Читать книгу "Маргелов"

Когда капитан Маргелов доставил пленных в штаб полка, при этом коротко пояснив: «шведы», выложил на стол перед командиром полка их документы и оружие, сразу же, как и ожидалось, поднялся переполох. Тут же инициативу перехватили сотрудники НКВД, начавшие допрашивать, где да при каких обстоятельствах были захвачены шведские офицеры. То обстоятельство, что они были обмундированы не так, как финны, еще сильнее взвинчивало особистов. В какой-то момент они даже заподозрили, что офицеров шведской армии разведчики захватили на их же, шведской, территории, ведь капитану с его спортсменами ничего не стоило отмахать 200 верст по прямой до западной границы Финляндии и по ошибке, а может, и намеренно забежать за контрольно-следовую полосу…

Масла в уже полыхающий огонь подлило содержимое офицерской полевой сумки, захваченной разведчиками. В ней лежала аккуратно сложенная топографическая карта с грифом Генерального штаба вооруженных сил Швеции.

Особист схватился за голову:

– Да ты, капитан, хоть соображаешь, что натворил?! Это же нейтралы! Шведы! Это же международный скандал!

В какой-то момент Маргелов пожалел, что не послушал своих командиров рот и не закопал этих шведов вместе с их сумкой и топографической картой в снег.

– Послушайте, – пытался оправдаться комбат, – я вам в который раз говорю: шел бой, там некогда было разбираться, где финн, а где швед, они вели огонь в нашу сторону, и у нас были убитые и раненые, мы тоже вели огонь в их сторону… А этих захватили живыми.

Особист стоял на своем:

– Как командир батальона ты, капитан, превысил свои полномочия.

– В чем?

Дознавателю нужна была формальная зацепка. Но ее-то и не было.

– В том, что это – шведы. Офицеры нейтральной страны.

Маргелов подумал и брякнул:

– Маннергейм тоже, говорят, швед.

Дознавателя это привело в ярость, но грань он все же не переходил. Возможно, побаивался ответной вспышки ярости со стороны командира разведбатальона. О капитане Маргелове в полку ходили разные слухи: лихой, сорви-голова, здоровый, как лось, мог за день отмахать несколько десятков километров, а потом несколько часов руководить боем. Пока при нем личное оружие, ничего от него не добьешься, решил особист.

Маузер в деревянной изрядно поцарапанной кобуре лежал на коленях у командира разведчиков. Капитан бережно, как скрипку в футляре, придерживал кобуру огромными ручищами.

Вскоре о пленных шведских офицерах и топографической карте Генерального штаба Швеции доложили комкору Чуйкову. Он срочно затребовал пленных и всё, что было захвачено вместе с ними. Командира разведбата тоже вызвал к себе. Через несколько часов всех и всё, затребованное командармом, кроме капитана Маргелова, отправили срочным бортом прямиком в Москву.

Орден снова пролетел мимо командира разведбата. «Было у матери с отцом двенадцать дочерей. Одиннадцать – строевых, одна – нестроевая…»

* * *

Шведам повезло: в 1940 году после подписания мира между Финляндией и СССР их живыми и невредимыми вернули на родину.

Шведский добровольческий корпус был сформирован из граждан Швеции на территории Швеции и на средства Швеции для участия в боевых действиях на стороне финской армии. Корпус насчитывал 9640 человек. Швеция официально придерживалась статуса нейтралитета, но симпатии ее были на стороне Финляндии, поэтому на войну против СССР она могла направить только добровольцев. Корпус принял участие в боях в районе Салла. Кроме того, зенитная батарея шведов действовала в Турку. Из шведских пилотов был сформирован 19-й авиаполк ВВС Финляндии. К концу «зимней войны» в составе корпуса насчитывалось 8260 шведов, 725 норвежцев и 600 датчан. Корпус был символом скандинавского единства, на его знаках отличия изображались четыре крепко сжатые руки, которые образовывали прочный, без зазоров, квадрат-монолит. Этот же символ был и на пуговицах добровольцев.

Обстановка на участке фронта, принятом шведами от своих финских собратьев, была достаточно спокойной. Тем не менее воинственные добровольцы, потомки викингов, рвались в бой и предприняли вылазку силами до полувзвода. Отобрали для рейда лучших лыжников и стрелков – и сразу же нарвались на разведбат русских. Это был батальон капитана Маргелова. Четверо захваченных в плен, остальные убиты. Неудачная операция впечатлила шведов. К тому же в первые же дни пребывания в районе Салла погиб командир первой группы корпуса подполковник Дюрссен – во время огневого налета русской артиллерии осколок попал ему в голову.

Шведскому добровольческому корпусу повезло – он не попал в крупные сражения. Тем не менее потерял, по данным шведской стороны, 37 человек убитыми, 45 ранеными и 140 обмороженными. Пятеро попали в плен и были возвращены на родину, как уже говорилось, в 1940 году.

Москва высоко оценила захват разведкой 9-й армии шведских офицеров. Отметили это наградами бойцам и командирам 122-й стрелковой дивизии. Правда, «хамство» командира разведбата не забыли, и капитана Маргелова из наградного списка вычеркнули.

Что и говорить, не везло ему на награды.

Вспоминая ту историю, Маргелов шутил:

– Бог с ним, с орденом, зато Швецию напугал! Думаете, почему она в войну так и не вступила?..

Но «шведская» история на этом не закончилась.

Во время схватки с разведгруппой шведов без вести пропали трое красноармейцев. Всех их комбат знал в лицо и не раз испытал в деле. Хорошие лыжники и умелые воины. Через трое суток, когда только-только успокоились оперативники из НКВД, пропавшие вернулись. При всем снаряжении, даже с винтовками, правда, без патронов и штыков. Поведали невероятное – даже капитану Маргелову потребовалось какое-то время, чтобы поверить в искренность их слов.

Оказалось, во время боя они увязались преследовать группу шведов, проскользнувших в «мертвое» пространство. Догнать их не смогли, но попали в расположение финской части. Пока были патроны, отстреливались. Финны подошли совсем близко, тогда они кинулись на них со штыками. Трое – на целый взвод. Началась свалка. Наконец, их обезоружили и повели куда-то. Вдруг в дороге финский офицер по-русски скомандовал им: «Взять оружие! Кругом – марш!»

За разведчиками пришли оперативные работники НКВД. Всех троих посадили под замок. Начали допрашивать. Маргелов поехал в штаб армии и убедил командующего армией комкора Чуйкова, начальника штаба и члена Военного совета в искренности своих разведчиков. Потом начались долгие беседы с особистами. Чекисты поверили храброму комбату и махнули рукой: у этого капитана всё не как у людей, то шведов приволок, чуть до международного скандала не дошло, то его разведчиков финский офицер отпускает…

Ранней весной 1940 года 9-я армия Чуйкова провела перегруппировку, пополнила личным составом поредевшие батальоны и роты, усилилась артиллерией и авиацией и сосредоточилась в исходных районах для нанесения концентрированного удара в направлении Куусамо-Кемиярви-Рованиеми-Кемь.

«2-й батальон подготовлен для маневра и нанесения удара», – доносил командир 596-го стрелкового полка, отчитываясь о готовности полка к предстоящей операции.

Пять стрелковых дивизий и большое количество вспомогательных частей сосредоточились перед фронтом Шведского добровольческого корпуса и финских войск.

Комбриг Шевченко вызвал к себе командира 2-го батальона и определил ему, как всегда, особую задачу. Маргелов начал готовить свои роты к наступлению.

В ночь с 12 на 13 марта 1940 года капитан так крепко спал, что радостный крик начальника штаба принял за сигнал тревоги. А между тем начштаба кричал:

– Вставай, комбат! Войне – конец!

Он застегнул ремни и вопросительно посмотрел на адъютанта:

– Ты что?

– Войне, говорю, конец! Только что по радио сообщили!

В 7.00 после совещания у комбрига Шевченко объявили построение. В строй согнали всех, кто находился на КНП, и вдруг плац и окрестный лес накрыла серия снарядов. Огневой налет длился несколько минут. Маргелов бросился на затоптанный снег, почувствовал удар. Когда взрывы стихли и ветер развеял пороховую гарь, забегали санитары, начали перетаскивать в безопасное место раненых и перевязывать их.

Очнулся Маргелов в полевом госпитале.

– Что со мной? – спросил он медсестру. – Где мой батальон?

– Вы ранены. Ранение средней тяжести. Все страшное позади. Ваши товарищи правильно вас перевязали и вовремя доставили к нам. Но полежать придется.

А батальон вскоре сам пришел к нему. Разведчики заполнили палату и коридор. Лейтенант Петров рассказал, что их отвели километра на два восточнее, на новую государственную границу, где пришлось долбить новые землянки и ходы сообщения.

Из рассказов разведчиков, которые постоянно навещали его в санчасти, он узнал, что утром 13 марта, в день окончания войны, Красная армия штурмом овладела Выборгом. Хотя по договору о мире Выборг и без того отходил советской стороне.

В полевом госпитале Маргелова разыскала жена.

С Феодосией Ефремовной он познакомился в Минске, уже расставшись к тому времени с Марией. Она была студенткой Белорусского государственного университета. Ухаживал настойчиво, но Феодосия оказалась девушкой с характером. Встречались каждые выходные, Василий задабривал ее подарками, по выходным дням ремонтировал ветхий домишко, в котором снимали комнату сестры Селицкие. Феодосия Ефремовна снисходительно принимала его ухаживания, называя «нежным и преданным солдафоном», и уступила только через год. Поженились они в 1934 году. Родился сын, назвали Анатолием. Но мальчик не прожил и года, заболел и умер. Следующего сына тоже назвали Анатолием. Мальчик рос здоровым, крепким. Жизнь налаживалась. Потом пошла череда вынужденных разлук – война за войной.

Вспоминая об отце и матери, Виталий Васильевич рассказывал:

– Мама была родом из Белоруссии. Ее родина – деревня Микуличи Бобруйского уезда Могилевской губернии. Батя тогда был кто? Простой Ванька-взводный. А мама училась в аспирантуре. Вначале она окончила педагогический техникум в Бобруйске, а потом биофак Минского государственного университета. Когда началась война, мама бежала из Муравьевских казарм, из гарнизона до самого Урала с трехгодовалым Толиком и мною в животе. В Молотове отыскала сестру Марию. Сестра приняла родных, приютила, а 1 декабря 1941 года родился я. Родители переписывались. Письма, к сожалению, не сохранились. Кто тогда думал об этом? В 1944 году после освобождения Таганрога мама перевезла нас туда. В это время отец писал ей: «Фаина, приезжай ко мне на фронт». А она: как же, мол, я поеду? Как брошу детей? Он, видимо, понял, что семья рушится. А она считала, что любовь у них навеки, что порукой их взаимной верности – дети. Отец дважды приезжал к нам в Таганрог. В первый раз во время войны. Второй – в 1946 году. Второй его приезд я запомнил. И вот по какому случаю. Батя с дядей Володей, мужем тети Маши, хорошенько хряпнули и уснули. А я свинтил с отцова кителя звезду Героя, прицепил ее себе на грудь и вышел во двор похвастаться пацанам. Тем звезда понравилась, окружили меня: «Дай поносить». Первый приезд не помню, но хорошо знал его лицо по фотографиям. И познакомился с батей я в сорок пятом. Напротив нашего дома был кинотеатр «Рот Фронт», и мы, пацаны, не имея денег заплатить за билет, проникали в зал различными способами. Перед каждым сеансом – киножурнал, крутят хронику. И вот однажды показывают Парад Победы в Москве. Я смотрю: в шеренге победителей, в первом ряду стоит мой отец. Я и закричал: «Батя! Это мой отец!» Киномеханик включил свет, подошел ко мне. После сеанса сказал: «Можешь теперь приходить на все дневные сеансы бесплатно. Как сын Героя». Я спросил: «А пацанам со мной можно?» Киномеханик усмехнулся и сказал: «Можно. Только не больше двоих».

Бесплатные дневные сеансы в таганрогском кинотеатре «Рот Фронт» – пожалуй, единственная в жизни привилегия, которой воспользовался сын Героя Советского Союза генерала Маргелова. Всего остального в жизни он добивался сам. С золотой медалью окончил школу им. А. П. Чехова, затем учился в МГУ. Но об этом чуть позже.

Феодосия Ефремовна впоследствии вышла замуж за Бориса Григорьевича Лимонова, заслуженного учителя РСФСР. Сменила фамилию. Переехала к мужу в Ростов-на-Дону. Преподавала в школе литературу и историю, была завучем. Совместных детей с Лимоновым у нее не было.

* * *

Вторая война для Маргелова закончилась ранением и госпиталем.

Рассказывать о «зимней войне», как и о Польском походе, он не любил. Но часто вспоминал дни и ночи, прожитые в душных сырых землянках, бесконечную снежную даль, ослепительно искрящуюся на солнце, которую тонкой вибрирующей нитью пересекает его разведбат, ощущение постоянной опасности в лесу…

Главной причиной больших потерь Красной армии в «зимней войне» было то, что советские войска столкнулись с хорошо организованной силой, которой противопоставить ничего подобного не смогли. На Халхин-Голе летом-осенью того же 1939 года Красная армия тоже встретилась с хорошо организованной силой Квантунской армии. Но там нашелся талантливый комкор Жуков, который, воюя «неправильно», иногда отдавая приказы, противоречащие уставам, дерзко и решительно утопил в огне и крови атаки японцев, в конце концов разгромил их группировку и не допустил больших потерь своих войск. Ни на Кандалакшском, ни на Выборгском, ни на Лапландском, ни на других направлениях, ни в штабе Северо-Западного фронта такого комкора, к несчастью, не нашлось.

Сталин не скупился на награды. Почти все командующие, несмотря на большие просчеты, получили повышение.

Мехлис сделал свои выводы: столкновение с зарубежной действительностью «размагничивает» нашего бойца и командира.

Свои выводы сделал и германский Генеральный штаб. Гитлер и его генералы из столкновения Советского Союза и Финляндии вывели заключение: СССР – «глиняный колосс без головы».

Как показало время, все они ошибались.

Сталин сменил наркома обороны. Вместо Ворошилова этот пост занял Семен Константинович Тимошенко («Тимошенко лучше знает военное дело»). В апреле в Москве состоялось совещание Центрального комитета партии с приглашением военных. Шел подробный разбор действий армий, дивизий, оперативных групп. Оценили и действия 122-й стрелковой дивизии 9-й армии. Из стенограммы:

«Чуйков: Нужно сказать, что такой дикой местности, как на участке 9-й армии, нигде не было. Это сплошные леса, озера, болота, и, кроме того, как ни удивительно, компас изменял направление ввиду наличия магниторудных озер. Вместо того чтобы показывать на запад, компас показывал на восток.

Сталин: Все-таки чем объяснить, что 122-я дивизия, имея такие условия, неплохо действовала?

Чуйков: Она дралась с одним Салльским батальоном, и когда противник подбросил силы, она уже сделать ничего не могла.

Сталин: Сколько было в 122-й дивизии?

Чуйков: В 122-й дивизии было около 12 тысяч человек.

Сталин: И все же 130 километров она прошла…

Чуйков: Товарищ Сталин, если бы эту дивизию не отвели, то уже в направлении с юга финны готовили сделать этой дивизии то, что было с другими дивизиями. Она отошла на 35–40 километров.

Сталин: Она остановилась на 120-й версте от границы, 20 раз ее можно окружить. От командира дивизии зависит все».

Летом 1940 года комбриг Шевченко в соответствии с новой аттестацией получил звание генерал-майора.

122-я стрелковая дивизия будет стоять на тех же рубежах и летом 1941 года. Она встретит напор 169-й пехотной дивизии вермахта и 6-й финской дивизии «Норвегия» из группы армий «Север».

Глава пятая
Командир дисциплинарного батальона

Свое повышение получил и Маргелов: майорское звание и должность командира 15-го отдельного дисциплинарного батальона Ленинградского военного округа. На новые назначения ему всегда «везло»: как правило, это были подразделения и части с запущенной работой, где все дела нужно было либо основательно выправлять, либо начинать с нуля.

Итак, 15-й отдельный дисбат. В любой армии есть военнослужащие, судьба, обстоятельства и особенности характера которых выходят за рамки не только устава, но и существующих законов. Для таких в РККА существовали дисциплинарные батальоны. По настоянию М. В. Фрунзе и его непосредственном участии был разработан «Временный дисциплинарный устав РККА», который действовал с 1925 года по 1940-й. Дисбаты в основном пополнялись дезертирами и военнослужащими срочной службы, осужденными на срок до одного года. После советско-финляндской войны появилось Положение о дисциплинарных батальонах РККА, согласно которому должность командира дисбата приравнивалась к должности командира полка. Численность батальона тоже вполне соответствовала линейному полку – 2500 человек. Формировался батальон из солдат и младших командиров, осужденных военным трибуналом за невыполнение приказов старших начальников, за самовольное оставление расположения воинской части и злостное нарушение уставов, приводимое к тяжким последствиям. Сроки – от шести месяцев до двух лет.

Дислоцировался новый батальон майора Маргелова в Муравьевских казармах на левом берегу Волхова в 20 километрах от Великого Новгорода. Из рассказа Александра Васильевича Маргелова: «Отец вспоминал, как он принимал батальон. Прибыл он в его расположение с тремя офицерами, своими заместителями. Никто их не встречал. Остановил он одного бойца и спрашивает: где командование батальона? Тот как-то странно дернулся и указал на стоявший невдалеке блиндаж. Майор Маргелов приказал офицерам ждать его у входа, а сам смело шагнул вовнутрь. Он конечно же знал, что фактически заправляет батальоном какой-то уголовник, что дисциплина в батальоне отсутствует напрочь, что никакой боевой подготовки не ведется. В общем, в Муравьевских казармах – сплошная анархия. При этом в батальоне было немало боевых офицеров, в том числе старших, а также младших командиров и солдат. И все они попали под влияние бывших уголовников, которые решили установить в дисбате свои порядки, основанные на законах преступного мира.

Маргелов вошел в блиндаж, увидел здоровенного верзилу, вокруг него еще несколько человек. Все они по-хозяйски сидели за столом. На столе бутылки с самогоном, закуска. „Вожачок“ настороженно посмотрел на него и спросил:

– Чего тебе, дядя?

– Я новый командир батальона, – спокойно сказал отец.

В ответ – непотребная брань, означавшая пожелание убираться подобру-поздорову в известном направлении, и как можно скорее.

– А ну, живо строиться! – рявкнул отец и заехал кулаком в ухо „вожачку“.

Тот мгновенно пришел в себя, понял, кто он и кто перед ним. Пулей вылетел из блиндажа и живо продублировал команду:

– Братва, стройся! Новый командир прибыл!»

Построились. Шеренги ровные. Со стороны посмотреть – образцовая строевая часть.

– Товарищи бойцы! Солдаты Красной армии! – начал новый комбат. – Пусть вам сегодня тяжело и морально, и физически. Но это не самое худшее, что случилось с вами. Это – первое. Второе: в первом же бою вы сможете показать и себе, и командованию, и родине, что вы настоящие воины. Против вас будет умелый и жестокий враг. Но с вами будут ненависть к врагу и умение побеждать. А для этого – и это третье – вы должны овладеть наукой побеждать. Когда вы овладеете армейскими навыками и станете настоящими солдатами, никакой враг не сможет одолеть вас в бою. А значит, скоро вы смоете позор и вернетесь в свои части. И это – четвертое. А пятое: в это верю я, ваш командир! Я верю в вас! В каждого, кто стоит в этом строю! А значит, я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы помочь вам стать настоящими воинами, защитниками нашей социалистической родины! Все ясно?

Несколько мгновений длилась напряженная тишина. И шеренга вздрогнула и рявкнула тысячами глоток:

– Так точно, товарищ комбат!

– Вопросы есть? – спросил он, уже почувствовав, что лед тронулся.

Вопросов не было.

Народ в батальоне подобрался непростой. У каждого – своя история, своя беда и тоска. 15-й ОДБ находился под постоянной опекой не только командования и политуправления округа, но и военной прокуратуры и конечно же НКВД. Маргелов хорошо понимал, что ухо надо держать востро, с особистами у него была уже целая история не совсем хороших взаимоотношений.

Командиров рот и взводов, а также своих заместителей майор подбирал сам. Только несколько должностей оставались в ведении вышестоящих структур, в их числе заместитель командира батальона по политической части и начальник особого отдела. Из политуправления округа в помощники комбату Маргелову прислали старшего политрука Николая Петровича Бастина. На первом же собрании его избрали секретарем партийной организации. Все офицеры были коммунистами или комсомольцами.

Вскоре стали прибывать этапы. В каждом – до ста человек. По факту – рота. Народ валил в батальон пестрый. Кто в наколках, в синих «перстнях» на каждой руке, с похабной ухмылкой на губах, отражающей глубокую ущербность души. Кто босиком – проигрался на этапе в карты. Кто с гнетущей тоской в глазах. Кто, напротив, с веселым огнем, свидетельствующим о том, что такому все на свете трын-трава. Кто с расквашенной физиономией и выбитыми зубами. Попадались совсем дикие, которых надо было усмирять самыми решительными мерами. Каждую партию комбат встречал сам. Новоприбывших сразу надо было встряхнуть, промыть им глаза: прибыли они не в колонию, не в тюрьму, а в воинское подразделение, и труд здесь соседствует с боевой учебой. В отремонтированных помещениях заработали сапожный и пошивочный цеха. Заказы шли из Ленинграда, Пскова, Великого Новгорода, из воинских частей, дислоцированных в различных точках округа. К весне 1941 года батальон отгружал в Москву и Ленинград каждые сутки по сотне тонн щебня.

К концу года 15-й ОДБ майора Маргелова насчитывал около двух с половиной тысяч человек переменного состава. Полк! И это обстоятельство щекотало самолюбие, разжигало желание сделать из «полка» образцовую часть, которая, в определенных обстоятельствах, могла бы выполнять особые задания командования.

Когда-то в Муравьевских казармах квартировал уланский полк, потом стояла 1-я резервная артиллерийская бригада. Маргелов как-то в разговоре со старшим политруком пошутил: мол, артиллеристов мы из своих архаровцев вряд ли сделаем, но улан можно постараться…

Бойцы ремонтировали помещения, белили известью конюшни, латали кровли. Занимались строевой подготовкой, боевой учебой. Физподготовка, марш-броски с полной выкладкой, стрельбы. Из донесения командира 15-го ОДБ в штаб Ленинградского военного округа: «Добиться полного исправления осужденного – дело чести ОДБ, вернуть его в свою часть, полностью загладив вину перед родиной честной боевой работой».

Внутренняя дисциплина в батальоне была железной и поддерживалась жесткой рукой комбата и его заместителей, командиров рот и взводов. Особенно каралось воровство. Все ценные личные вещи, чтобы они не стали предметом для карточных турниров и причиной боев местного значения, Маргелов приказал изымать и по описи сдавать на склад. Прибывал очередной этап, и все ценное: деньги, облигации и тому подобное – складывали в отдельный чемодан. Если на личные вещи бойцов ОДБ посягал кто-либо из постоянного состава, вору грозил трибунал. Если «боевые товарищи» из переменного состава – срок пребывания в дисбате увеличивался вдвое.

Дисциплинарный устав РККА, принятый приказом НКО СССР № 356 от 12 октября 1940 года, предписывал: «Советская военная дисциплина зиждется на однородности классовых интересов всего личного состава Красной армии, на беззаветной преданности своему народу и на чувстве высокой ответственности каждого военнослужащего за вверенное ему дело обороны Социалистической Родины». Там же, статья 6-я: «В случае неповиновения, открытого неповиновения или злостного нарушения дисциплины и порядка командир имеет право применить все меры принуждения, вплоть до применения силы и оружия».

Верный боевой товарищ маузер всегда был при нем. Но из кобуры его майор Маргелов вытаскивал только для того, чтобы в очередной раз почистить, смазать и подышать ружейным духом. Правда, не пропускал и батальонные стрельбы. Не раз демонстрировал бойцам и командирам «делай как я», разбивая центральную часть мишени так, что уже нельзя было понять, «десятка» там выбита или все же «девятка». Делал это без форса, но впечатление производил сильное.

Когда выпал снег, батальон встал на лыжи. Началась отработка длинных дистанций на компактность взвода, роты, в том числе в ночное время. Действия батальона в обороне, в наступлении. Майору Маргелову хотелось сделать из «проштрафившихся» и «исправляющихся» батальон не хуже того, какой у него был под Куолаярви, а может, даже и лучше, более решительным в бою. Предпосылки к этому были.

Семьи постоянного состава жили тут же, в домах близ казарм и на квартирах в окрестных деревнях – Кирилловке, Горбах, Дубровках. Дети учились в школе, а жены стали организаторами культурной жизни батальона. Расчистили и отремонтировали помещение, в котором открыли клуб воинской части, библиотеку. В выходные и праздничные дни в батальонном клубе устраивались танцы. Маргелов привез из Ленинграда баян и другие музыкальные инструменты. На танцы потянулись девчата и парни из соседних деревень. Заработала библиотека. Для пополнения ее фондов Феодосия Ефремовна передала большую часть книг, которые Маргеловы покупали еще в Минске, а потом постоянно перевозили с места на место.

После долгой разлуки семья наконец-то собралась под одной крышей. Весной 1941 года жена сказала ему, что беременна.

– Будет сын, – сказал он ей.

– Я хочу дочку, девочку.

– Будет сын, – настаивал он.

– Откуда ты знаешь?

– Стране нужны солдаты.

Говорят, что перед войной с Германией действительно родилось много мальчиков. Бойня еще не началась, а природа уже начала свою работу по спасению генофонда одного из самых красивых народов мира, которому угрожал геноцид.

Феодосия Ефремовна помогла организовать самодеятельность и с шумным успехом, на бис, провела вместе с другими офицерскими женами первые концерты. Бойцы и офицеры играли на гармошках, балалайках, мандолинах. Постепенно собрали целый ансамбль. Как всегда, нашлись среди бойцов подлинные виртуозы и артисты. Художественная самодеятельность, репетиции, концерты стали частью гарнизонной жизни, которую любили и которой особенно дорожили.

Маргелов любил хоровое и сольное пение. Имел хороший слух и приятный голос. Вот тогда-то и разучили бойцы привезенную им из финского Заполярья песню, которую на досуге сочинили его разведчики и в дни глухой обороны распевали в землянках на мотив «Раскинулось море широко…». Эта песня с годами станет семейной. Ее будут петь, собираясь вместе, сыновья Василия Филипповича, а потом и внуки.

 
Много песен слыхал на родной стороне,
Много слышал в них горя и стона,
Но запомнилась очень мне только одна —
Это лыжного песнь батальона.
 
 
Раскинулись ели широко,
В снегу, как в халатах, стоят.
Засел на опушке глубоко
В снегу белофинский отряд.
 
 
Вот рвутся гранаты, вот рвется шрапнель,
Все ближе и ближе пехота,
И вот офицер, распахнувши шинель,
Ползет на карачках из дота.
 
 
Напрасно работает их миномет,
Напрасно бросает он мины,
Советское войско идет и идет,
От страха бегут белофинны.
 
 
Саперы под снегом проводят шнуры,
В ответ им зажглась наша спичка,
И доты, стоявшие там до поры,
На воздух взлетают, как птички.
 
 
А сам Маннергейм, карел-финский подлец,
Два дня уж сидит без обеда.
Предчувствует маршал свой близкий конец
И помощи просит у шведа.
 
 
Сидеть ему с войском своим ни к чему,
Зря точит заржавленный ножик.
Конец его ясен, ведь нынче ему
Никто все равно не поможет.
 
 
Товарищ, споем эту песню с тобой,
Споем эту песню простую,
Споем эту песню и двинемся в бой
За Родину нашу святую!
 

Невеликим поэтом был автор слов этой песни, но суть пережитого и настроение солдат «зимней войны» передал точно.

«Вожачков» и «шестерок» из социальной жизни дисбата напрочь изгнать не удалось. Там, где неволя, тяжелый физический труд и колючая проволока хотя бы в одну нитку, эта плесень если уж и не разрастается, будучи всячески вытравливаема администрацией, то, во всяком случае, находит укромные уголки и щели, чтобы удержаться пусть даже в уродливой, пародийной форме. Командир батальона вникал во все сферы жизни, труда, службы и быта личного состава и порой, дабы не доводить дело до публичного разбора, дисциплинарных мер и заседаний выездного трибунала, решал проблему на месте. Кулак у него был железный. Удовольствия от этого не получал, но порядок и дисциплина водворялись немедленно, а это не могло не приносить удовлетворения.

Но при этом следил за тем, чтобы его офицеры не увлекались крайним способом воспитания и не переходили черту. Однажды узнал, что один из ротных политруков избил красноармейца, при этом выхватил револьвер и выстрелил поверх головы. Опросил того и другого, потом свидетелей. Провел беседу с каждым в отдельности. Красноармейцу сказал: «В следующий раз выстрела поверх головы может не случиться. Понял? Политрук просто пожалел тебя. И за это будет наказан. Он сделает правильные выводы и больше такой ошибки не повторит». Политруку: «Если вытащил пистолет, стреляй прямо в лоб! Или не вытаскивай револьвера никогда, когда нет крайней необходимости». Политрука своим приказом перевел в командиры взвода, на собрании настоял на исключении его из партии.

Первомай 1941 года в 15-м ОДБ отмечали с особым торжеством и душевным подъемом. Украсили клуб и казармы флагами и лозунгами. Пели под гармошку «Кудрявую» и другие веселые песни, наполненные энтузиазмом созидательного труда и ощущением духовного и физического подъема, которым была охвачена вся страна. Батальон по представлению майора Маргелова отправлял в родные воинские части первую роту исправившихся. На построении командир сам зачитал свой приказ, подготовленный штабом еще накануне: «Красноармейцев, отбывших одну треть срока наказания и показавших высокую воинскую дисциплину и образцовое отношение к работе, перевести в разряд исправившихся и направить для прохождения службы в свои части». Далее шел список.

Еще зимой Феодосия Ефремовна положила Маргелову на стол книгу А. С. Макаренко «Педагогическая поэма». Он прочитал ее с увлечением, некоторые страницы заложил закладками, отчеркнул особо важные места. Теория педагога Макаренко работала не только в школе, но и здесь, в дисциплинарном батальоне. Накипь оседала, проказа подсыхала и опадала шелухой, обнаруживая под собой иное, человеческое выражение лиц и характеров.

Педагога из майора Маргелова, конечно, не получилось. Армия все же не школа. Но многое из вычитанного у великого советского педагога он применял, уже имея генеральские погоны и должность командующего Воздушно-десантными войсками страны.