Читать книгу "Война и мир в отдельно взятой школе"

Он сначала зачем-то считал фонари, но сбился на втором десятке. Теперь, приближаясь к очередной лампе, Шергин с размаху припечатывал ладонь к стене, пытаясь оставить на бетоне кровавую метку. Стены здесь стали влажными и скользкими, словно вспотели. Шергин удивленно заметил, что кровь на них не отпечатывалась.

Он спотыкался, но продолжал шагать вперед. Сколько минут или часов прошло, Шергин даже не представлял, время текло рывками, чередуя сгустки подробнейших, бесконечно нудных фрагментов с безнадежно глухими провалами.

Коридор кончился и уперся в двойную высокую дверь, почти ворота. Шергин без особой надежды устало толкнул обе створки. Дверь качнулась, тяжело подалась и медленно раскрылась. От неожиданности Шергин даже не обрадовался. Замер в нерешительности, вглядываясь в темноту.

Перед ним расстилалась пустошь, поросшая бурьяном и низким кустарником, дальше шли огороды, которые спускались к темной реке, неподвижной и маслянистой, как деготь, с зеленоватой лунной дорожкой. На той стороне реки виднелась мельница, чернело колесо, вдоль берега росли старые ивы. В лунном свете макушки их казались припорошены инеем. За ивняком начинался луг, тоже серебристый от луны, он полого тянулся до самого горизонта. Неподвижность реки оказалась обманчивой, Шергин разглядел, как течение медленно-медленно уносит какой-то блестящий предмет цилиндрической формы.

Шергин сделал шаг, хмыкнул и развел руками, словно извиняясь перед кем-то. В дальнем углу сознания всплыла вялая мысль: «Что за бред? Я ведь в Москве, в Замоскворечье. Этого просто не может быть». Но глаза, постепенно привыкая к серой тьме, разглядывали все больше подробностей – это было не Замоскворечье.

Сквозь кусты и чертополох проглядывал красноватый свет, там что-то вспыхивало и мерцало. Шергин перелез через невысокий забор из дикого камня, обогнул старую, треснувшую пополам яблоню, всю в уродливых наростах.

В лощине горел неяркий костер. Перед огнем на земле сидел босой старик, зябко выставив вперед худые грязные руки. Он был плешив и мал ростом, не больше шестиклассника.

– Господи… – пробормотал Шергин. – Это же…

Три года назад Кузякин включил его в делегацию мэрии, их принимали в Кремле, принимали на самом высоком уровне. Шергину тогда посчастливилось удостоиться рукопожатия. Боже, как же он был счастлив! Как ребенок, боже… И никому не сказал, что рукопожатие было вялое, а ладонь стылая и потная. Как снулая рыба.

На старике был рабочий комбинезон и широкий клепаный пояс с карабином, каким обычно пользуются верхолазы. Он рассеянно глазел на огонь и тихонько насвистывал какую-то песенку. Пламя лизало его ладони, плясало между пальцев – Шергин это ясно видел, он подошел ближе и окликнул старика. Тот повернулся, правая сторона лица пылала оранжевым, левая казалась фиолетовой дырой. Старик едва заметно улыбнулся и, кивнув головой в сторону реки, сказал:

– Уже скоро…

Шергин заметил, как в черноте дальнего берега возник неясный силуэт, в тишине послышался тихий всплеск, по лунной дорожке пошли круги, и она рассыпалась, как пригоршня мелких монет, а еще через мгновение на освещенном плесе показалась фигура человека. По воде стелился туман, и Шергину почудилось, что фигура скользит прямо по воде, приближаясь к его берегу.

Над рекой и лугами плыла полная луна, неяркая и размытая, словно задернутая марлей. Проглядывали звезды. Легкая муть застилала все небо и неторопливо ползла на восток, где вдали грудились черные грозовые тучи, освещенные по краю зеленоватым светом.

Марля плавно разошлась, и в прореху выглянула луна. Черная прореха вытянулась и стала похожа на китайского дракона, сочная флуоресцентная луна оказалась сияющим драконьим глазом. По воде пробежало зеленоватое мерцание, лучистое и яркое, словно отражение неоновой вывески.

По небу чиркнула звезда. Шергин знал, что нужно загадать желание. Ничего загадывать не пришлось: в берег уже уткнулся тростниковый плот, на котором стояла его дочь Анна Шергина. Она молча кивнула отцу и поманила его рукой, приглашая на плот.

Глава 13
Платон
Александр Григоренко[27]27
  Александр Григоренко – прозаик, журналист. Автор детской пьесы «Куросенок», книг «Мэбэт», «Ильгет. Три имени судьбы» и «Потерял слепой дуду». Публиковался в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Урал», «Дружба народов». Лауреат премии «Ясная Поляна».


[Закрыть]

– Как ты попала сюда?

Шергин спрашивал, понимая бессмысленность вопроса.

Они стояли на плоту, который отдалялся от берега так плавно, будто под ним твердь, а не вода. Шергин осматривал странное одеяние дочери, большое весло в ее руке – нелепость этого подобия парковой статуи Шергина не веселила и не раздражала. Пережитое за этот краткий промежуток времени опустошило его – он даже не ждал, что дочь ответит. Но она ответила.

– Если существует дверь, то кто-то должен в нее войти. Так пусть этим «кто-то» буду я.

Лицо ее отражало безжизненный плоский свет, губы держали неподвижную полуулыбку, от которой Шергину вдруг стало страшно. Он схватил ее за плечи, встряхнул, крикнул «Аня!», но улыбка не исчезла.

– Ты ведь мой отец, – сказала Анна, – так ведь?

– Аня, ты что…

– Ну и вот. Должна же я знать, что ты задумал на самом деле. Как видишь, тебе все труднее скрывать то, ради чего ты и те, кто за тобой, собрались разворотить целую улицу, согнать с обжитых мест кучу людей, разрушить их жизнь. И мою в том числе – догадываешься об этом?

– Я расскажу тебе, – прошептал Шергин, – расскажу все! Самой первой. Обязательно. Но… потом, чуть позже. Поверь мне, деточка моя.

– Ха-ха-ха, – проговорила деточка, – так я и думала. Вы все так… И мама тоже было начала рассказывать, а потом – хлоп, и рот на замок, продолжение в следующей серии…

– Что?! Что она сказала?

– В Новой Москве строить выгоднее…

– Много она понимает, твоя мама!

– Догадываюсь, что больше тебя, – улыбка стала издевательской, – она ведь гидролог. И на самом деле это была ее идея.

– Думай, что говоришь, идиотка сопливая!

Шергин никогда не называл дочь обидными словами – ранее она не давала повода.

Гнев разбудил Шергина. В жизни ему приходилось переживать всякое, но он знал за собой одно спасительное свойство: когда обстоятельства припирали его к стене, вдруг отключался страх, тоска, мысли, в душе на мгновение водворялась абсолютная тишина, в которой начинали загораться команды, как на аварийном табло. Сейчас табло приказывало: не смотреть по сторонам, не думать, идти обратно, на поверхность. Немедленно. Любой ценой.

– Дай-ка! – Шергин схватился за весло в руках дочери – дочь не отдавала; Шергин рванул с силой – ни девушка, ни весло даже не шелохнулись, будто перед ним и впрямь была статуя. Коротким замахом Шергин влепил дочери пощечину – бейсболка упала в реку, улыбка осталась та же.

– Очнись!

Аня молчала.

– Не надо бить детей…

Голос, мягкий и усталый, возник за спиной Шергина, и появившееся табло со спасительными командами мгновенно отключилось – возвращались непонятные звуки, мысли, предчувствия.

За его спиной, на краешке плота, сидел, скрестив ноги, старик – плешивый, в рабочем комбинезоне – тот самый, которого он видел у костра и принял за призрак, галлюцинацию… Шергин не заметил, как старик попал на плот, находившийся уже на середине реки. Старик улыбался, его знакомая всему миру улыбочка отражалась на лице Анны; на него, а не на отца она смотрела все это время.

– Не надо бить детей, – повторил старик. – Накличете себе беспокойную старость. Такую, как у меня. Зачем вам это? Присаживайтесь…

Гостеприимным жестом он указал на край плота, из которого, разрывая камышовые связки, вырос изящный золотой табурет.

– И вы, Анечка, тоже… бедная вы моя. Кстати, – он оживился, обращаясь к Шергину, – своих я ни разу не шлепнул. А оно вон как вышло… Ну да ладно, не привыкать.

– В каком смысле «не привыкать»? – спросил оторопевший Шергин.

– Практически в прямом, – в голосе старика появилась та глухая нотка, которую знали как предвестие большого разноса. – Меня убивают регулярно. По меньшей мере в розовых мечтах своих. Но иногда пробуют и по-настоящему. Разве не знаете? В этом нет ничего удивительного для людей моей профессии, особенно в России. Еще менее удивительно, что делают это самые близкие: ведь им даже тянуться не надо. И все равно – обидно.

– Подождите, – пробормотал Шергин, – а в этот раз…

Но старик не дал ему закончить.

– Часто себя спрашиваю и в этот раз спрошу: Платон Платонович, соколик, ну зачем тебе все это? – Он говорил улыбаясь, нараспев. – Шел бы на покой. Но покоя не будет. Потому что пугать людей – слишком дорого. Задобрить – невозможно. Человек неисправим, потому что ненасытен. Как старики говорили, червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае…

Он встал – будто взлетел, так, что колечки на поясе звякнули, уверенными движениями начал массировать колени. Шергин заметил, что прежней детской слабости, понурости в его фигуре уже нет, голос наливался силой.

– И кстати, Павел Николаевич, – сказал он, не отрываясь от своего занятия, – в свете последних событий ваше участие в проекте под вопросом. Сам проект останется, а вы – вряд ли. Надеюсь, не надо объяснять – почему?

– Вешать будут? – сипло промолвил Шергин.

– Я вас умоляю. – Платон рассмеялся. – Вешать было целесообразно лет сто назад или хотя бы в девяностые: тогда, чтобы напугать людей, нужны были радикальные средства. А сейчас достаточно отнять любимые игрушки или даже пригрозить, что отнимут, – и будут мучиться, как на дыбе. И все подпишут. Если не сбегут, конечно. Вы это и без меня прекрасно знаете. Так что давайте хотя бы здесь не будем об этом.

– А где это «здесь»? – внезапно подала голос Анна.

– Прекрасный вопрос, Анечка, все ждал, когда он прозвучит. Сами-то как думаете?

– Портал в нижний мир. В царство мертвых.

– Можно и так сказать. Только к мертвым – вход немного в другом месте, потом узнаете. Здесь вообще много чего интересного. А то, что вы сейчас видите, проще назвать изнанкой. Ничего настоящего – ни леса, ни реки, ни неба… И вместе с тем это самое что ни на есть настоящее, это образы вещей, о которых догадывался мой древнегреческий тезка… Изнанка не так красива, как вещь, но она правдива, она показывает, как что сделано. А самая главная особенность здешних мест – они рассказывают о людях важные вещи. Очень, я бы сказал, интимные. Главное, знать, где спросить. Вот здесь притормозите, Анечка.

Анна опустила весло, плот замер, и старик показал рукой в сторону ложбины, устланной серым туманом.

– Смотрите туда, – сказал он Шергину. – Не отвлекаться. Не оборачиваться.

Шергин подчинился и стоял неподвижно несколько минут. Он увидел: в серой кисее проступают очертания фигуры, они становятся все яснее, наконец на берег вышел человек – немецкий солдат, фашист – засученные рукава, каска, шмайссер… Немец шел по берегу, потом по воде. Шергин узнал его и едва не закричал.

Первый и единственный раз в жизни он видел этого немца лет в пять-шесть: ему снился бой, такой, как в недавнем кино, в пучеглазом телевизоре «Радуга»… Ему снился бой, враги убили всех наших, бой стих, по изрытой рыжей земле стелился дым, враги уходили, но этот немец вдруг заметил его, Шергина Пашу, и пошел к нему – вот так, как шел сейчас, – приблизился настолько, что он увидел огромную пуговицу, а на ней страшную птицу со свастикой в когтях. Немец снял автомат, приставил к его, Пашкиному, горлу… Пашка заорал и проснулся.

С тех пор немец не возвращался, но Шергин помнил его, помнил иногда яснее, чем многих живых. Не боялся немца, посмеивался, иногда рассказывал о нем друзьям, но – помнил.

– Ну как? Если здесь открываются кошмары вашего розового периода, то и все остальное не такая уж тайна. – Старик пристально глядел на Шергина, видимо, удовлетворенный его оторопью, потом обернулся в сторону солдата и крикнул:

– Свободен!

Немец тут же развернулся и исчез в туманной ложбине.

– Поехали. – Старик повернулся к Анне.

– А мне так – можно? – спросила она, опуская весло в неподвижную воду.

– Зачем? В твоем прошлом пока ничего особенного нет.

– Почему это нет?

– Потому что ты еще ребенок, и оставайся им подольше.

– Давайте я сама буду решать, кем мне оставаться…

Шергин оборвал их:

– Вы живой или нет?

Старик будто ждал этого вопроса – встрепенулся весь.

– А тебе самому как больше нравится? Nabelküsser ist tod, oder nicht?[28]28
  Шибздик сдох или нет? (нем.)


[Закрыть] Отвечай!

– Мне нужен факт, а не…

– Факт! – восторженно закричал старик. – Факт – это то, во что ты веришь! А тебе верить уже нечем: верилка сломалась. Давно, еще в комсомольской юности. Когда предлагал всем классом написать письмо Рейгану, чтобы убрал ракеты из Германии, и потом сам отнес его на помойку… Один ветер подул – ты в оппозицию записался, другой – в патриоты. Ты, Павлик, ни во что не веришь, кроме ситуации. А она – девушка кокетливая. И за кого тебе теперь быть, ты не знаешь, потому что не веришь ни в людей, ни в Бога, ни в страну… Во-он… – Платон лукаво прищурился. – Вижу, как в черепке твоем циферки забегали, будто тараканы на пожаре. Павлик ты и есть… павлик.

– Замолчи, – прошипел Шергин, – замолчи, гадина. Ты сам такой, я знаю…

– Там, – Платон показал пальцем вверх, – ты решился бы мне так сказать? В лицо?

И, не дожидаясь ответа, старик начал тихонечко смеяться – мелкими плевками смех летел в лицо Шергина.

Платон, задыхаясь, силился еще что-то сказать, но не смог: беззвучно описав дугу, на его голову обрушилось дюралевое весло. Сложившись, как брошенная марионетка, старик скатился в воду, не оставив ни волны, ни кругов.

– Не переношу, когда над тобой издеваются, – гордо сказала Аня. И прежде чем Шергин успел раскрыть рот, продолжила: – Надоело – tod, oder nicht… А так – у нас есть хоть какая-то уверенность.

Они глядели на гладкую пленку воды, на которой не было ничего, кроме отражений и того непонятного предмета цилиндрической формы, плывшего в десятке метров от плота. Из реки показалась маленькая рука, не спеша взяла предмет и увлекла под воду. Тут же река начала мелеть, как ванна, из которой вынули пробку, и пространство накренилось, уходя горизонтом в бездну, и река превратилась в горный поток, узкий и злой, и понесла плот с такой скоростью, что оголенное русло и заросли на берегах слились в одну серую ленту.

* * *

У всех загадочных явлений – снежного человека, лохнесского чудовища, летающих тарелок, левитирующих аскетов и прочего – есть одно общее свойство. Видят их регулярно, однако у очевидцев: а) как назло, нет под рукой никакой фиксирующей аппаратуры; б) аппаратура есть, но в тот самый момент она срабатывает настолько гадко, что выдает какие-то размытые силуэты и пятна. В обоих случаях очевидцы просят поверить им на слово. И так продолжается без малого лет сто.

Цепь досадных недоразумений прервалась на свадебном фотографе Эдуарде Коридорове. В тот день, ясный, не по-осеннему теплый, он снимал бракосочетание потомственного газоэлектросварщика Александра Фердинандовича Гергенрейдера и юной Анжелики, дочери владельца малого предприятия по производству мясных полуфабрикатов «Бабушкин-steak» Николая Федоровича, соответственно, Бабушкина.

Свадьба была многолюдной, уже хорошо подгулявшей, отчего Коридорову стоило трудов собрать всех для общего снимка на фоне целебного источника, слывшего достопримечательностью не только Денисьевского сельсовета, но и всего района. Источник вытекал из большой, увенчанной крышей с кудрявыми наличниками трубы, которая торчала из обрыва на высоте более полутора метров. Эдуард не надеялся, что гости будут ждать «птичку», поэтому выставил на камере высшую скорость съемки – пять кадров в секунду.

Снимая, увидел… Из трубы, будто из пушки, только без звука, вылетели два тела, большое и поменьше, и исчезли в зарослях тальника. (Позднее, отсматривая снятое, Коридоров убедился: феномен запечатлен от начала до конца и в идеальном качестве.) Свадьба, стоявшая к феномену тылом, ничего не видела, она торопилась, начала шумно рассаживаться по машинам, и только в последний момент кто-то под общий хохот крикнул вслед фотографу, рысью устремившемуся к тальниковым зарослям: «Калидор! Давай здесь, все свои».

То, что Эдуард увидел в кустах, поразило его не меньше, чем сам полет: мужчина и девушка спали. Светлая головка девушки лежала на откинутой руке мужчины. Инстинктивно фотограф сделал несколько кадров и шагнул вглубь зарослей…

Но свадьба не хотела ждать, бешено сигналила, выкрикивая его имя… Бабушкин платил щедро, у Коридорова три месяца не было заказов… Сложив дрожащие персты, он перекрестил спящих и зарысил обратно, не обращая внимания на камеру, которая больно била по пузу, а оно у Коридорова было большое, как и все прочее.

Весь остаток дня Эдуард был сосредоточенно молчалив.

* * *

Когда у папы появлялось несколько свободных дней, он усаживал Анечку рядом с собой на диван и, загадочно улыбаясь, спрашивал: «Ну что, поедем куда-нибудь?» Анечка догадывалась, что это «куда-нибудь» находится в Сен-Тропе, Париже, в Дублине или Чефалу, где у Шергиных была вилла, небольшая, но собственная. Впрочем, и многие другие города мира были ей хорошо знакомы; некоторые – настолько, что она могла узнать их с завязанными глазами: по воздуху, звукам и запахам. Но здесь воздух, звуки и запахи были такие, какие она не встречала никогда и нигде, и Анечке вдруг показалось, что она на другой планете, куда более далекой, чем то подземное царство, память о котором была стерта внезапным сном и восстанавливалась медленно, как очень далекое воспоминание. Они шли по пустынному шоссе, сердце ее колотилось при виде горизонта, испещренного странными строениями, а когда перед ней возник белый дорожный знак с чудовищной надписью «Денисьево», ноги обмякли, Анечка вцепилась в рукав отцовского плаща и заплакала:

– Папочка, где мы… папочка, забери меня…

Шергин гладил ее волосы и повторял осипшим голосом:

– Тихо, деточка… тихо… все решим.

Содержимое горизонта ему, в отличие от дочери, было знакомо – хотя бы по студенческой юности – вот ферма, должно быть, заброшенная, вот дом рядом с ней… Однако все остальное оставалось тягостной загадкой. Но пропавшее табло появилось вновь и засветилось одним зеленым словом «вперед», и это немного успокоило его.

На горизонте мерцало несколько огоньков, возник еще один – он приближался…

Свет излучала треснувшая фара скутера «Ямаха», все изработанное, избитое тело которого стонало под тяжестью туши фотографа Коридорова. Дождавшись, пока свадьба разделится на старую и молодую половины – молодая уйдет веселиться дальше, старая останется пить чай, обсуждать виды на урожай и ругать начальство – и снимать станет нечего, Эдуард оседлал скутер и рванул домой. Жил он совсем рядом, в райцентре, то есть в тридцати пяти километрах от Денисьева, поэтому часа через два снимки феномена должны появиться в Сети, и у сельского свадебного фотографа начнется совсем другая жизнь… Но в дороге мысли Коридорова смешались: он понимал, что феномен весь в его власти, никто не может опередить его, и мир не перевернется, если удивится чуть позже… К тому же феномен потребует объяснений… И еще… там, в тальнике, живые люди – так спокойно и глубоко дышат только живые и спящие… Может, они переломались? Может, их нашел кто-то другой? А может…

Коридоров развернулся на полпути, угодив колесом в глубокую лужу, и вот теперь он стоял перед ними. Вид человека незнакомого, но несомненно живого и совсем нестрашного, его первые слова – «вот они, красавцы» – не только успокоили Аню: она обрадовалась, как радуется заблудившийся в лесу, услышав далекий человеческий голос.

Разговор ее отца с Эдуардом – он сразу представился – походил на беседу здорового с душевнобольным. Здоровым, разумеется, был бородатый толстяк. Шергин долго объяснял ему, кто он, перечисляя все свои должности, рассказывал о зданиях, которые строил, а толстяк слушал его с сострадательным вниманием и терпением – так вежливый человек выслушивает тихого идиота. Документов у них не было, телефонов тоже, одежда успела просохнуть, но выгладиться не успела…

– Где мы? – спросил Шергин.

Толстяк с тем же скорбным выражением на лице продиктовал регион, район – местность находилась в двух тысячах километров от МКАД.

Потом он достал из кофра камеру и показал Шергину то, что снял, и долго, взыскующе глядел на него. Шергин замолк и будто оцепенел, сказал только:

– Ничего не помню. Ничего.

– М-да, – вздохнул фотограф, спрятал камеру в кофр, шумно принюхался – вроде того… тверёзые.

Внутри у Шергина загорелось табло: «Ты телефон-то у него попроси, эх…» – и Шергин даже подпрыгнул, спросил телефон, сказал – один звонок, и все прояснится, все уладится.

– Долматов! – Он крикнул так, что и Аня, и толстяк вздрогнули. – Стоп, а где Долматов? Лиза, это вы… – наступила пауза, и Аня увидела: лицо отца превращается в некое подобие японской страшной маски.

– Кто генеральный? Долматов гене… Вы там свихнулись все? Какой совет директоров? Как он мог что-то решить без меня?! Вы там свихнулись все?! Долматова мне! Пулей!

Он что-то еще кричал, но телефон отвечал короткими гудками. Силы оставили Шергина, телефон выскользнул из его ладони и разбился бы – Аня подхватила. Заплетающимися ногами Шергин переместился на обочину, он стоял, схватившись за голову, и повторял монотонно:

– Твари… твари продажные… что же за день такой, господи… такой длинный день.

– Можно мне? – спросила Аня фотографа.

– Попробуй.

Она набрала номер Пети Безносова – единственный, который знала наизусть, – не по большой дружбе, а из-за самих цифр – 999 888 77 66.

– Привет…

– Тебя ищут! Ты где? – промямлила трубка.

– No time to explain, buddy[29]29
  Нет времени объяснять, приятель (англ.).


[Закрыть]. – Аня старалась говорить небрежно, даже развязно, но голос заметно подрагивал. – Скажи лучше, ты еще не все свое наследство промотал на вечеринках?

– Не все.

– Мне срочно нужны деньги.

Трубка помолчала и произнесла со вздохом:

– Нетрудно было догадаться… Зачем?

– На билеты.

– Какие?

– Чтобы добраться до Москвы…

– Какой Москвы? Ты вообще здорова? Прости, Шерга, некогда мне твои глупости выслушивать. Встретимся, все расскажешь.

– Послушай! – закричала Аня. – Ты можешь поверить человеку? Просто так! Один раз! Без объяснений! А?

Трубка посопела и спросила:

– Сколько надо?

Аня посмотрела на фотографа – он все слышал.

– Если без документов, на перекладных – много. Тысяч пятьдесят. – Пятьдесят сможешь?

– Смогу. Тебе на айфон кинуть?

– Нет айфона, Петя, нет его… – и фотографу, умоляюще: – Куда?

У Коридорова была при себе банковская карточка, он продиктовал номер, и минут через пять тренькнула эсэмэска. Она сообщала, что деньги поступили на счет и что мир не так уж безнадежен.

Правда, воспользоваться этой удачей можно было не сразу… Банкомат, кассы, автовокзал – только в райцентре. Уже стемнело, и Коридоров предложил пойти на свадьбу.

– Без приглашения? – мрачно спросил Шергин.

– У Федорыча для гостей отдельный дом. Скажу, что ты мой армейский кореш, приехал вот с дочерью. В армии-то служил?

Легенда пригодилась, считай, тут же – взвизгнув тормозами, остановилась потрепанная машина с правым рулем. Из окна показался полицейский, похожий на итальянского мафиози, – чернявый, тоненькие усики, пробор. Высунул руку и поздоровался с Коридоровым.

– Чё шатаемся? Эти – кто? – строго спросил он.

– Кореш из Москвы. С дочкой вот…

– Документы есть?

– Сурен, поимей совесть. Люди с дороги, подышать вышли.

– Дышите, разрешаю. – Полицейский оскалился. – Вы это… потише там гуляйте. А то скажут, что в Денисьево притон оппозиции. Чрезвычайное положение отмечают.

– Слушаюсь. – Коридоров отдал честь. – На свадьбу-то заглянешь?

– Был уже, – крикнул полицейский, и по запаху Коридоров понял: действительно был.

– Сурен Сысоенко, участковый наш. Мужик суровый, но… понимающий, – пояснил фотограф, когда машина скрылась.

– Чрезвычайное положение? – спросил Шергин. – Когда… Из-за чего?

– Вот те на! Как раз тебя хотел спросить, что там у вас в Москве. В новостях что говорят – толком не разберешь.

– А что говорят?

– Здрасьте. Платоныч заболел. Одни говорят, что не в состоянии исполнять обязанности, другие – что в состоянии, только надо подождать. Ну и ввели чепэ на всякий случай. Сурин, или как там его, ввел… Я с этой свадьбой третий день в интернет не залазил. – Фотограф громко шмыгнул носом и бодро провозгласил: – Но даже если чепэ – не жениться, что ли? – Он хлопнул ручищами по рулю скутера. – Двинулись?

Так они и шли втроем. Фотограф, обливаясь потом, катил «Ямаху», которая изнывала от блаженства, что не она везет Коридорова, а он ее. Коридоров тоже изнывал – от сладостного предвкушения тайны, которую он выпытает у «инопланетян», всецело находящихся в его власти. Рядом шагал Шергин, перед его внутренним взором светилась зеленая надпись: «Любой ценой забрать снимки у этого…» А впереди шествовала Анечка, она хоть и помалкивала, но от былого ужаса не осталось и следа. Ужас сменился какой-то странной веселостью, от которой под кожей покалывало.

И, как оказалось, не зря покалывало. Взрослые ведь бывают иногда хуже детей, которых постоянно тянет в лужу…

* * *

– Давай их сюда!

Николай Федорович Бабушкин хлопнул по столу так, что с вершины свадебного торта, к которому почему-то никто не притронулся, рухнули два розовых сердца, и Коридоров, пришедший доложить о новых гостях, побежал за ними во флигель.

Народу за столом было немного, и, как сразу отметила Аня, все старше папы. Присутствующие хором начали их угощать, папу навязчиво уговаривали выпить, и папа, надо признать… И не раз.

Три тети с круглыми лицами предлагали Ане разные блюда, поминутно и наперебой интересуясь, почему она так плохо ест, хотя Аня лопала за обе щеки, а две тети с лицами вытянутыми говорили им: «Чего пристали к ребенку, он и так с дороги еле мизюкает». Одновременно эти две тонкие тети требовали у папы рассказать, «что у вас там в Москве творится», а три тети круглые возражали им: «Дайте вы человеку поесть». Аня была уже сыта, а тети продолжали свое, и Ане захотелось процитировать им что-нибудь из Декларации прав и свобод…

Но тут она увидела вот что: тот накрытый скатертью белый столик с массивными лакированными ножками, стоявший в дальнем углу большой «залы», – вовсе не столик. Это миниатюрный рояль, не исключено, что Blüthner или Petrof, – о таком она мечтала, когда училась в музыкальной школе, но почему-то папа, который обычно ни в чем ей не отказывал, так и не сподобился его купить, хотя обещал.

– Вы позволите посмотреть? – спросила она у хозяина, указывая рукой в угол.

– А что – умеешь? – встрепенулся Николай Федорович, быстро подошел к роялю, снял с него скатерть, ею же рояль и протер.

Пока Аня вылезала из-за стола, – а это оказалось делом небыстрым, поскольку гости сидели на лавках, – одна из круглых теть отбарабанила монолог (видимо, не раз до того произнесенный), смысл которого заключался в том, что Николай Федорович купил совершенно ненужную вещь по цене «круйзера» и потому он «не при людях будет сказано, кто такой».

Владелец «Бабушкин-steak» выступил с ответным и так же хорошо отрепетированным монологом о том, что рояль – долгосрочная инвестиция в будущее молодой семьи Гергенрейдеров-Бабушкиных и фьючерсы подобного уровня непостижимы для тех, у кого «ливер вместо мозгов».

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Аня не заиграла…

Сначала был регтайм, исполненный в тишине, взорвавшейся оглушительными хлопками огромных ручищ хозяина. Гости оживились. Потом был ноктюрн Шопена, и аплодировали уже все, потом одна из теть сказала: «А что-нибудь сыграй, чтобы нам попеть».

– Что именно? – поинтересовалась Аня, довольная тем, что «руки помнят».

Но хозяин пресек разговор, заявил, что «в приличном доме должна играть только приличная музыка» – и это еще не все! – достал из кармана брюк банкноту, положил на рояль и провозгласил:

– Талант обязан вознаграждаться!

Аня играла и играла – с наслаждением, до изнеможения. Когда концерт был окончен, она увидела, что среди публики, истекавшей слезами, нет ни папы, ни Коридорова.

Она нашла их во флигеле, куда отправилась спать.

Павел Шергин и Эдуард Коридоров, красные от напряжения, сидели за столиком, на котором стояли камера и бутылка водки, держали друг друга за грудки и урчали, как два кота перед поединком.

– Немедленно отпустите папу!

Аня сказала это так громко и властно, что Коридоров тут же послушался.

– Деньги на вашей карте можете оставить себе, – продолжила она тем же тоном. – Считайте их своим гонораром за молчание.

Обернулась к отцу:

– Оставь его. У нас есть теперь на что доехать.

И показала пухлую разноцветную пачку.

Дома их не было почти неделю – даже час, проведенный в изнанке мира, на лицевой стороне шел за три дня. Еще двое суток они добирались, пересаживаясь с автобусов на электрички и наоборот. Шергин всю дорогу молчал, а если и говорил, то лишь по необходимости. Вместо зеленых команд перед ним время от времени возникало печальное лицо Платона – он тоже молчал, только сказал тихо, уже на подступах к Москве: «Да, Паша, да… Тяжко есть иго на сынех Адамлих» – и исчез.

Ане хотелось о многом спросить отца, но еще сильнее было желание смотреть в окно, за которым протекала жизнь, совсем незнакомая ей…