ее словах проступившие на шее у матери пунцовые пятна начали стремительно заливать щеки:

– Куда заглянула?!

– Мам, ну ты чего, сказала же – к Марье Алексевне, на чай с лимоном.

– Ах ты дрянь циничная! – Мама размахнулась и с оттяжкой влепила Лизе звонкую пощечину. – Креста на тебе нет! Марья Алексевна умерла год назад!

Глава 23
За миллиард воль до конца света
Николай Караев

– Prince Andrew! Wake up! Wake up, Neo![43]43
  Князь Андрей! Очнись! Очнись, Нео! (англ.)


[Закрыть]

Океанское дно сотряс подземный толчок, время ускорилось, и Андрея вынесло из бездны снов на поверхность яви. Нехотя разлепились глаза. Ночь, больница, тишина. Сопение соседей по палате. За окном привычно густела тьма.

Справа и слева от койки стояли двое. Андрей моргнул. Зеркальная пара стариков, неуловимо знакомые лица. Глядят один на другого. Минуту или две ничего не происходило, и Андрей успел убедить себя, что ему чудится; тут старики синхронно вытянули правые руки и схватили друг друга за бороду. «Это кошмар, – решил Андрей. – Перевернуться на бок. Одеяло на голову, уснуть и…» Пошевелиться было невозможно.

Старики между тем расплылись сизым дымом, тоже с завидной синхронностью, но бород из кулачищ не выпустили. Они образовали словно бы кольцо, которое кружилось: медленно, быстрее, еще быстрее – и на Андрея стала наползать вихрящаяся воронка. Адреналин сжег предохранители. Андрей – сейчас, пожалуй, и правда сверхчеловек – выпрыгнул из койки, нырнул под воронку, помчался к двери. Кольцо рвануло следом. Коридор дрожал, изгибался, будто кишка гигантского гада, трясся, лягался, искрил…

Андрей помотал головой. Выныривая из кошмара, зажмурился и резко открыл глаза. Ночь, тишина. Не больница. Он не в койке из-за вегетососудистой этой, как ее. Он стоит босиком на асфальте. Впереди готическим замком высится «двенашка» имени ирландца, имя которого их учили произносить правильно: не Шоу, а Шо. Само собой вырвалось:

– Шо за нафиг?

– Сомнамбюлизм, мсье Лубоцки, – тихо сказали рядом, коверкая фамилию на французский манер. – Но вы вовремя. Give me a second, I’ll call your dear comrade[44]44
  Одну секунду, я позвоню твоему верному товарищу (англ.).


[Закрыть].

Саднили ступни. Кто-то внутри прошептал: «Я одно понимаю: что все мерзко, мерзко и мерзко». Оборачиваться не хотелось.

* * *

В такие вечера, когда отец улаживал дела с мегапроектищем – небось и заночует в своем Москва-Сити, – а мама усвистывала на маникюр, фитнес или массаж, Ане делалось скучно. Напевая какую-то чушь – Caper the caper, sing me the song, death will come soon to hush us along[45]45
  Ну-ка подпрыгни, песенку спой, смерть скоро придет за тобой и за мной (англ.).


[Закрыть], откуда это? – она тащилась на кухню, брала пакет с чипсами, хрустела ими под тиканье напольных часов. Сериал, что ли, посмотреть? Не в телефон же тупить. Анна, ты не овца. И тебе уже семнадцать ле-ет…

– Аф-ф-фца, – протянула она. – Почитай книжку, спаси бобра! (Вспомнилась Лиза в больничке, с таким лицом, что вот-вот разревется. Извини, Бобер, Андрей – мой. Выдыхай, Бобер!)

Пробежим же глазами по корешкам. Шекспир, прости, нет, хватит с меня театрального позора. К тому же, спасибо Чхонии, шекспировские герои все заговорили в голове Ани с грузинским акцентом: «Бит ылы нэ бит?» Жут! А что это за синий и красный переплеты без названий присоседились к Набокову? Что за книжки, почему не знаю?..

Красный оказался фотоальбомом. Внутри рассованы кое-как черно-белые, желтеющие снимки советско-юрского периода. Буераки, лагерь… геологи, что ли? Полуголые улыбчивые парни с лопатами… А, нет, на камнях фигурно и любовно разложены черепки. Археологи. Этот на отца похож. А этот на Батайцевых, на обеих… Оч-чень интересно. Откуда оно у нас?

Открыв синюю книжку, Аня обнаружила и вовсе диковинное диво – альбом с марками. Родителей филателия не интересовала никогда. Что-то забрезжило в памяти. Вечеринка у Безноса, куда ее не звали, а она приперлась, такой же альбом на столе… И марки странные. Доберман, зеленая моль, настольная лампа, красный крест…

Зачирикал домофон. Аня бросила альбом, подскочила, нажала на кнопку:

– Кто?

– Письмо госпоже пишущей машинке, – прокряхтели в ответ.

– Что? Какой машинке? – В трубке заскрежетало, тут же тренькнул дверной звонок. Аню передернуло от испуга. На цыпочках подойдя к двери, она приложилась к глазку. К лестнице семенила старушка в кроссовках, а на коврике белело нечто.

Выждав полминуты, Аня щелкнула замком и схватила свернутый лист бумаги. «ЭРИКЕ». Внутри – записка: «СЕГОДНЯ В ПОЛНОЧЬ У ШКОЛЫ. BE ON TIME. AND TAKE THE STAMPS WITH YOU[46]46
  Будь вовремя. И возьми те самые марки с собой (англ.).


[Закрыть]».

* * *

Лизе Дейнен не спалось. Горела щека, по которой хлестнула сгоряча мама. Перед глазами рябило, как в телевизоре, настроенном на мертвый канал. Горе от ума, подумала Лиза. Во многия чтения многия печали. Реактивная психика. Достаточно было вынуть карту из основания, чтобы домик-то и посыпался. В телевизоре меж тем проступил кадр с Марьей Алексевной. «Зеркало» Тарковского, да-да. Исчезающий след от чашки чая. Призраки. Пропажи. Амнезия. Аллопсихическая деперсонализация. Если бы я пила, я бы сказала, что допилась. Андрей…

Би-бип. Лиза, не покидая полудремы, нащупала смартфон, вибрировавший на тумбе… нет, не на тумбе – на блокноте. С Пушкиным кисти Петрова-Водкина. Весь этот бред. Ну, кто еще?

Эсэмэс с неизвестного номера. «Лиза, доброго хроноса. Сим удостоверяется, что Вы избраны для контакта с Высшим Разумом (далее ВыРаз)… (What the hell?[47]47
  Какого черта? (англ.)


[Закрыть]) …с целью дачи показаний на судебном процессе по делу “Проксима Центавра vs Человечество” в рамках среднегалактического судопроизводства тринадцатой инстанции. Сердечно Ваш, ВыРаз».

– Вашу Машу, – ругнулась Лиза. – Шо за нафиг? (Так сказал бы Андрей. Вот точно так и сказал бы.)

Би-бип. «Повестка: гражданке Дейнен Елизавете Сергеевне надлежит явиться сегодня в 00:00 к гимназии № 0012 им. Б. Шоу для контакта с терминалом Среднегалактического Суда».

Би-бип. С другого номера. «Тентаклей нет, но вы держитесь. Обидчики будут обижены. С приветом, гуманоиды».

Би-бип. Еще один номер. «Конек Ваш, Горбунок наш. Даже не думайте. Противная сторона».

Би-бип. Снова с первого: «Бамбарбия. Давление на свидетеля обвинения прекращено. Киргуду».

Лиза посмотрела на часы, отбросила одеяло и стала лихорадочно одеваться. Что-то я должна не забыть, думала она. Ах да, блокнот. Вот он. С Пу… Щаз. С Коньком-горбунком.

* * *

Что до Пети Безносова, у него всего лишь зазвонил кнопочный бабушкофон. Черным на сером вспыхнуло имя: «Павел Ш.» Отец Шерги перезванивает? Ночью? Петя глядел на экран, пока не умолк пятый звонок, нажал на кнопку, неловко поднес допотопный аппарат к уху:

– Э… Павел Николаевич?

– Пал Николаич, мсье Безнософф, – незнакомый голос сделал ударение на последнее «о», – не перезвонят-с. Но ежли вы, барин, удумаете чего прознать о покойном батюшке и его liaisons dangereuses[48]48
  Опасные связи (фр.).


[Закрыть], воспользуйтесь рецептом из «Дракулы»: надоть ровно в полночь перелезть через низкую ограду кладбища.

– Ничего не понял, – сказал Петя.

– Молодежь, – удручился голос, – шуток не понимаем. Отказываемся узнавать аллюзии без пальто! Короче, Петр, ждем вас в двенадцать нуль-нуль перед «двенашкой». Будут ваши друзья-однополчане и я, который, ха-ха, все вам объяснит.

Откашлявшись, голос прибавил:

– Вам привет от Кирилла Владимировича. Он и не рад, что впутал вас в эту историю. Но я за вас поручился. До связи.

* * *

Теперь их стало пятеро. Андрей, переступая с ноги на ногу (незнакомец вручил ему меховые тапочки без задников, в них было теплее, но не слишком), сумрачно наблюдал за одноклассниками. Сначала, явно не сговариваясь, с двух сторон подошли Лиза и Анька, растрепанные красавицы; одарили друг друга страшными взглядами, тихо буркнули: «Шерга, привет», «Hello, Бобер» – и застыли на непочтительном расстоянии. Потом явился Безнос со знаменитым кнопочным телефоном в руке.

Незнакомец, мужик среднего роста в длинном плаще, наблюдал за сбором отстраненно, иногда разминая затекшую шею и превращаясь в такие секунды в китайского болванчика. Из-за солнечных очков мужик походил на насекомое. На черной рэперской шапочке была вышита белым буква; сперва Андрею казалось, что это М, потом – что W, затем он понял, что М и W возникают попеременно, как картинки на стереооткрытке, меняющей угол наклона и освещения.

– Экипаж подлодки «Комсомолец Мордора» прибыл! – оповестил мужик подростков. – Нуте-с, вперед, прошу…

– Куда вперед? – заголосила Анька. – Вы кто? Чё за фокусы? Может, вы маньяк! Тед Банди какой-нибудь…

– Что за галактический суд? – спросила Лиза тихо, стараясь не глядеть на Андрея.

– Что значит «привет от отца»? – крикнул Петя. Остальные посмотрели на него очень внимательно.

Мужик развел руками.

– Боитесь? Кого? Четыре крепких тинейджера не дадут отпор стареющему мне? Да один Лубоцкий стоит десятерых. Хотя скажут, что вас было четверо. А вы, госпожа пишущая машинка, не злитесь, кудасай[49]49
  От японского «пожалуйста».


[Закрыть]. – Аня зло скривилась. – Марки принесли? Сейчас все будет: и суд, и отец, и белка, и свисток. Прошу в кабинет литературы, там поговорим. У меня для вас презабавнейшее известие. Дверь открыта, сторож спит, заходите. Молодым везде у нас дорога. Как сказано у классика: вам – везде!..

Пока четверка, озираясь и кучкуясь, шагала по темным школьным коридорам, мужик продолжал сыпать явными цитатами, по большей части невесть откуда. В кабинете литры их ждал сюрприз: на одной из парт уже заливалась стеариновыми слезами толстая свеча. Сурово взирали со стен портреты классиков. Вокруг парты были расставлены стулья.

Расселись. Первой бухнулась на стул Анька, подле присел Петя. За Петей – Лиза. Андрей шагнул было к ней, но, поймав взгляд Шерги, опустился рядом с ней. Между ним и Лизой занял последний стул мужик, не снявши ни шапочки, ни очков; впрочем, по пути мужик расстегнул плащ, под которым бугрилась серая толстовка.

– Ну, господа юнкера? Вопросы есть?

– Вы кто? – повторила Анька.

– Агент Купер, – сказал мужик. Взялся за лацкан плаща и прошептал: – Дайана, Дайана! Я веду прямой репортаж из Красного Вигвама, вижу танцующего карлика!.. М-да. Ладно, шутки в сторону и, как грится, к барьеру. Зовите меня Билибин.

– Как художника? – спросил Петя. – Который… – косой взгляд на Андрея – …ну, лубки к былинам рисовал?

– Былибин! – прыснула Аня.

– Все-таки вы, барин, бестолочь, – изрек мужик. – Билибин есть персонаж книги, которую вы должны были уже и одолеть согласно, как тут говорят, школьной программе. Би-ли-бин. Не билирубин и не баян «Рубин». Прошу не путать.

– Да, но кто вы такой и откуда всех нас знаете? – Это к Лизе вернулся боевой настрой.

– Да кто ж вас не знает! Тоже мне, парадокс Банаха – Тарского. Просто я специалист по шагам в сторону. Потому как, чтобы понять, что происходит, надо сделать шаг в сторону. Ну, вот песня про меня есть. У-у-у!.. – вдруг немузыкально завыл он, и это было бы смешно, если б не было так сюрреалистично. – Я редкоземелен, как ли-итий! У-у-у! Я не сопротивляюсь ходу собы-ытий!.. А еще, – сообщил он, поправляя очки, – я тайный узбек. И бессмысленно делать вид, что ты кто-то друго-о-ой… Что, БГ никто не слушает? – спросил он резко, всматриваясь в недоуменные лица. – М-молодежь… Океюшки. Давайте так. Вы все пришли сюда, желая что-то узнать. Слишком много загадок. Вы зашли в тупик, каждый в свой. Лиза вон надеется только на волшебный блокнот, обнуляющий миры… и возлюбленных. Не краснейте, Лиза, это вам не голышом в пене «Адам и Ева» по чужим квартирам скакать… Петр надеется на тайные знаки покойного отца. Да, нам вечно чудится, что Там знают больше, чем Здесь. Неясно только, как вы умудрились забыть о том альбоме с марками… Андрей, у вас, дзаннэн-ни[50]50
  От японского «к сожалению».


[Закрыть], драма личного свойства. И вы в ней так увязли, что и про оккаметрон небось запамятовали? Анна, вы так боитесь, что у вас раздвоение личности, что вытеснили Эрику в подсознание. Еще у вас семейные траблы, мать-отец, прыщи-свищи, Офелия, о нимфа, курага-мамалыга… Клад под дубом. Подземные эсэсовцы. Полиция – картофельное пюре. Взрыв водокачки. Месть сектантов за Трофима, прости господи, Ираклионского. Ребята, вы вот правда думаете, что я вам сейчас возьму и все это популярно объясню?

Все молчали, потому что так и думали. Первой встрепенулась Лиза:

– А бред про гуманоидов… Это вы так шутите? Якобы меня вызвали в космический суд обвинять человечество…

– Кому не хочется обвинить человечество? – поморщился Билибин. – Кто даст гарантию, что правды нет и выше?

– И насчет отца, – сказал Петя. Билибин пожал плечами. – Господин Билибин, вы… дурак. И шутки у вас дурацкие.

– Марки, – сказала Аня. – Зачем вам марки? – Она швырнула на парту несчастный альбом.

– Там зашифрованное послание, – сказал Билибин. – Ваша маман, конечно, нашла что красть… Ну, Петр, рискнете? А то я у вас уже и дурак…

Петя открыл альбом. Доберман и бабочка Earias clorana на месте, первые буквы слов исправно складываются в DEAR FRIEND. В следующем ряду: красная марка Federation of South Arabia, гашеная советская «Выдающийся русский писатель Г.И. УСПЕНСКИЙ», американский тринадцатицентовик COLORADO, голубой кораблик перед маяком под словом Kuwait, мексиканская марка с неприятным мужчиной по имени Окампо, советская с каким-то Фучиком…

– Эф… У, то есть ю… Си… Кей… – сказал Петя и обиженно замолчал. Будто надеясь на что-то, продолжил: – Оу… Эф… Эф…

Все вздохнули.

– And начинанья of great pitch and moment, – сказал Билибин торжественно, – with this regard сворачивают ход and lose the name of action…[51]51
  И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия… (англ.)


[Закрыть] Сочувствую.

– Но зачем отцу…

– Чего сразу «отцу»? Не возводите на покойного напраслину.

– Но тогда кто?.. – Петя был в отчаянии.

Билибин развел руками:

– Звиняйте, барин. Чего не вем, того не вем. Я ведь не сам, я токмо по наущению…

– Хватит!

Это был Андрей. Невзирая на смешной больничный вид, он был не смешон: расправленные плечи, пар из ноздрей, гиперболоид взгляда сверлит неприступные крепости билибинских очков…

– Хватит так хватит, – согласился Билибин. – Слушайте, дети, и запоминайте. Вы пришли сюда в надежде на ответы. Разделяя чаяния, вынужден огорчить. Не то чтобы я не знал ответов. Некоторых, – подчеркнул он, – ответов. Но вам они ни к чему. Хуже того: timeo Danaos et dona ferentes[52]52
  Бойся данайцев, дары приносящих (лат.).


[Закрыть]. Вам довелось набрести на дырку в декорации, вы в нее заглянули, увидели за кулисами нечто. Только по эту сторону никто не считает себя актером, все уверены, что живут взаправду, – живут, не играют. Какова цена их объяснениям? И если кто-то скажет: «Я все объясню», – защищайтесь от сирен берушами…

– И очками – от мигалок, – сказала Лиза, после «хватит» Андрея осмелевшая вконец.

– Совершенно верно. – Билибин кивнул. – Иначе рискуете заплутать в лабиринтах ложных бинарностей. Добро и Зло как абсолютные, туды их в качель, категории. Ночной – Дневной Дозор. Сектанты против черных археологов. Коньки и Горбунки. Прыщи и свищи. Противоположность единств, единство противоположностей! Да, мир – сложная штука, в нем полно всего, и это все как-то соотносится. Скажем, Осип Алексеевич Баздеев уверен, что дело в сознательных реинкарнациях. Если задуматься, это ерунда: такие реинкарнации – удел исключительно высших бодхисаттв. Но ход мысли-то верный! Еще одного персонажа убедили: во всем-де виновата Волна. И тут есть доля истины, но другой. О вашем, Андрей, оккаметроне фон Карлсона и не говорю. А уж многоглазый улей жизни, Годзилла, дракон на стенке, кажущиеся мертвецы, дурные бесконечности…

– Старушки в кроссовках, – подсказала Аня.

– Это кое-кто увлекся сериалом Falling Water, – странно объяснил Билибин. – Хорошо, что не «Утопией». Как в анекдоте: скажи спасибо, сынок, что ты не похож на Микки-Мауса! Кстати, о сериалах: кто смотрел «Евангелион»?

Андрей и Лиза подняли руки и обменялись робкими взглядами. «Евангелион» они смотрели, понятно, вместе. Лизе страшно понравилось, Андрею – наоборот.

– Это такое аниме, – пояснил Билибин для Пети и Ани. – В нем много чего происходит, но всякий раз один тайный уровень оказывается придатком следующего. А на верхушке пирамиды сидит человек, для которого перерождение Вселенной – лишь побочный эффект от воскрешения жены. В таком вот аксепте. Я что хочу сказать. На ваши вопросы нет одного ответа – мы не в «ЧГК» играем. Ответов много. Смотря какой пласт реальности брать, а они в динамике. И взаимодействуют… Граф был прав, хоть и Лев. Убеждаясь в совершенной недоступности причин, мы вместо них ищем законы. Понимаете? Причины непостижимы. Для их постигновения надо быть Богом. Мы – не он. Не стоит и любопытствовать…

– Что это за законы? – спросил Андрей с интонацией злого следователя.

– Они просты. Сколько бы уровней и заговоров мы перед собой ни видели, в мире есть две силы. Сила Дэ и сила Тэ. И я не про инь-янь-хрень – забудьте ложные дихотомии. Силы всего две. Одна предлагает стать сверхчеловеком. Другая, наоборот, требует остаться людьми. И любой наш выбор всегда сводится к выбору между силой Тэ и силой Дэ…

– Дэ – как Дао? – спросила Аня.

– Приятно иметь дело с умными людьми! А Тэ как Тао, – Билибин ухмыльнулся. – Не зацикливайтесь на названиях. Человеки и сверхчеловеки – вот главное! Одна сила делает тебя демиургом. Вторая твердит: ты не лучше других. Стать или остаться, that is the question![53]53
  …Вот в чем вопрос! (англ.)


[Закрыть]

– Вы сами-то выбрали? – спросила Лиза саркастически, в тон Билибину.

Тот сцепил пальцы и положил на них подбородок.

– Я сам-то выбрал. Но что именно – не скажу, хотя догадаться легко. Беда в том, что мой выбор не дает мне права разглашать… мой выбор. Даже эксперимент накладывает ограничения на наблюдателя…

– Так мы все у вас морские свинки, – едко заметила Аня.

А Андрей спросил:

– Что за эксперимент?

– В том и дело, – ответил Билибин как-то даже грустно, – что это все не эксперимент. И никто не наблюдатель. И тем не менее…

– Вы сами себе противоречите, – бросила Лиза.

– Я, как Платон Каратаев, да. Непротиворечивы стройные теории. Но они ничегошеньки не объясняют… Revenons à nos moutons[54]54
  Вернемся к нашим баранам (фр.).


[Закрыть]. Вы четверо – и другие ребята из вашего класса – действительно попали под Волну с большой буквы «вэ». Но Волна, как совы, не то, чем кажется. Волна ставит вас перед выбором. Каждый из вас сделает выбор, от которого, так получается, зависит очень многое. Почему – не спрашивайте. Что и когда – тоже лучше не. И вы не одни такие – речь, как сказал бы граф, о равнодействующей миллиардов воль, – но вы в силу обстоятельств и своей природы вольны выбрать большее.

– Это вы нам сейчас повесть Стругацких пересказываете, – сказала Лиза. – «За миллиард лет до конца света», да? А от выбора одного человека, – она метнула ненавидящий взгляд в Андрея, – ни фига не зависит. Ни-фи-га.

Билибин кивнул.

– Одному сыну плотника тоже это говорили. Он в детстве, знаете, любил зверей. Другие дети их мучили, а он – нет. Но и детей, которые мучали животных, он любил тоже. Кончилось известно чем. Точнее, не кончилось. А Стругацких я люблю, да. Очень.

Лиза притихла. Петя, будто проснувшись, спросил:

– Что такое Волна?

Билибин открыл рот, подержал его открытым, как бы в нерешительности, и изрек:

– Волна – это история.

– История чего?

– Всего. История всех историй. Она приходит, когда вы ее не ждете, и захлестывает вас с головой, как волна Хокусая – лодку во сне жены рыбака… Ладно, пора и честь знать. Что мог – сделал, дальше сами. Как сказано у классика: если я немножко и покуражился над вами, могу утешить – среди всякого вранья я нечаянно проговорился, два-три слова, но в них промелькнул краешек истины. Да вы, по счастью, не обратили внимания. К слову, Анна, вы помните, какой дворянин, вот совсем как вы, лечился несколько лет в Швейцарии? У него был еще каллиграфический почерк, похожий на ваш, Лиза. Не помните? М-молодежь… Сайонара![55]55
  От японского «прощайте».


[Закрыть]

Он встал и сделал шаг к двери.

– Стойте, – сказал Андрей. В его голове происходило какое-то круговое движение, будто там поселилась воронка из сна, те два старика, державшие друг дружку за бороды. – Вы… Вы сказали… Вы же демиург? Да?

– Я-то? Я демагог, – сказал Билибин, остановившись. – Писатель, то есть. Забыл, простите… Скрезол!

И он положил на парту визитную карточку:

Билибин В.О.

Думспиросперолог

PPS

– Что такое «пэ-пэ-эс»? – спросил Петя.

– Постпостскриптум, – отозвался Билибин. – Или праджняпарамита сутра. It depends[56]56
  Зависит (англ.).


[Закрыть].

– А Вэ О?

– Виктор Олегович, – сказал Билибин.

Дернулось пламя. Тени заплясали на стенах кабинета, а когда порядок вещей восстановился, дверь за таинственным незнакомцем закрылась.

– Сверхчеловеки, – вздохнула Аня. – Сила Дэ и сила Тэ. День и Тень. Хрень. Точно хрень.

Андрей поднял глаза на портреты на стене. Что-то было не так. Но что? Кажется, эти двое раньше висели наоборот: Толстой слева, Достоевский справа. Сила Дэ и сила Тэ…

Додумать мысль он не успел: дверь издала утробный звук и осыпалась, будто была сделана из песка. Свеча погасла. Что-то наступало из темноты. Или кто-то?