Читать книгу "Ермак. Князь сибирский"

Это была часть того хитроумного плана, который составили, а теперь хладнокровно, шаг за шагом, исполняли воеводы Воротынский и Хворостинин. «Гонца» с грамотой от царя Ивана Грозного они придумали, послав своего человека, согласившегося на гибель ради общего дела. Пискарёвский летописец повествует, пересказывая письмо, якобы посланное с гонцом «к воеводам… в обоз, чтобы сидели безстрашно: а идеть рать наугородцая многая».

Девлет Гирей мог не поверить тому, что новгородское войско во главе с великим князем Иваном Московским действительно приближалось, спеша на помощь Воротынскому. И великий хан действительно вначале не поверил и приказал подвергнуть пытке «гонца». Но русский держался мужественно, превозмогая боль, твёрдо стоял на своём. И хан усомнился. А что, если русские действительно на подходе и ударят с тыла, к чему он совершенно не готов? Но, с другой стороны, они выстроились для атаки в лоб! Что это означает? Русские снова водят его за нос?

Хворостинин атаковал. Его конница сшиблась с авангардом крымцев. Началась рубка. Ермаковы казаки шли во второй волне, и, когда добрались до ногаев, ряды их смешались. Конь Ермака во всё это время теснился рядом с конём Гаврилы Иванова, но, когда стали разгонять бег и опустили копья для удара, потому что впереди, в зеленоватой пыли, уже замелькали лохматые шапки, атаман вдруг ощутил простор. Чуть впереди, будто прикрывая его левое плечо и не мешая атаману целить копьём в ногайца, которого Ермак уже наметил себе в поединщики, скакал Гришка Пережогин. Набычившись и будто слившись с конём, казак всё ниже опускал копьё, видимо, опасался промахнуться первым ударом. А первый удар в такой сшибке порой бывает определяющим. Потом, когда будет брошено или сломано копьё и начнётся кутерьма бешеной рубки, первый удар, достигший цели, придаст сил и будет реять над казаком как хоругвь с ликом Христа. Пережогин так и вынес из седла своего ногайца, но после удара ратовище его копья переломилось, а коня его резко повело в сторону, и он вместе с Гришкой пропал в зелёной пыли. Поединщик Ермака тоже изготовился и покачивал хвостатым копьём. Ермак не стал рисковать, привстал в стременах и точно в середину корпуса метнул своё копьё. Тут же выхватил саблю и для верности полоснул по шее заваливающегося набок ногайца. Тот, то ли раненный копьём, то ли нет, но пытавшийся удержаться в седле после удара, успел блеснуть на Ермака ненавистью узких глаз, но тут же поник и упал под копыта коня. Где-то рядом ревел калёный бас Матвея Мещеряка. А ещё в какое-то краткое мгновение его глаз выхватил Данилу Зубца, лихо, как на лесной просеке, правившего своим оскордом в толпе окруживших его ногаев. Вот повалил одного. Вот смахнул шапку, и похоже, что вместе с головой, с другого. Вот кинулся навстречу третьему. Дальше всё застлало зелёным туманом.

Закружилось, загудело поле. Крики, свист, ржание и топот коней, и всё это пронизано, как копьём, сквозной нотой то ли ужаса, то ли крайнего восторга. Каждый выбрал себе противника и норовил поразить его, полагаясь и на свою руку, и на клинок. И москвичи, и степь, и казаки – черкасские, донские и иные другие – все хотели выжить в этой схватке, а потому стремились уничтожить своего врага. Чья берёт, понять пока было трудно. Там татарин сбил с коня стрельца и добивает его ударами кривой сабли, лихо, умело крутит вокруг него коня, не давая уйти, унырнуть в заросли полыни, как будто полынь могла защитить от тугого клинка. Там казак точным ударом боевого топора развалил надвое, как спелую тыкву, бритую голову степняка. Споткнулся под кем-то из казаков, рубившимся по правую руку, конь и тем спас хозяина: станичник, ловко высвободившись из стремян, полетел через гриву, и татарская стрела, нацеленная в его шею, пролетела над чубатой головой искать другую шею. Мелькнул впереди Пережогин, он был уже на низкорослом лохматом ногайском коньке, придавливал его бока стременами и уже занёс над полосатым халатом свой клинок, готовый обрушить его промеж лопаток. Но его закрыли другие всадники – чьи, не разобрать. И Ермак, чтобы подбодрить и Гришку Пережогина, и других казаков, которые ещё держались в сёдлах, а больше себя самого, зарычал:

– Руби, браты! Бей-убивай!

Князь же Хворостинин наблюдал за сшибкой со склона холма и силился понять, где чья сила одолевает и куда послать очередной десяток-другой невеликого своего резерва. Послушные опричники уносились то на правый фланг, то на левый, то в самый центр, который, казалось, пошатнулся и подался назад, к холму. Но нет, наёмники-немцы там стояли твёрдо. Ротмистр Юрий Францбах искусно управлял своей фалангой, не давая всадникам Девлет Гирея даже приблизиться к кнехтам, навалиться на железную стену и нарушить боевой порядок. Немцы образовали своего рода ядро атакующего полка и держались твёрдо, скрепляя фланги и не позволяя степи раздёргать русскую силу в отдельных сшибках. Полк Хворостинина держал изначальный порядок, хотя на флангах приходилось туго. Гуляй-город замер в ожидании. Пищальники и большой наряд в полном составе остались за дубовыми стенами в ожидании своего часа. Они умрут последними, думал о их неминуемой участи воевода, если не ударит с тыла Большой полк. А ударить он должен с минуты на минуту, иначе его храброму полку долго не продержаться.

Ещё десяток резерва унёсся вперёд и потонул, растворился в зелёной пыли, в суматохе рубки и лошадином ржании. Что может сделать тот храбрый десяток, когда сотни степняков навалились на фланг? Уже целые табуны коней, потерявших всадников, носились по полю, отбившись от места схватки. И поле было усеяно порубанными и исколотыми копьями телами. Храпели и умирали, молча плача, кони, стонали люди, просили – кто Аллаха, кто Богородицу – поскорее избавить их от последних невыносимых мук. Один целовал нательный крест, собирая последние силы, другой закрывал лицо окровавленной чалмой, третий шептал молитву по неведомой латыни.

Эх, какой пир обещает этот день стаям воронов! Чёрными тучами они уже кружили в отдалении, тяжело рассаживались на высоких деревьях и терпеливо ждали.

– Бей-убивай!

Ещё час, и полк будет целиком вырублен, думал Хворостинин, оглядываясь на стены гуляй-города. Можно было подать сигнал воинам и укрыть их за дубовыми щитами, сохранить и их жизни, и надежду на благополучный исход битвы. Но что в этих обстоятельствах означало – благополучный исход? И какое благополучие может ожидать их за стенами гуляй-города на небольшом холме, в замкнутом пространстве, без тылов и обозов, без воды и еды?

– Бей-убивай! Не сметь отходить! Отходить некуда! Бей! – Это рычал казачий атаман. Сверкала его кольчуга, всверкивал, разя направо и налево, его клинок. Рядом крутились на усталых потных конях другие станичники. Эти с поля не уйдут, с благодарностью подумал о казаках воевода и вдруг уловил в гуле битвы какие-то незнакомые звуки.

Пеший строй немцев, повинуясь сигналу, плотнее сдвинул щиты и сделал несколько шагов вперёд. Что-то на поле происходило.

– Подошёл! Михайло Иванович подошёл! – разом закричали воины из свиты, окружавшей князя Хворостинина, и тот не просто вздохнул, а ахнул с великим облегчением.

Теперь, когда полк почувствовал, что он в поле не один, что татары дрогнут, – теперь надо было не позволить особо горячим вырываться вперёд, напротив, по замыслу, оговорённому с Михайлой Ивановичем, Хворостинин в момент удара Большого полка должен был отступить к гуляй-городу, прикрыть наступавшим один из флангов, за счёт этого усилить другой и, отойдя и встав рядом с гуляй-городом, стоять так же твёрдо, как во время рубки.

Большой полк мощно нажал с тыла, разгромил обозы татар и ногайцев, с ходу ворвался в расположение большого наряда, началась схватка с янычарами. Девлет Гирей встрепенулся, как захваченный врасплох степной орёл, но было уже поздно: клыки волкодава разорвали становую жилу и сила крыльев и железного клюва его войска стала уходить в землю, в никуда. Разгром!

Это был разгром. Не неудача. Нет. Разгром. В случае неудачи в ходе битвы можно было уклониться от полного разгрома, сохранить войско, выведя его из рубки, спасти царевичей и родственников, ценности, хранящиеся в обозах, женщин. Через несколько вёрст поменять усталых коней на свежих. Выставить на бродах заслоны. И никакая погоня уже не настигнет тех и то, что в таких случаях хранят как зеницу ока. А воинов можно собрать уже следующей весной, как только зазеленеет степь. Но это был разгром. Убиты и пленены царевичи, зять, без которого он как без правой руки. Этих потерь было уже не восполнить ни через две, ни через три весны. Да и поверят ли воины в успех очередного похода? Они будут молча повиноваться, но азарта и прежней ярости, необходимых для победы и успеха, в их сердцах не будет.

Вначале, когда полк Хворостинина начал отходить, степь возликовала, усилила напор. Но, зная это наперёд, воевода предупредил своих командиров, ротмистра Юрия Францбаха и казачьих атаманов и есаулов, чтобы обеспечили порядок отхода. Теперь и вольные ермаки, и дисциплинированные немцы, и опричники, и земцы держали единый строй и лад: давали залп из ручных пищалей, пускали стрелы, а потом передний ряд быстро отходил назад, занимал там позицию, выравнивался, перезаряжал пищали, готовил луки. Татары не могли развить атаку и каждый раз наскакивали на новый залп. А русские ликовали и, войдя в азарт, всё наращивали и наращивали удар, откуда только сила бралась.

Когда же схватка докатилась до стен гуляй-города, дубовые стены в одно мгновение будто опали, исчезли, открыв жерла больших затинных пищалей, выстроенных в ряд. Ещё минуту пушкари выждали, чтобы атакующие осмелели и ещё больше сократили дистанцию, и тогда разящая мощь картечи стала бы сильнее вдвое и втрое. Так и вышло. Как только орда приблизилась к холму, оттуда ударил залп. Картечь искромсала передние ряды атакующих. За первым залпом последовал второй, третий. Пушкари работали как черти. Уже ядра летели вдогон повернувшим степнякам. Другие пытались прорваться к гуляй-городу с флангов, но воевода Хворостинин, вовремя заметив это, послал казаков, и те переняли немногочисленные группы прорвавшихся, окружили их и порубали в скоротечной схватке.

Теперь, когда татары оказались зажатыми с обеих сторон, предстояло самое главное.

Перед мысленным взором Девлет Гирея мелькнул кровавый лик Судбищенской битвы. Тогда, во время очередного похода на Москву, по Муравскому шляху он вёл не такое многочисленное войско, какое у него было под рукой теперь, и неподалеку от Новосили, не доходя Оки, его встретил посланный Грозным воевода Иван Васильевич Шереметев. И всего-то у Шереметева было тысяч восемь-девять воинов, не больше. И тогда русские тоже наступили ему на хвост, захватили обозы и стали преследовать распущенные по округе отряды и уничтожать по частям его войско, увлёкшееся грабежом. И тогда тоже от Оки русским пришла подмога с самим Иваном во главе. За Судбищи русские в прошлом году заплатили разорением многих городков, тысячами пленников, уведённых в Крым и проданных на невольничьих рынках Самарканда, Бухары, Неаполя. Но что будет теперь? И кто расплатится на этот раз?

Свита между тем, видя начало разгрома, проявляла обычное в таких обстоятельствах волнение, готовое перерасти в панику. Торопили и его, главнокомандующего. Потому что одна часть его главных сил уже была сдавлена русскими и гибла под ударами с тыла, а другая спасалась бегством. Крымский царь ещё какое-то время наблюдал за гибелью своего войска и всего похода, затем жестом приказал сворачивать ставку и уходить. Своему гибнущему войску он уже не мог помочь ничем. А губить последних царевичей было неразумно. Где ему взять взрослых сыновей для новых битв? Даже Всевышний их ему не даст. Хватит царской крови. Русские просторы, эта грубая земля, где растут лишь полынь и чертополох, готова поглотить целые реки крови, своей и чужой, и при этом не оставить и следа…

В Большом полку дрался казачий отряд атамана Мишки Черкашенина. Людей у Черкашенина было побольше, чем у Ермака. Да и слава в то время его была куда выше.

Происходил этот славный атаман из запорожских казаков, из той вольницы, которую два века спустя опишет Николай Васильевич Гоголь в своей бессмертной повести «Тарас Бульба». Да и изломы его судьбы невольно заставляют вспомнить гоголевского полковника Бульбу и его сыновей. Это их, чубатых, не знающих власти ни Москвы, ни Варшавы, ни Крыма, ни Константинополя, называли черкасами. И в отряде Ермака они тоже были. Гулял этот Мишка со своими молодцами по степной украйне, спускался по Дону и Кальмиусу к Крыму, грабил и вытаптывал татарские улусы, угонял табуны. В московских грамотах той поры, хранящихся в Разрядном приказе, не раз упоминалось об этом лихом атамане. Как свидетельствует казачий историк Э. В. Бурда, в 1548 году вместе со служилым казаком Истомой Извольским-Туляниным Михайло Черкашенин «поставил на Великом перевозе (Волго-донской переволоке) укрепление – залогу (острогу). Это первое известное поселение казаков на Дону позволяло донцам препятствовать взаимодействию крымских татар с поволжскими ханствами – Казанским и Астраханским». Как знать, возможно, среди рядовых казаков, а может, уже и есаулов, мужал и набирал силу воинский талант молодого Ермака. Во всяком случае, Михайло Черкашенин был несколькими годами старше Ермака. В том же 1548 году Черкашенин вкупе с Извольским разбил отряд крымского князя Аманака и примкнувших к нему черкасских и азовских людей, которые пришли уничтожить, срыть казацкую залогу на переволоке. Захватили большие трофеи, в том числе семь пушек. Успех окрылил донцов, и они в скором времени отстроили на Дону ещё несколько городков и укрепили их. Ногайский князь Юсуф отправил в Москву посольство и жаловался царю Ивану Васильевичу, что-де казаки самочинно поставили по Дону четыре крепости и из них беспокоят их кочевья, угоняют табуны. Царь был занят ливонскими делами, на западе назревали большие осложнения, и жалобу ногайцев по поводу бесчинств казаков оставил без последствий, сославшись на то, что те вольные люди, которые живут в степи на украйнах, ему не подчиняются.

Тем временем Михайло Черкашенин «со товарищи» прошёлся по керченским местам, по богатым городкам и селениям черноморского побережья, которые уже относились к владениям Крымской Орды, где в то время безраздельно царствовал Девлет Гирей. Иван Грозный, конечно, лукавил, говоря, что казаки – народ вольный и ему не подчиняются. Вольный-то вольный, но порой действовал бок о бок и заедино с Москвой. Когда, к примеру, царский воевода Чулков громил крымцев под Азовом, атаман Черкашенин «со товарищи», как о том повествует Никоновская летопись, «приходил… Миюсом-рекою в море, а морем под Керць[20]20
  Керчь.


[Закрыть] и тут повоевал… и отошёл здорово». Не забыл атаман и поминки для Москвы: «Месяца июня[21]21
  Речь идёт о походе 1556 года.


[Закрыть] прислал Мишка черкашенин двух языков, один крымец, другой турченин».

Вскоре на Крым обрушился со своими казачьими отрядами князь Дмитрий Вишневецкий. Действовал он в союзе, а порой и от имени Москвы на Северском Донце. А тем временем воевода Данила Адашев имел задачей выйти Днепром в Чёрное море. Чайки казаков Михаила Черкашенина пересекли Азовское море и подошли к Керченскому проливу. Путь в Чёрное море был проложен.

Многому научился Ермак у удалого и везучего атамана, которому, казалось, сам архангел Михаил помогал держать в бою клинок: и как залоги строить, чтобы контролировать водные и иные пути, и как казачью вольницу в руках держать, и как парус ставить, и как дуван (добычу) делить, чтобы не оставлять за спиной недовольных.

С некоторых пор, вопреки злым советам наушников, Иван Грозный проникся доверием к атаману. В 1570 году царь попросил у казаков помощи: проводить своего посла в Константинополе Ивана Новосельцева по трактам мимо Рыльска и Азова до донских зимовищ. Места те были разбойничьи. К тому же московское посольство могли перехватить и крымчаки, и забегавшие сюда ногаи. Это было предложение о службе, и Черкашенин, посоветовавшись с казаками, его принял. «…тем бы вы нам послужили, а Мы вас за вашу службу жаловать хотим», – отписывала казакам Москва. Казаки выполнили взятые на себя обязательства и благополучно проводили посла и его свиту до старинного Кобякова городища, что в устье Аксая. Дальше начинались земли, которые контролировали разъезды турок и крымских татар.

«С этого времени, – пишет казачий историк Э. В. Бурда, – казаки стали получать “государево жалование”, включающее деньги, порох, свинец, селитру, ядра, хлеб и вино. 3 января 1570 г. считается официальной датой образования Войска Донского».

А через два года атаманы Михаил Черкашенин, Ермак Тимофеевич, Матвей Мещеряк и другие в составе московского войска под руководством боярина князя Михайлы Воротынского выехали в поле под Молодями, чтобы встретить старых знакомых, чтобы испытать, чья тетива натянута туже и чья рука крепче держит копьё.

В то время уже шла московская война с Ливонией. В самом начале её Михайло Черкашенин пришёл на помощь православным, привёл под руку царя Ивана IV станицу в полторы-две тысячи сабель и верно встал под стяги Москвы. По тем временам полторы-две тысячи человек – большое войско. Некоторые русские города на ту войну отрядили по двести-триста воинов. А Черкашенин привёл из степи целое войско, способное осуществлять самостоятельные операции. Надо учесть ещё и то, что каждый казак был универсальным воином, хорошо экипированным и вооружённым. Сабля, копьё, кинжал, лук, притороченный к седлу аркан, ручная пищаль с зелейным и свинцовым припасом. За плечами казаков стоял опыт многих схваток и походов. Казак одинаково владел и верховым боем, и осадным. Умел драться в пешем строю, в обороне. Так же, как копьём и саблей, владел ручной и затинной пищалью. Своим полком Михайло Черкашенин командовал сам, затею московских воевод привести казаков под руку кого-то из них, таким образом усилив один из полков, отмёл сразу. И ему уступили.

Во время первых же схваток с ливонцами казаки Черкашенина показали себя с лучшей стороны. По словам историка Н. М. Карамзина, и сам атаман блистал в бою, «показывая чудеса храбрости».

Когда стало назревать худо под Москвой, часть войск была спешно переброшена на Оку. Перебрасывали лёгкую кавалерию, то есть казаков. Резон в этом был ещё и тот, что именно казаки были наиболее эффективны против степняков, знали их повадки, уловки, умели пользоваться слабыми сторонами их боевой тактики. Возможно, именно так появились атаманы «со товарищи» на Оке летом 1572 года.

Судьба Михаила Черкашенина сурова и трагична. Как, впрочем, и судьбы большинства казачьих атаманов. К ней мы ещё вернёмся.

2 августа в ходе битвы наступил момент, когда, согласно уговору между воеводами, из гуляй-города мощно ударила артиллерия. За первым залпом последовал второй, за ним третий. Картечь и ядра причинили крымцам и янычарам много бед. Бежать атаковавшим было некуда, да и поздно. Русские пушкари и большой немецкий наряд Генриха Штадена работали споро. Быстро накатывали пушки, забивали очередной заряд, подносили бегучий огонь, и новая порция картечи рвала ряды татар и янычар. Эта канонада, помимо всего прочего, служила сигналом к началу атаки главного полка русских под началом самого Михайлы Воротынского. И когда русские стеснили крымское войско с двух сторон и казаки, ошалев от крови и удачи, стали врубаться в ряды степняков, началось настоящее истребление неприятеля.

Вот тогда окончательно поверил подмётному письму Девлет Гирей. Для него вдруг наступил час позаботиться о себе, потому как, промедли он с убегом, русские воеводы пустят казаков и те, жадные до добычи, вмиг прорубятся к шатрам и сметут царскую охрану. А войско уже погибло. Поле по берегам Рожайки ещё гудело, ещё колыхались ряды степняков и москвы, будто ещё решая, в какую сторону хлынуть, но опытный глаз великого воина всё уже видел. Донесли, что пали второй сын, а также его внук и зять. Никогда прежде не терял он в неудачных походах столько родни. Прискакали из ногайского стана: убит Теребердей-мурза. И новый удар: пленены трое ширинских князей и астраханский царевич. Девлет Гирей отдал последние распоряжения, подал знак своим телохранителям и вскочил на коня.

Историк XVIII века князь Михаил Михайлович Щербатов писал: «Приятная была российским воинам самая смерть, когда пролитием крови татарской отмщали за отечество своё и останавливали нынешнее врагов стремление на вящее его разорение. Такими мыслями быв побуждены, которые каждого воина героем учиняли, не было препон, которые бы их храбрость сдержать могли. С другой стороны, татары, быв весьма отдалены от отечества своего, и, между победой и погибелью не зря себе посредства, с упорностию же сопротивлялись… по три дни сие продолжалось; и солнце на западе последними своими лучами освещало храбрые подвиги сражающихся войск, а при восхождении своём же начинающиеся подвиги зрило. Но наконец, в третий день, когда уже мёртвыми… исполнился весь стан татарский, земля обагрилась кровью их… тогда татары принуждены были в бегство обратиться, потеряв множество избиенных».

В «Записях Разрядной книги о “береговой службе” и отражении нашествия крымских татар в 1572 г.» читаем: «…татаровя пришли к “гуляю” и изымалися у города за стену руками. И тут многих татар побили и руки пообсекли бесчисленно много. И боярин князь Михайло Иванович Воротынской обошёл с своим Большим полком крымских людей долом, а пушкарям приказал всем из большого наряда, из пушек и изо всех пищалей стрелять по татаром. И как выстрелили изо всего наряду, и князь Михайло Воротынский прилез на крымские полки з зади, а из “гуляя-город” князь Дмитрей Хворостинин с немцы вышел».

Битва продолжалась до ночи. И хотя волна отступающих уже хлынула от Молодей и Рожайки к Оке – татары, понятное дело, побежали к бродам и перелазам, – но отдельные отряды во главе с опытными военачальниками, ханами и мурзами, наиболее преданными Девлет Гирею, продолжали сражаться с прежней яростью. Летописи фиксировали: «…августа в 2 день в вечеру оставил крымский царь для отводу в болоте крымских тотар три тысечи резвых людей, а сам царь бое ночи побежал и Оку реку перелез тое же ночи. И воеводы на утрее узнали, что царь крымской побежал и на тех остальных тотар пришли всеми людьми и тех тотар побили до Оки реки. Да на Оке же реке крымской царь оставил для обереганья тотар две тысячи человек. И тех тотар побили человек с тысечю, и иные многие тотаровя перетонули, а иныя ушли за Оку».

Тут же, на поле, по всей вероятности возле своих пушек, были перебиты и турецкие пушкари. Андрей Курбский, с чужих, конечно, слов писал вскоре после битвы, что «турки все исчезоша и не возвратился, глаголют, ни един в Констянтинополь».

А в Крым вернулись около пятнадцати тысяч воинов. Включая Девлет Гирея и его телохранителей. Славный вышел поход…

Некоторые исследователи Молодинской битвы утверждают, что преследования армии Девлет Гирея не было: мол, русское войско оказалось настолько обескровленным, а оставшиеся в сёдлах с трудом держались на конях, и воеводы не решились отдать приказ на преследование. Но, во-первых, кто тогда вырубил почти целиком трёхтысячный заслон, оставленный Девлет Гиреем «для отводу в болоте», и частично – второй, на Оке? Продолжилась рубка и за Окой. На московском берегу до наступления ночи всё было уже окончено. Русские захватили обоз, весь большой наряд османов. Трофеи оказались великими. А лёгкая кавалерия, читай – казаки, вслед за бегущими степняками переправилась через Оку и продолжала преследование. Расхватывали остатки тыловых обозов с ценной поклажей, ловили в поле коней, оставшихся без седоков.

Где-то здесь, в Заочье, во время преследования или, возможно, через несколько суток, когда часть татарского войска оторвалась от казаков, а возможно, и много позже – точной даты история не сохранила – произошла схватка, в ходе которой крымчаки захватили в плен сына Михайлы Черкашенина Данилу. Узнав об участи любимого сына, атаман обезумел, кинулся со своими верными товарищами в степь, подобрался под стены Азова, который удерживал турецкий гарнизон, внезапно атаковал крепость и захватил часть её фортификационных укреплений. Это происходило в 1574 году. Казаки захватили ценных пленников: Усейна – шурина самого султана, всю его свиту и много простых воинов. Всех их связали и увели с собой. Через некоторое время, выждав, когда весть о пленении шурина и знатных людей из его свиты дойдёт до султана, казаки снова подступили к Азову. Михаил Черкашенин предложил обмен: сына – на всех пленников. Участь Данилы решал Девлет Гирей. Крымского царя жгла обида за позорный провал похода на Москву два года назад. Турецкий паша, бывший в ту пору в Бахчисарае, передал просьбу султана согласиться на обмен, но Девлет Гирей, не в силах преодолеть пылающую злобу на казаков и лично на атамана Михайлу Черкашенина, приказал казнить Данилу.

Не эта ли трагедия из истории казаков и их славных и трагических судеб легла в основу гоголевской повести? Жизнь вообще очень литературна, а то, что оседает по прошествии лет и веков в истории и памяти народа, – в особенности.

В станице Михайлы Черкашенина и среди других казаков существовало поверье, что атаман бессмертен, что ни клинок, ни копьё, ни стрела даже самого искусного лучника, ни пуля не властны над его жизнью. А если в схватке с ним вставал какой-нибудь храбрец, будь то татарин, осман или лях, мгновение спустя тот падал к его ногам уже порубанным, так что бренные части его тела было уже не сложить. Об атамане ходили легенды. Говорили, что он владеет неким словом, почти колдовством, способным отводить от него и его коня опасность. Только вот сына Данилу не спас, не выкупил его удалую голову даже посулами выгодного обмена. В отместку отец собрал казачьи силы и атаковал Земляной город, прозываемый Топракаловом. Топракалов был пригородом Азова. Султан Селим II был серьёзно обеспокоен и, хорошо понимая, что опасность исходит от казаков Михайлы Черкашенина, гневно писал в Бахчисарай Девлет Гирею: «Зачем ты казнил Данилку, сына Мишки Черкашенина, теперь у меня казаки Азов взяли, лучших людей из Азова побрали…»

В результате того похода казаки в Азове не утвердились. Но, как отметил Н. М. Карамзин, «…сей смелостью изумили Константинополь». Имя же атамана всё больше обрастало легендами. Казаки с тех пор стали именовать его Грозой Азова. Уходя из южных мест, Михайло Черкашенин грозил турецким стенам, что в Азов он ещё вернётся.

Москва не поддержала этой войны. Все силы были сосредоточены в Ливонии и Литве. Более того, в обстоятельствах тяжёлой и изнурительной Ливонской войны какие-либо осложнения на юге, тем более столкновения с турками и крымчаками, считались нежелательными и даже опасными, провокационными, и казаки, действующие там, были поставлены вне закона: «воеводам украинских городов брать казаков под стражу и казнить».

Возможно, поэтому в 1575 году Михайло Черкашенин со своими казаками был уже далеко северо-западнее – на Ливонской войне.

Ходил ли с ним выручать Данилу и мстить за его смерть Ермак, неизвестно. Известно только, по одной из существующих версий, что за год до похода Черкашенина под Азов (1573 год) Ермак возвратился на Дон. Казаки избрали его станичным атаманом, и некоторое время спустя с отрядом в несколько сотен человек он ушёл «вольничать» на Волгу.