Читать книгу "Ермак. Князь сибирский"

А казаки спешили, гребли так, что раскалённые на солнце кольчуги, казалось, вот-вот разойдутся на могучих плечах.

Впереди шёл ертаульный струг. На носу с пищалями наизготовку сидели два казака: Ермилка Ивашкин и ещё один, постарше, такой же загорелый. Цепким взглядом серо-зелёных глаз он пронизывал прибрежные кустарники и рощицы, засечные завалы на правобережье, заросли камыша и куги. Вот плеснула упругим крылом пара чирков, вот бобёр вынырнул из полузатонувшей своей хатки, волоча в зубах какую-то нужную ему палку, добела оструганную крепкими, как наконечники стрел, зубами, но увидел опасность, хлопнул своим массивным плоским, наподобие весла, хвостом и исчез под обрывистым берегом. Людей на берегах не было. Исчезли люди. Одни следы на песке от них остались да тропинки среди травы.

Никто ни в ертаульном сторожевом струге, ни в станице за всё время пути не произнёс ни слова, не закурил люльку, не бросил весло, хотя усталость вскоре стала одолевать всех.

Изредка проплывали притулившиеся к берёзовым рощицам и тенистым дубравам селения, погосты с похилившимися крестами, церквушки. Но людей не было видно нигде. Прознали о татарах и ушли в леса, укрылись в глубоких оврагах. Угнали скотину. Попрятали женщин и детей. Война научает людей жить совсем иначе, в страхе и трепете. Даже когда кажется, что умереть не страшно.

Ермак вспомнил, как год назад во время рубки полусотня его казаков отбила немногочисленный татарский чамбул, оттеснила его к болоту, охватила с трёх сторон и начала добивать. Те с пустыми колчанами и с обнажёнными саблями метались на взмыленных конях, наскакивали на плотный строй казаков, пытаясь пробить, разорвать его и уйти в вольное поле. Но при каждой такой попытке кто-нибудь из особо ловких казаков встречал храбреца точным броском метательного копья, и крымчак с пробитой грудью молча, не охнув, обречённо падал под копыта своего коня. Последних двоих рубить охотников никого не нашлось. Татары спрыгнули с коней, бросили клинки и встали на колени, освободив от кольчуг свои загорелые шеи. Уставшему от войны умирать не страшно. То-то хоть отдохнёшь…

Полк Правой руки состоял из двух частей. В одной согласно разряду несли службу дети боярские и поместные дворяне, а при них – их же холопы из опричных городков и земель. В другой – земские. Притом что московский боярин, царский опричник князь Одоевский был первым воеводой и ему подчинялся весь полк. Однако в условиях боя он управлял только своими опричниками. Князь же Фёдор Васильевич Шереметев в деле командовал земцами. Земская рать в Правой руке примерно равнялась опричной. Казаки – отдельная, самостоятельная станица. Станица атамана Ермака Тимофеева была частью полка, где главенствовал первый воевода, слово которого было законом. Но в бою атаман сам управлял своею станицей, и, когда дело доходило до схватки, есаулы, десятники и рядовые казаки слушали только его. А всего, вместе с приданными казаками и немцами, у Одоевского насчитывалось три тысячи пятьсот девяносто человек. Хотелось бы больше, да не набралось. За годы долгой войны на западе то с немцами и шведами, то с ляхами и литвой Россия поиссякла людьми, способными носить копьё и сидеть в седле. Заслонять южные рубежи Москве сил уже едва хватало.

Когда первый воевода давал наряд пяти сотням Ермаковых казаков, а кирилло-афанасьевский поп наспех благословлял их, и те, поцеловавши крест, хватали оружие, амуницию и бежали к затону, к стругам, второй воевода поднимал своих земцев. Чуть только плавучая Ермакова станица исчезла за излучиной реки, а за ускакавшей сотней есаула Черкаса Александрова осела на придорожную полынь седая, как борода старого казака, пыль, из Тарусы на восток и северо-восток начали выступать опричные и земские отряды.

Оба воеводы тоже уже приготовились к маршу, возложили на себя богатые пансыри с бляхами, сияющие серебром и позолотой, стремянные уже держали под уздцы их коней, тоже убранных по-княжески, когда земский воевода сказал, глядя на то, как сгоняли в плотный табун лошадей оставленные Ермаком казаки:

– А не лишне ли ты жалуешь, князь, этих разбойников? Атамана их по имени-отчеству величаешь. Вольности всякие дозволяешь…

– Брань покажет, – уклончиво ответил Одоевский, – кого по имени да отечеству величать, а кого плетью стегать…

Многое, что происходило в эти дни на Оке, было не по душе боярину Никите Романовичу Одоевскому. Многое, что произошло раньше и могло произойти со дня на день, тоже лежало камнем на сердце, твердело, угнетало. Год назад по приказу царя была казнена его младшая сестра и жена князя Владимира Андреевича Старицкого княгиня Евдокия. И какая страшная казнь! В народе ходят разные слухи. Одни говорят, что вместе с мужем, князем Владимиром Андреевичем Старицким, и тремя детьми опоена смертельным зельем[4]4
  Н. М. Карамзин: «…супруга его, Евдокия (родом Княжна Одоевская), умная, добродетельная – видя, что нет спасения, нет жалости в сердце губителя – отвратила лице своё от Иоанна, осушила слёзы и с твёрдостию сказала мужу: “Не мы себя, но мучитель отравляет нас: лучше принять смерть от Царя, нежели от палача”. Владимир простился с супругою, благословил детей и выпил яд: за ним Евдокия и сыновья».


[Закрыть]. Другие молвят, что перед смертью по приказу великого князя сестру с детьми опозорили[5]5
  Генрих Штаден: «…великий князь открыто опоил отравой князя Володимира Андреевича; а женщин велел раздеть донага и позорно расстрелять стрельцам».


[Закрыть]. Но и это ещё не вся тяжесть: двоюродный брат, князь Андрей Михайлович Курбский, в разгар Ливонской войны неожиданно перешёл на сторону литвы и вскоре с литовским войском прибыл под стены Полоцка, осадил город и так сотрясал его стены пушечным нарядом, что едва не опрокинул их.

Сам же Никита Романович при всём том успешно продвигался по службе. Сохранял полуудельные права в Новосильско-Одоевском уделе, в своей отчине и дедине. Вслед за отцом, князем Романом Ивановичем Одоевским, получил титул боярина и был приближен к царю. Вступил в опричнину. Царь не шибко жаловал «княжат», всячески подсекал их удельные права. Но род Одоевских выдержал и эту поруху и начал постепенно выбиваться в первые люди царства по военной линии. В 1565 году Никита Романович уже нёс службу на «берегу». Через год назначен воеводой в Дедилов, а вскоре переведён в более крупный гарнизон в Михайлов. Ходил с дворянской ратью в польские пределы. В 1567 году по возвращении из Польши сел воеводой в Почепе. А уже в 1568 году стал первым воеводой на «берегу» Оки. До сожжения Москвы Девлет Гиреем в 1571 году был воеводой в Данкове, Одоеве, а когда из Степи пришли вести, что на Москву идёт крымский царь, переведён в Серпухов. В том же 1571 году получил боярский титул и участвовал в походе на Новгород. После новгородского разорения во время похода на шведов по разряду был определён первым воеводой в Сторожевой полк.

И вот настала очередная военная страда. Снова предстояло схватиться с крымчаками. На этот раз Никита Романович надеялся на то, что государь назначит его, своего верного опричника, первым воеводой Большого полка. И тогда он сможет блеснуть своим воинским опытом, опрокинуть Девлет Гирея на Оке, не пустить его на московский берег и тем самым доказать великому князю московскому, что нет в царстве полководца твёрже и удачливей боярина Никиты Романовича Одоевского. Но дорогу к Большому полку заступил боярин князь Михайло Иванович Воротынский. Неужто царь усомнился в своём верном опричнике и назначил главнокомандующим русской армией на южном рубеже Московского царства земца Воротынского? Одоевский пытался оспорить первенство Воротынского, подал царю грамоту. Но местнический спор закончился в пользу Воротынского. По приговору государя и разрядной росписи Никита Романович послушно прибыл в Тарусу и принял полк Правой руки.

Что ж, теперь думал он, судьба придержала его на пути к пущей славе. Как слишком резвого коня за хвост… Но и с тем полком, который достался ему по разряду, можно перерезать крымскому царю горло. Или хотя бы толкнуть его в грудь копьём, да так, что он назад повернёт. А того и достаточно, чтобы государь вручил ему наградную золотую монету и выделил среди других, пожаловал новым назначением. С тем, глядишь, и обойдёт опалой род князей Одоевских.

– Эти разбойники… – Высокомерная усмешка снова сковала уста князя Шереметева. – Не бросили бы они нас в решительный час.

– За каждого из этих разбойников… – Воевода сделал паузу и с иронией посмотрел на Шереметева. – За каждого из них, князюшка, я отдал бы двоих твоих земцев.

Этим замечанием был уязвлён не только второй воевода, но и многие головы земских отрядов. Однако никто не посмел возразить опричнику.

Воевода с удовлетворением смотрел на то, как за восточными воротами строилась сотня его опричников. По синим прапорцам на копьях он признал ряжских дворян. Эти и у чёрта в пасти не дрогнут.

Следом за ряжскими занимали дорогу новгородцы.

Теперь речь повёл молодой князь Туренин-Оболенский:

– С дальних курганов тоже доносят, мол, царь крымский поло́н не берёт. Идёт налегке. Обозы не обременяет. Неужто прав атаман: у крымского царя на сей раз имеется цель куда важнее грабежа. Что бы это значило?

– А видать, что так, – отмолвил нижегородец Тучко Отяев. – Силы он собрал на сей раз многие. И кипчаки с ним. И ногайцы. И янычары. И черкесы. И кого там только нет. А что это значит… – Отяев оглянулся на хмурого Одоевского и поперхнулся.

– Однако пора тебе, Тучко Иванович, – сказал коротко Одоевский и указал на новгородцев, готовых выступить; в глазах князя стыл упрек: не нам, Тучко Иванович, делать выводы, пусть набольшие думают…

Конные отряды уходили на рысях. Пешие грузили на телеги оружие, кольчуги и байданы[6]6
  Байдана – разновидность кольчатого доспеха. От кольчуги отличалась размерами и формой колец. Кольца были крупные, плоско раскованные. Крепились либо вкладками, либо на шип, что придавало сочленениям особую прочность. Хорошо защищала от сабельных, рубящих ударов, но не от колющих. Весила до шести килограммов.


[Закрыть], съестные припасы, глиняные сосуды с водой, оплетённые свежей лозой, которые в здешних краях называли скуделями, другую поклажу, нужную на войне, и тоже не мешкая пускались в путь.

Глава вторая
Рубка на Оке

Молодой есаул Черкас Александров береговую дорогу до Сенькина брода знал хорошо. Весной его сотня вместе со стрелецким отрядом пищальников несла там сторо́жу с Пасхи до самых Троицыных Зелёных Святок. Срывали заступами берег, ставили плетни, рассыпали чеснок[7]7
  Чеснок – небольшие, в ладонь величиной железные ёршики с заострёнными концами, которые препятствуют продвижению конницы, раня ноги лошадей.


[Закрыть] по отмели, чтобы споткнуть татарскую конницу. У Серпухова под самыми монастырскими стенами в Оку, выбираясь из лесов, плавно заходит река Нара, и матёрое русло тут же поворачивает на юг к Кашире и Коломне и дальше спешит в рязанские земли. Там, на Рязанщине, Ока полноводней, глубже, стремительней. Потому-то хан и облюбовал броды и перелазы у Серпухова: здесь было много песчаных отмелей, где его нукеры могли без труда переправить на московский берег лошадей и даже артиллерию и обозы. Весной молодой есаул переправлялся через Оку чуть ниже Тарусы, перебирался на правый берег и, оставляя Серпухов и купола монастыря за сосновыми борами левее своей дороги, порядочно срезàл угол и одолевал весь путь за один короткий переход. На этот раз переправляться на правый берег было опасно. Вдоль реки по той стороне уже рыскали на своих лохматых конях степняки. Можно нарваться и на большой чамбул в несколько сотен сабель. Свяжут боем, закружат в быстротечной схватке, и не заметишь, как рядом с двумя-тремя татарскими или ногайскими сотнями окажутся ещё две, а то и три и охватят со всех сторон, закидают стрелами, повалят коней, а потом и на самих накинут волосяные петли, затянут, скрутят и поволокут в свой стан.

Нет, есаул был хоть и молод, но казачью жизнь знал хорошо и войну понимал. Одно дело – в поле полевать, татарские да ногайские табуны отбивать, сорвать куш, поделить его поровну да и гулеванить потом. Другое дело – война и государева служба. Наказал батько атаман левым берегом идти до Серпухова, а потом тем же берегом до Сенькина брода, пока не встретятся разъезды Большого полка, значит, так тому и быть. Иногда он высылал вперёд малочисленный ертаульный разъезд, двоих-троих казаков, чтобы выбрались на берег Оки и пару вёрст проехали по самому береговому омёту, посмотрели, послушали, последили и за обоими берегами, и за рекой, послушали заочье. Но пока ни татар, ни своих ертаульные казаки Черкаса Александрова на своём пути не встретили. Следы попадались только коровьи да мелкого домашнего скота. Прибрежные деревни тоже опустели – ни человеческой души, ни скотины. Лишь однажды, когда пошли отмели, встретили немногочисленный стрелецкий отряд да приставшую к ним ватагу местных крестьян.

Мужики, вооружённые рогатинами и кистенями, в толстых кожаных тегиляях и шапках грубой выделки, встретили разъезд на тропе, ухватили коней под уздцы и в один миг стащили казаков на землю. Поволокли к десятнику. Бородатый пожилой десятник в видавшем виды куяке[8]8
  Куяк – доспех, изготовленный из кожаной или суконной основы с нашитыми медными или железными пластинами прямоугольной и округлой формы.


[Закрыть] сидел у костерка, над которым висел медный котёл порядочных размеров. Когда обезоруженных казаков подвели под руки к костру, десятник даже не привстал с глыбы рыжего известняка, который, как видно, служил стрельцам и столом и лавкой. Взгляд его глубоко посаженных глаз был угрюм и не обещал пленным ничего доброго. Те перестали вырываться, понимая всю тщету своих попыток, но бранились пуще прежнего. И десятник, до некоторого времени смотревший на них воеводой, наконец улыбнулся щербатым ртом и жестом, достойным воеводы, приказал стрельцам и мужикам отпустить казаков.

– Ну что, чубатые, попались! – Улыбка у десятника, несмотря на его свирепый вид, была почти детской.

Когда выяснилось, кто они и что здесь, на берегу, делают, казакам вернули оружие и лошадей. Те сразу перестали браниться. Десятник сказал, что струги, числом все двадцать, уже прошли к монастырю и что им следует продолжать движение берегом, что их уже ждут под Серпуховом в нескольких верстах отсюда и что в во́жи он выделяет им надёжного человека, дабы им больше не блукать и не сомневаться в верности пути, а без задержки следовать в устье Лопасни. Да поторапливаться.

– Что ж вы на нас накинулись, как на басурман?

– А вы с ними и схожи. Одёжа на вас, вон, аки на купцах на московском базаре! – И десятник снова показал свою щербу над разрубленной надвое и безобразно сросшейся верхней губой.

И правда, сёдла под казаками были черкесские, сабли турецкие, одежда тоже пёстрая, не пойми какой принадлежности.

– По бородам только и определишь, что – православные, – усмехнулся десятник и жестом призвал к себе молодого мужика.

Тот перекинул с плеча на плечо оскорд на длинной, в резных узорах ручке и послушно подошёл, тряхнул русыми кудрями.

– Ну, вот твоя служба, Зубец, – сказал ему десятник, спрятав улыбку в густой бороде. – Дорогу до Лопасни ты знаешь хорошо. Доведёшь до места казаков и – назад.

Десятнику подвели коня, он тяжело перевалился в седло, поправил тяжёлую саблю в грубых ножнах, потом теми же неторопливыми движениями огромных загорелых рук разложил по груди бороду и первым двинулся по едва заметной тропе, заросшей крапивой и кипреем. Тропа вела вверх, потом провалилась вниз и краем болотины повела к сосновому бору. Молодой мужик с оскордом[9]9
  Оскорд – боевой топор.


[Закрыть], держась за стремя, не отставал. Казаки ехали следом.

В бору выбрались на хорошо наезженный просёлок и стали ждать. Вскоре показалась сотня. Казаки удивились:

– Откуда ж ты, стрелец, узнал, что наши ещё на подходе?

Десятник только усмехнулся. Тогда один из казаков сказал как бы между прочим:

– Ты, братец, есаулу нашему, пожалуй, не сказывай…

– Об чём? Как вы на омёте оплошали?

– О том самом.

Десятник засмеялся, кивнул на проплывающих мимо, как в тумане, запылённых и тем напоминающих мумии всадников:

– Экие орлы, твои родичи-казаки! – Похлопал казака по плечу и примолвил: – Но и мои ребята тоже, как видишь, не лыком шиты! А?

– То чистая правда, – с готовностью уступить в малом, чтобы получить большее, согласился казак.

Подъехал Черкас Александров, окинул взглядом с ног до головы десятника, спросил:

– Так это ты будешь стрелецкий десятник Прон… как тебя там?..

– Трегуб, – подтвердил десятник и тоже с прищуром оглядел подскакавшего к нему казака в богатом доспехе и на добром коне; по всему видно было, что к нему обращается чин не ниже атамана, хотя и было ему сказано, что во главе сотни будет следовать есаул. – А ты, атаман, будешь Черкас Александров?

– Он самый.

Сотня тем временем, не останавливаясь, проходила на рысях вперёд. Туда же вытягивались косые языки заходящего за лес порыжевшего и усталого солнца.

– Конь для проводника найдётся? – спросил десятник.

– Найдётся. – И, повернувшись к Зубцу, Черкас Александров спросил: – В седле-то как? Удержишься?

– Зубец удержится, – с лёгкой усмешкой ответил за своего вожа десятник.

Проводнику из заводных привели коня – гнедого жеребца с широкой грудью, под стать его новому хозяину. Тот лихо вскочил в седло, подобрал поводья, так что и десятник и казаки невольно подивились и на мгновение, можно сказать, онемели.

Есаул хмыкнул, посмотрел на десятника, сказал:

– Что ж это у такого лихого казака да такое скудное оружие?

Оскорд с длинной резной ручкой торчал у Зубца за холщовым кушаком.

– Плотник, – коротко пояснил десятник. – Но драчун – у-у! А оружие… Оружие тоже по нём.

Жеребец под Зубцом напряжённо приплясывал, косил на седока оливковым глазом, грозно всхрапывал, будто норовя для первого знакомства ухватить плотника за колено. Он выгибал шею то направо, то налево, грозил молодыми зубами, крепкими, как речная галька.

– Как зовут-то тебя, хлопец? – спросил Зубца Черкас Александров.

– Данилой, – ответил тот, внимательно следя за беспокойным поведением норовистого коня.

– Ну, вот что, Данило Зубец, сослужишь службу доброй совестью, получишь коня. Может, и не этого, но тоже ладного. Сам не оступишься, и подарок за службу не будет хром. Помни это.

– Добро, атаман! – тряхнул русыми кудрями Данило Зубец.

Черкас Александров махнул рукой, и кони понесли есаула и вожа в голову пыльной, как и сама дорога, казачьей колонны.

Немного погодя среди сосен появились повозки казачьего обоза. Его охраняли несколько верховых. Обоз заметно отставал. Но так, видно, приказал двигаться есаул.

– Ну, ребятушки, будет вам сегодня пир великий. – И десятник Прон Трегуб на прощание перекрестил размашисто пыльную дорогу, пронизанную розовыми лучами солнца, которое, чем ближе к закату, тем, казалось, гуще пропитывалось кровью.

Десятник постоял ещё немного, подождал, когда последняя повозка казачьего обоза скроется в тени оврага, перекрестился и повернул коня к реке.

Со стен Высоцкого монастыря на вереницу стругов смотрели какие-то люди. Вряд ли это были монахи. Владычный Высоцкий монастырь был сожжён во время одного из татарских набегов, и теперь братия потихоньку его восстанавливала. Дубовые срубы стен подняли быстро и почти сразу на них заволокли чугунные туши тяжёлых, уже после московского пожара отлитых пушек. Монастырь служил Московскому царству надёжной крепостью. И его стены защищали не только монахи, но и стрельцы. Пушки отливали на Москве, но всё ещё по немецким образцам.

Казаки при виде высоких монастырских стен и многих людей на них опустили вёсла. Солнце уже пало за кромку дальнего леса. Ветер затихал, но ещё туго натягивал паруса на стругах, и те ходко шли, управляемые опытными рулевыми.

На атаманском струге, который шёл передо́м и держал весь строй и ряд станицы, запели молитву. Вначале её несли два-три голоса, они мерцали в зарождающихся сумерках как первые неяркие звёзды. Но почин был сделан, и вот над рекой зарокотали сильные голоса:

– …и да бежат от лицо Его ненавидящие Его!..

Песня-молитва то замирала, оставаясь на попечении голосов, начавших её, то восходила почти грозным рокотом сотен и сотен казачьих глоток к самым небесам, куда она и была посылаема. Эта была не простая песнь. И не простая молитва. Потому что исполняли её воины, шедшие на смерть, для которых вид монастырских крестов и высокой стены был знамением, нежданно явившимся в сумерках тёплого благодатного вечера. А вечер и вправду был сказочный. В такую пору, думали казаки, только усталых коней купать где-нибудь на быстрой песчаной отмели на Оке после утомительной службы. А им на смерть идти…

– Господь Бог благословен, поспешит нам Бог спасений наших…

И казалось в те недолгие мгновения: не только что человек, случайный путник или беженец из рязанских краёв, бредущий к Оке ради спасения от смерти и татарского плена, или воин, стерегущий московский берег и оказавшийся вблизи, – не только они замерли и трепетали, охваченные тем мощным и жизнеутверждающим пением, но и приречные деревья и травы, уже набирающие вечернюю росу, оцепенели в неизъяснимом торжестве наравне с людьми.

Ай молодца браты-казаки, думал атаман, взглядом подбадривая плывущих с ним в одном струге. На стенах, должно быть, знают, что православные на смерть идут, и тоже молятся.

А станица всё рокотала и рокотала:

– …даст силу и державу людем Своим!

Молитва подошла к концу, голоса над рекой истаяли, как догоревшие пудовые свечи. Казаки перекрестились на восточный берег, где в последних лучах солнца ещё сияли монастырские кресты, и стали молча усаживаться за вёсла. Атаман приказал торопиться, а значит, так тому и быть.

Уже потянуло вечерним холодом из пойменных болот и лощин, и туман потащило из оврагов на чистые луга. Вот-вот начнут развешивать синие сети ранние сумерки. И в это время впереди, может, в версте, может, и ближе расколол тишину густеющего вечера дружный ружейный залп. Так начинали дело стрельцы. Ермак это знал. Первый залп всегда дружный.

– К оружию! – скомандовал он. – Хода не сбавлять! Строй держать!

Залп немного погодя повторился, уже не такой ладный и согласованный. Уже видны были вспышки ручных пищалей. Огонь вели с левого берега. И река будто ожила. Заголосила сотнями голосов. Берега вздыбились, задвигались друг перед другом в своём противостоянии, будто не поделив во́ды, которые сразу почернели и уже казались враждебными, населёнными потусторонними силами, готовыми в любое мгновение схватить православную душу и тут же утянуть в преисподнюю, умертвить и больше уже никогда не вернуть на свет.

Засвистели стрелы, тяжёлым и частым горохом ударили в обшивку стругов и в деревянные щиты, заблаговременно переставленные казаками на правые борта. Ертаульный струг шёл, прижимаясь к московскому берегу. С него кричали:

– Свои! Братцы, свои! Не стрелять!

– Кто такие? – закричали навстречу.

– Откуда?

– Казаки! Казаки из Тарусы!

И тут же по левому берегу пронеслось:

– Казаки из Правой руки!

– Казаки подошли!

– Братцы, подмога прибыла!

А с правого берега неслись тучи стрел. Лохматые всадники свистом и улюлюканьем подбадривали коней, и те бросались с обрыва в воду и, отфыркиваясь, плыли к стремнине, поблёскивая драконьими спинами и храпами с раздутыми, перепуганными ноздрями.

– Руби басурман! Браты! – взревели струги.

– Бей-убивай!

Ударили ручные пищали. Один залп. Другой. Потом пошли вразнобой, но довольно часто, так что временами сливались в единый гул. Вспышками озарились берега, поверхность воды и даже тёмная трава. Казаки рубили саблями плывущие лохматые шапки, кололи копьями, как сомов, внезапно вылезших из пучины на свет факелов в своём несметном количестве.

Сразу две стрелы ударили в Ермака. Одна сбила набок шлем. Другая толкнула в плечо. Ни одна не причинила вреда, но обе плеснули в него, как кипятком, яростью и азартом закипевшего боя. Он перегнулся над бортом и несколько раз полоснул по оскаленному рту, по сверкающим, как у дикого зверя, косым глазам, пока лохматая шапка не исчезла в чёрных водах вспенившейся реки. «Ногайцы!» – догадался он. И по крикам, по тому волчьему вою и ястребиному свисту, который накатывал с правого берега, по командам, подаваемым десятниками и сотниками своим нукерам, понуждая их смело идти на переправу через брод, Ермак окончательно понял: «Ногайцы! Сторо́жа или основное войско, пока разобрать нельзя. Но в силе немалой. И по тому, как смело бросаются в воду, на ертаульный отряд не похожи».

Ермак подал команду, и струги выстроились в три колонны. Теперь никто из ногайцев не мог пробиться через плотный строй казачьих судов. Те, кто прорывался через первый ряд, попадал под сабли и топоры второго. А выживших и раненых добивали в третьем ряду. Матвей Мещеряк рычал где-то на другом конце плавучей станицы, держал строй, подбадривал казаков.

На левом берегу тоже шла рубка. Часть ногайцев всё же успела переправиться и вела бой с оборонявшими берег стрельцами. Стрелы по-прежнему посвистывали в сумерках. И Ермак приказал зарядить пушки и дать несколько залпов, чтобы загнать ногайцев в глубину поймы, к засекам, чтобы они наконец отхлынули от уреза реки и омёта и не доставали струги своими длинными стрелами. И правда, после нескольких залпов небольших медных пушек, закреплённых на вертлюгах на нескольких стругах правого ряда, степной берег затих. Конский топот стал удаляться к засекам. А на левом берегу зажгли факелы, и какое-то время тени суматошно мелькали среди деревьев, слышались крики, а потом затихло и там.

Вернулся ертаульный струг, и голос Ермилки Ивашкина донёс весть, которая сняла с души камень сомнения:

– Порубали всех, батько. Стрельцы и без нас управились. Берег чист.

– Много ль их переправилось?

– Немного. Сотни полторы.

– Кто берегом командует?

– Боярин какой-то. Молодой. Велел тебя к себе кликать.

Ермак и несколько казаков перешагнули через борт струга, и гребцы тут же развернули послушное узкогрудое судно и погнали его к левому берегу.

Здесь, на московском берегу, всё было завалено телами убитых, стонали раненые. Некоторые ползли к реке, но умирали, так и не успев испить желанной водицы, другие лежали, уткнув голову в мокрый песок, и жадно, как звери, лизали его. Пахло свежей кровью, и от этого тёплого духа у казаков мутились головы. Некоторые присматривали себе кривые сабли, подбирали по руке, снимали с ногаев налучи со стрелами. Кто-то присмотрел себе кольчугу и терпеливо возился с богато одетым степняком, освобождал его плечи от пансыря, который так и не сослужил той службы, на которую тот, должно быть, полагался, как полагаются на доброго коня да на саблю.

В берёзовой рощице в глубине берега был уже разбит шатёр, куда атамана и проводил стрелец, встретивший его у реки.

Князь Иван Петрович Шуйский руководил Сторожевым полком московской рати. Полк был небольшим, чуть больше двух тысяч детей боярских и казаков, включая и Ермаковых, присланных на подмогу Шуйскому, чтобы надёжнее заставить Сенькин брод и ближние переправы. Нельзя было позволить ногаям перелезть через Оку и перетащить по удобным отмелям свой большой наряд и обозы. Год назад, когда Девлет Гирей прорвался к Москве, Шуйский командовал полком Левой руки. Тогда войско был значительно большим, но крымский царь оказался искусней московских воевод, сбил южные заставы и всей силой прорвался к Москве. Русских, оставшихся в городе на посаде и затворившихся в храмах в надежде на заступничество Богородицы и её Небесного Сына, постигла в тот раз тяжкая судьба. Ворвавшиеся на посад крымчаки подожгли деревянные постройки. А из них-то и был построен город. И пламя загудело, взметнулось в небо и мигом охватило Москву. Огненный столб ревел над Москвой-рекой, колыхался и ходил туда-сюда, пока не пожрал все дома, терема и самые захудалые лачужки вместе с их хозяевами и обитателями. Тела погибших перекрыли реку. Погибла и та часть татарского войска, которая в поисках поживы успела вскочить в город. Никого не пощадил огонь, ни пешего, ни конного, ни нищего, ни богатого. Кто задохнулся в дыму, кто сгорел, кого задавили во время паники, у кого остановилось сердце при виде ужаса смерти. Погиб в пожаре и младший брат воеводы Шуйского. Царь Иван Грозный, вернувшись на пепелище своей столицы, учинил сыск, быстро нашёл виновных. Нашёл и конечно же в войске. Кто не сумел остановить крымчаков? Да воеводы, кто ж ещё… Были казнены командующий Передовым полком князь Михаил Темрюкович Черкасский, его второй воевода князь Тёмкин-Ростовский, второй воевода Сторожевого полка боярин Яковлев. Разбитые полки были сведены в один, Сторожевой, его и вручили князю Шуйскому. Год назад молодой князь был воеводой полка Левой руки. Но Грозный не нашёл за ним ни воровства[10]10
  Ворами в те времена называли тайных злодеев, самозванцев.


[Закрыть], ни упущений по военной части, достойных смертной казни, и оставил при войске в воеводах, хотя и с понижением. Ему доверили Сторожевой полк, сведённый из остатков московской рати, потрёпанной Девлет Гиреем. Царь всячески приближал молодого воеводу. Об этом свидетельствует присутствие князя Ивана Петровича в том же 1571 году на свадьбе Ивана Грозного с Марфой Васильевной Собакиной. Незадолго до второй битвы с Девлет Гиреем Шуйский местничался с князем Никитой Романовичем Одоевским и дело выиграл.

И вот ему поручили караулить броды на Оке. На усиление из мощного полка Правой руки дали отряд казаков. Князь был рад и этому: как-никак, а войско его увеличилось. Да и прибыли казачки вовремя, хотя и в самый последний момент. Брод отбивали умело. Не ждала степь, что их атакуют на стругах на самой середине реки. И теперь можно было перевести дух. Собрать убитых. Перевязать раненых и вывезти их в монастырь, передать на руки монахам, поправить плетни и частоколы у воды.

Ермак вошёл в шатёр. Князь был не один, и атаман поклонился всем, бывшим здесь, но тут же вскинул быстрый взгляд и выделил среди знатных воинов одного, отметив, как похож молодой воевода на своего отца князя Петра Ивановича. Девять лет назад Ермак со своими казаками стоял под Полоцком в войске князя Шуйского, а ещё раньше с ним же ходил на Казань. Оба дела оказались трудными, казаки потеряли многих своих товарищей, оплакали многих своих есаулов, но и трофеи оказались богатыми. Ермакову службу, его твёрдость в бою и надёжность в походе заметил сам царь. А слово за него замолвил не кто иной, как воевода Пётр Иванович Шуйский, бывший в большом почёте у Грозного. Шуйские не состояли в опричнине, но в этом и не было необходимости. Старинный род, происходивший от Рюрика, давал его отпрыскам достаточную защиту и ставил их на недосягаемую высоту в местнических спорах. Поэтому Шуйские всегда занимали высокие посты и при государе, и в войске. Даже в самую лютую пору опричнины, когда летели о-го-го какие высокие головы, род Шуйских не потерял ни одного человека. Основатель Свияжска, герой взятия Казани, главный управитель казанских и черемисских дел, князь и боярин Пётр Иванович в 1558 году возглавил русскую армию в Ливонской войне. Начало той долгой войны было удачным, победным. Русские полки действовали решительно. В короткое время были захвачены города Юрьев, Полоцк, Ям, Копорье, всего числом около двадцати, среди которых были мощные крепости. Пожалуй, самой тяжёлой была осада и взятие Полоцка. Под его стенами и на самих стенах Ермак потерял многих товарищей, но там же и прославился.

Шуйский всем напоминал отца. Тот же высокий рост, которому не хватало разве что дородности батюшки, та же широта плеч, на которых лежали тщательно подогнанные доспехи, те же спокойные движения и такой же неторопливый взгляд из-под густых, но ещё по-юношески тонко очерченных бровей.