Читать книгу "Ермак. Князь сибирский"

Когда Ермак вошёл и ступил на пёстрые ковры, разостланные на всю ширину шатра, Шуйский оставил круг своих собеседников и шагнул к нему навстречу, окинул взглядом и приветствовал такими словами:

– В добрый час ты прибыл на наш берег, атаман!

Ермак снова сдержанно поклонился, теперь только ему, воеводе.

Шуйский, не в силах сдержать себя, обнял атамана и поблагодарил его за то, что его струги с пищалями прибыли на брод вовремя. Туго пришлось бы детям боярским и стрельцам, опоздай ермаковцы ещё на час.

– Они не уйдут, – сказал Ермак. – До рассвета попытаются ударить снова. Здесь или в другом месте. Я послал разъезд на тот берег, к засекам, а вниз и вверх по реке пустил ертаульные струги с затинными пищалями. Казаки сейчас не спускают глаз с берегов, князь.

Со стороны брода доносились голоса, но это были не голоса боя, не рёв атаки, не свист клинков. Стучали топоры, скрипели телеги. Сторожевой полк и приданные казаки укрепляли берег, готовясь к тому, что степняки вот-вот снова бросятся на их заставы с целью отбить Сенькин брод, чтобы дать возможность основному войску Девлет Гирея беспрепятственно переправиться на московский берег, перетащить через мель «большой наряд» и многочисленный обоз.

– Мои разъезды рыщут по всему берегу от Коломны до Тарусы. Как бы не перестрелялись с твоими казаками.

– Не перестреляются. Те, кого я послал, и ночью татарина, а либо ногая за версту разглядят.

– Это ж кто такие?

– А татары. – И Ермак усмехнулся; в густых смоляных усах утонула усмешка атамана, но воевода, хоть и тускло горели свечи, расставленные по всему шатру, усмешку атамана всё же рассмотрел.

– Татары?

– У меня, князь, всякий люд копьё носит. Есть и татары. И башкирцы. И кыпчаки есть. И черемисы. И которые из заморщины тоже со мной.

– Крещёные?

– Есть и крещёные, есть и нехристи. Всякие. Да ты, князь, в моём войске не сомневайся. Пусть он хоть трижды татарин или черемисин, а, прежде всего, казак в нём сидит надёжный. А кто не окрещён, завтра, а либо после дела попа приведём, окрестим без принуждения.

Разговаривали они недолго. Перетолковать успели, кажется, обо всём. И о том, как дальше отстаивать Сенькин брод и окрестные перелазы, и о запасах пороха для огненного боя, и о подмоге, которая в количестве ста казацких сабель вот-вот должна подоспеть из Тарусы. И теперь Ермак, возвращаясь к стругу, думал вот о чём: на нём был доспех, давно, ещё в Полоцке, подаренный воеводой князем и боярином Петром Ивановичем Шуйским. Сынок, конечно же, знавал о подарке и о том, что кольчуга стоит табуна добрых коней. А теперь она, княжеского достоинства, на плечах простого казачьего атамана…

По ту сторону брода замелькали факелы, послышались знакомые голоса. Голос подавал Ермилко Ивашкин. Ему тут же отозвались с московского берега. По голосу казака Ермак догадался, что сторόжа, посланная на ногайский берег, возвращалась не с пустыми руками. Так оно и случилось. Чтобы не переполошились стрельцы и по ошибке не дали залп из пищалей, казаки на том берегу надели на пики лохматые шапки и махали ими – верный знак, что идут свои.

Вначале на освещённое факелами мелководье из ночной темени, как из преисподней, Ермакова сторожа выгнала небольшой, голов в двадцать-тридцать табун приземистых ногайских лошадок. Все они были осёдланы. В тороках некоторых были увязаны доспехи, видать, наскоро содранные с настигнутых и порубанных степняков, какие-то торбы и перемётные сумы, что-то неаккуратно прибранное волочилось по воде. По этим трофеям нетрудно было догадаться, что добрались станичники и до обоза. Потом стали выезжать из вязкой, маслянистой, как берёзовый дёготь, темени и сами казаки.

– Никого не потеряли? – уже на середине реки окликнул свою сторожу Ермак.

– Слава Христу, батько, ни единого. Только Креню ухо стрелой разорвало.

– Из седла не выпал?

– Держусь, батько, – ответил из вязкого ночного дёгтя, в котором, казалось, увязал даже сильный голос, сам Крень.

На струге сдержанно рассмеялись. Им ответили оба берега. На московском даже притихли и на время оставили работу у плетней. Стрельцам и послужильцам[11]11
  Послужильцы – то же, что и боевые холопы; воины из свиты дворян.


[Закрыть] любопытно было послушать, о чём гуторят эти лихие люди, многим схожие с татарами, особенно одеждой и оружием, да и всем обличием тоже. Только вот речь у них была русская, да поверх кольчуг у иных поблескивали серебряными слезинками православные кресты.

Ногайские кони жадно и протяжно цедили воду на отмели. Отфыркивались, вскидывали головы и, блестя глазами, смотрели туда, откуда их только что пригнали, будто понимали, что произошло с их хозяевами, и тосковали по ним.

Черкас Александров со своей сотней прибыл к Сенькину броду, когда там всё уже затихло и песок впитал, всосал своими влажными губами последние капли крови штурмовавших переправу и оборонявших её. Только из сырого оврага, куда наспех свалили тела порубанных и поколотых саблями и копьями, несло распахнутой и быстро мертвеющей плотью. Казацкие кони с непривычки храпели и шарахались по сторонам, потом затихли.

Не успела новоприбывшая сотня стряхнуть с себя пыль неближней дороги, а кони напиться ночной чёрной воды, как на том берегу раздался гул, от которого у бывалых воинов кровь стынет в жилах, руки тянутся к оружию и пальцы судорожно ощупывают ребристые рукоятки сабель и древки пик.

Ермак встал, шагнул от костра в тень и, вслушиваясь в дальний гул, природа которого была хорошо понятна и ему, и обступившим его казакам, сказал:

– Ну, недолго ж мы ночевали… – И, повернувшись к Черкасу Александрову: – Отгони коней и занимай тын вон там, по левую руку, у самой воды. Имей в виду: там, перед тыном, неглубоко, жеребец яйца не замочит, там они и перескочили, туда и теперь попрут. А коней далеко не угоняй, пусть под рукой будут. Но никому этого не говори. Пусть знают, что в трудный час ни в седло вскочить, ни за стремя схватиться возможности не будет. Пошли людей, чтобы встретили табун и кош.

– А ежели обойдут, батько? Как в прошлом годе было? Что тады? – Голос казака, стоявшего за спиной Ермака, был переполнен тревогой.

– Не дрожи, овечий хвост, волк ещё далёко, – усмехнулся Ермак и повернулся к казаку: – А ты спроси, Ермилко, свою левую руку, как она, не выронит ли саблю, когда на тебя татарин навалится? Сабелькой-то по-прежнему левой правишь?

– Так и есть, шуйцей.

– Ну так попытай свою шуйцу, она близка к сердцу, куда ближе десницы.

– Рука тверда, батько, сабли не выпустит.

– Видишь, Ермилко, какая мудрая у тебя рука. В другой раз, ежели какое сомнение нападёт, у неё совета и спроси. А атамана не тревожь.

Ермак отдал распоряжения другим атаманам и велел стругам с пушками затаиться в верболозах по правую и по левую руку от стрельцов, послужильцев, дворян и пеших казаков, засевших в ожидании врага за тынами перед бродом.

Князь Шуйский и его свита уже были в сёдлах. Поблёскивали их дорогие доспехи. Всхрапывали кони, ещё не успевшие отдохнуть. Шуйский после первой рубки, в которую кинулся как простой воин, в самую гущу, переменил коня. Теперь под ним была серая в яблоках кобылка с нервными ноздрями. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, похрустывала сухим песком. Князь поглаживал обшитую сафьяном и вызолоченную луку седла, низкую, удобную в схватке, и тоже был неспокоен. Слишком малочислен его полк, чтобы удержать брод, если ногаи бросят на него хотя бы тысячу всадников. А так оно и будет. Первую волну отбили, а там было не меньше трёх-четырёх сотен. И теперь они вмале на брод не сунутся. Так думал Шуйский, ещё и ещё раз окидывая взглядом изготовившихся к схватке дворян, стрельцов и казаков. А Ермак, вон каков, всякий раз встаёт в ряд с простыми казаками и управляет боем оттуда, и сам берётся и за саблю, и за копьё, и за всё, что есть под рукой и чем способно было упокоить врага.

Уже слышно стало, как гремели на том берегу копыта, и можно было различить отдельные крики ногаев. Кричали десятники и сотники, должно быть, стараясь удержать строй своих воинов, чтобы к реке они вылетели широкой лавой, благо пологий берег это позволял, и чтобы не теснили друг друга, когда ступят в воду, и не замедлили движения задних рядов.

Малорослый монашек, похожий на подростка, с поднятым в обеих руках крестом пробежал по берегу, длинной мокрой рясой разбрызгивая росу, и не по росту могучим голосом требовательно рокотал:

– Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твоё! Одоление на окаянных безбожных огарян! Князю Иоанну и дружине его на супротивныя даруяй!

Прискакал он из Серпуховского Высоцкого монастыря, игумен прислал.

Тем временем новые и новые десятки и сотни всадников, гиканьем и свистом торопя лошадей, бросились в воду. А авангард уже почти приблизился к середине реки. И в это время шевельнулись над тынами лохматые казачьи и островерхие стрелецкие шапки. Мелькнули заблаговременно зажжённые фитили. Молния полыхнула над московским берегом, гром грянул и с упругим шипением покатился навстречу ногаям. Первая перемена отползла назад и принялась торопливо заряжать ружья, а тем временем вторая прицелилась в приближающуюся с каждым мгновением стену людей и лошадей и поднесла фитили к полкам, на которые был насыпан сухой порох. После третьего залпа ногаи остановились, затихли. Какое-то время живая их стена ещё двигалась к противоположному берегу, но через мгновение дико завизжала и начала рассыпаться, пропадать в кипящей чёрной воде. Последовал и четвёртый удар грома, и пятый. Ударили молнии справа и слева, озаряя Сенькин брод, потонувший в стонах и стенаниях поражённых огненным боем защитников левого берега.

– Бей-убивай басурман! – дико кричали лохматые шапки; и Ермак различал среди прочих калёный рык Матвея Мещеряка.

– Братцы, пали шибче! – вторили им за стрелецкими тынами и плетнями.

Несмотря на то что ногайская волна дрогнула, в воздухе, густо пропитанном пороховым дымом, хищно вжикали стрелы. Некоторые из них впивались в плотно сдвинутые заострённые брёвна тына, другие в поисках защитников берега опасно проскальзывали дальше.

Часть казаков, услышав посвист степных стрел, отложили тяжёлые пищали, вынули из налучей тугие луки и тоже опустились на колено. Среди них были Фемка и вож из местных Данило Зубец. Они проворно, словно соревнуясь в быстроте и меткости, посылали на середину реки свои стрелы, вместе со своими товарищами из сотни Черкаса Александрова выкашивая первый ряд атакующих. Освобождённые от всадников кони метались по мелководью, забегали на глубину и, раздувая ноздри, плыли куда глаза глядят. Другие, получив ранения, бились, поднимали брызги, и их так же, как их хозяев с пробитыми свинцом головами, сносило вниз по течению. Некоторые, задрав вверх ноги, как приплывшие невесть откуда коряги, дыбились на мелководье.

Вскоре нажим степняков начал слабеть.

– Черкас! – закричали казаки. – Гляди, басурмане плечà показали!

– Береги, браты, свои головы, а чужих не жалко!

Стрельба из-за тынов и плетней тоже сперва поредела, а потом и прекратилась. Всё. Отбились. Можно и порох поберечь.

А тем временем на Ермаков струг приплыл казак. Отдышавшись, он передал весть от есаула Чуба: степь пустила по своему берегу многочисленные чамбулы, ногайцы вынюхивают броды, в бой особо не ввязываются, ищут место для переправы. Стало очевидным, что ногайцы от берега просто так не уйдут. Князь Шуйский рисковал: добрая половина Сторожевого полка была разделена на небольшие отряды, которые сейчас рыскали по московскому берегу в нескольких верстах выше и ниже Сенькина брода; более крупные разъезды там же, не покидая сёдел и не выпуская из рук пищалей и копий, стояли у плетней возле отмелей в ожидании атаки степи.

Но степь снова атаковала Сенькин брод.

На этот раз Теребердей-мурза, командовавший авангардом, состоявшим из лёгкой кавалерии, которую он привёл на Оку из Ногайской степи, навалился большой силой. Девлет Гирей потребовал от Теребердея-мурзы во что бы то ни стало очистить брод. И тот ревностно выполнял приказ.

Атаки следовали одна за другой. Стрельцы и дворяне, казаки и послужильцы гасили одну волну, за нею следовала другая, третья, они гасили и ту, и другую, и третью, но подкатывала очередная.

Уже иссякал зелейный припас, заканчивались свинцовые пули, защитники Сенькина брода взялись за луки и лёгкие метательные ратища. Уже рубились саблями на отмелях, сталкивали с лошадей степняков копьями и крючьями, добивали прорвавшихся в зарослях прибрежных верболоз. Но и защитники брода почти все были переранены не единожды. Князь Шуйский сам кидался в гущу схватки. Кольчуга на нём была порядком изрублена, а шлем от прямого удара погнут. Он с трудом держался в седле, но ни в какую не соглашался спешиться. Князь видел, что дела их плохи, но твёрдо верил: берег держится до той поры, пока оставшиеся в живых ратники его полка видят своего предводителя в рядах сражающихся, с клинком в поднятой руке.

Ермак с казаками удерживали свой фланг пока надёжно. Когда закончилось зелье и пули, действовали саблями и топорами. Фемка, Зубец и другие лучники уже не справлялись с очередным приступом ногайцев. Ермак выводил казаков из-за тына, они бросались в реку и рубились со степняками по пояс в воде. И уже многих удалых и отчаянно храбрых, выживших в кровавых схватках с ляхами, уволокли соловые от крови воды вниз по течению, и с каждой вылазкой всё меньше защитников берега оставалось за тынами, а некоторые из них истекали кровью от полученных ран, и их, уже потерявших способность держать в ослабевшей руке саблю или копьё, товарищи уводили в лес и сажали на коней, чтобы уберечь от неминуемой гибели. Но рычал на правом фланге Матвей Мещеряк, и Ермак знал, что они ещё держатся и силы их не иссякли.

После очередного приступа Теребердеевых всадников не выдержал, дрогнул русский берег; уже недоставало клинков, чтобы встретить ногайцев на выходе из реки, когда те ещё нетвёрдо стояли на ногах и воды сковывали их движения, уже немногое могли и князь Шуйский, и Ермак, есаулы и атаманы, а других, изрубленных, с наконечниками обломанных стрел в богатырских плечах, умчали в лес быстрые кони. Послужильцы наскоро перевязывали своих господ, чтобы те не истекли кровью, усаживали на коней, а то и перекидывали поперёк седла, хватались за стремена, и лес укрывал их бег, обещая спасение.

Ермак с товарищами держался из последних сил. Видя, что уже не отбиться и наступает последний час, казаки по приказу своего атамана начали отходить к лесу. Туда же бежали стрельцы, земские и послужильцы.

Сторожевой полк выполнил свою задачу. Он дрался до последней возможности. Задержал на Оке войско Девлет Гирея. Хан вынужден был остановиться. И эта остановка стала для него роковой.

Князь Воротынский терпеливо и подробно опрашивал старших разъездов, посланных за Оку, беглых крестьян и казаков с порубежных застав, то и дело прибывавших на берег, и вскоре имел достаточно полную картину нашествия. Все как один показывали: ни крымчаки, ни ногаи войны не распускали, полон не набирали, шли прямым путём к Москве. Даже брод выбрали самый ближний, неподалёку от Серпухова, не опасаясь удара основных сил московской рати. То же показал и башлык, пойманный казаками Ермака в Заочье у Тарусы. Князь Воротынский рисковать не стал, выслал против Девлет Гирея, прорвавшегося через Оку, полк Правой руки Никиты Одоевского и Фёдора Шереметева. Основные же силы держал в кулаке, понимая из всего того, что удалось узнать: главные дела впереди.

Полк Правой руки был куда больше и сильней Сторожевого, но неудача постигла и его.

Ермак с Мещеряком тем временем насилу собрал свои отряды и разбежавшихся по лесу казаков. Всего набралось чуть больше половины того, что он привёл к Сенькину броду под Молоди на стругах. Многие были ранены, и их пришлось отправить в Тарусу. Атаманы коротко посовещались и решили пробираться к Серпухову, к князю Воротынскому. Там стоял Большой полк. Не доезжая до города, они встретили разъезд Большого полка. И вскоре Ермак стоял перед князем Воротынским.

Воротынский подробно расспрашивал атамана о произошедшем на Сенькином броде. И когда услышал, что Сторожевой полк частично перебит, частично рассеян, а князь Шуйский ранен, тут же приказал воеводам Шереметеву и Одоевскому преградить ногаям путь на Москву, перехватить главные дороги и стоять на них до подхода главных сил. Но всадники Теребердей-мурзы, разгорячённые только что одержанной победой на Сенькином и других бродах, видя перед собой новую русскую рать, и тоже немногочисленную, навалились на её порядки и начали азартно врубаться в них, круша кривыми саблями московские щиты и брони. В первые часы схватки опричники воеводы Никиты Романовича Одоевского и поместные дворяне князя Шереметева держались твёрдо. Отбили одну волну ногайской конницы, другую. Теребердей-мурза придерживался давно избранной тактики, уверенный в том, что русские, когда их число невелико, когда они в пешем строю и их фланги не прикрыты конницей, рано или поздно дрогнут. Тем более в чистом поле. Степь – это стихия его, Теребердея-мурзы, и его быстрых, как удар голодной змеи, конников. А Теребердей-мурза был голоден. И голодны были его мурзы и воины. Всем нужна была добыча, и добыча была рядом, в богатых и многолюдных деревнях и городках, полных скота и женщин со светлыми, как овсяная солома, волосами, за которых на базарах у моря щедро платили серебром и золотом. Но крымский царь запретил обременять свои обозы пленниками и всем, что нельзя было пустить на корм коням и воинам и что не приносило пользы в бою, но сковывало движение войска. За ослушание грозила смертная казнь. Жизнь была дороже серебряных и золотых монет, которые здесь, в чужих полях и лесах, казались миражом, и этот смутный мираж то возникал вдали, то исчезал. Таким миражом казалась и Москва, русская столица. Туда их торопил Девлет Гирей. О Москве мечтали и они, ногайские мурзы и простые воины, которые, чтобы снарядить себя в поход, продали всё, кроме лошадей, заложили купцам жён и дочерей, и теперь предстояло обернуться так, чтобы и семью выкупить, и остаться с барышом. И Москва им казалась городом несметных богатств, где серебряные и золотые монеты были рассыпаны прямо под ногами, а нежные волосы женщин сияли, как посевы хлебов ранним утром, когда ещё не сбита ветром роса с колосьев. Теребердей-мурза и другие мурзы ещё сильнее распаляли в них эту мечту, говорили, что в большом русском городе они возьмут всё, что им надо, и что обозы пополнят ещё и тем, что попадётся под руку на обратном пути в Степь. Войско Теребердея, как и войско Девлет Гирея, имело самый разношёрстный состав. Были здесь и мангыты, и кунграты, и кыпчаки, и башкиры. И всех объединяли вера в Аллаха и страстное желание взять побольше куш в этом походе. Нажива – вот что двигало воинами Степи, когда они собирались под стяги своих ханов и мурз.

Историк Д. И. Иловайский, исследуя состояние ногайских орд кануна битвы при Молодях, писал: «Ногайские татары занимали тогда своими кочевьями и становищами всё огромное пространство между Волгою и морями Аральским и Каспийским. Это собственно так называемая Большая Ногайская орда; средоточием её был город Сарайчик, лежавший на нижнем течении реки Яика. На юге, между Азовским и Каспийским морями, кочевала Малая Ногайская орда. Главная или Волжско-Яицкая орда, при своей многочисленности, могла бы сделаться очень опасным соседом для Московского государства; но в ней не образовалось единой власти, подобно Крымскому ханству».

Трудно было опричникам, ржевским и тверским помещикам и служилым холопам одолеть таких – жадных и голодных. Сперва дрогнули земские князя Фёдора Шереметева. Пал с коня раненный стрелой князь Иван Самсонович Туренин-Оболенский. И разом ужас сковал стоявших в том месте козлян, тверичей и ржевских помещиков. Стали редеть и раздвигаться их ряды, какое-то время назад ещё плотные и стройные. Кто-то сплоховал, замешкался, подставил затылок более ловкому ногайцу, и тот секанул ниже шлема синим от запёкшейся крови кривым клинком, и отлетела тверская голова с юношеской иноческой бородкой в траву. Кто-то понадеялся на товарища, дотоле стоявшего в схватке рядом, прикрывая плечо, но в лихую минуту того на месте не оказалось, и смял его копытами степной конь, и унёс своего седока туда, куда нельзя было его пропускать, потому что там обозы, которые уже некому защитить. А кто-то, видя гибель своих товарищей и чувствуя неминучую свою смерть, просто бросил щит и побежал к спасительному лесу, но не добежал и до первых берёзок, срубил его ликующий ногаец одним могучим ударом и потряс в воздухе клинком, празднуя свою победу. Разом ослабел, начал рассыпаться строй земцев. Вовремя увели коней Шереметева и Туренина-Оболенского, кое-как поместив в сёдлах их хозяев, чтобы не достались они врагу в качестве дорогой добычи. Земские отходили к лесу группами и одиночками. На одиночек тут же налетали по два-три степняка, рубили саблями, кололи копьями, и те вскоре падали на затоптанную и забрызганную кровью траву с разрубленным шлемом или пронзённые копьём. Но не так-то просто было повалить иного богатыря; он умело отбивался саблей или боевым топором, рубил, не жалея плеча, по лошадиным мордам и по лохматым шапкам, высаживал копьём из седла подскакавшего ногая и топтал его, поверженного, медными подковами своих сапог, подобно богатырскому коню, подкованному тяжёлыми подковами. Другие сбивались в группы, и их счастье, если среди них вдруг находился вожак, этакий атаман, который умело организовывал свою толпу в войско, умело и властно принимал под свою руку. А такие находились в самые, казалось, безнадёжные минуты. И дрогнувшие вновь обретали мужество и силу, рубили, кололи, выбивали врага из седла ударом шестопёра и клевца.

– Бей! Убивай! – слышался рык атамана Матвея Мещеряка.

Когда Никита Романович Одоевский обнаружил, что правый фланг полка смят и рассеян, а он остался со своими опричниками один против всей орды Теребердей-мурзы, седые его брови грозно сошлись над переносицей; он приказал загнуть фланги, конным переместиться туда, разделившись поровну, слез с коня и до тех пор, пока доставало сил стоять, удерживал своих опричников, перекрывая старый тракт на Москву. Но длилось это недолго. Теребердей-мурза, лично руководивший атакой на порядки русских, внимательно наблюдавший за ходом битвы, за тем, как его воины потеснили правый фланг русских пешцев и как тот вскоре начал распадаться, тут же, как волк перед ослабевшей добычей, почувствовал слабое место и в обороне другого фланга. Он сразу отдал приказ мурзам охватить правый фланг русичей и ударить с тыла. Таким образом он лишал Одоевского возможности манёвра. Если степняки собьют русских с их позиций, тем некуда будет ни отступать, ни бежать. Его воины всех изрубят на месте, и всё их добро, оружие и панцири, а также обоз достанется им. Никто не уйдёт в лес. Напутствуя своих сыновей и племянников, Теребердей-мурза прорычал:

– Убейте всех! А седую голову воеводы принесите и бросьте к ногам моего коня!

И мурзы поспешно ускакали выполнять его приказание.

Движение атакующих тотчас изменилось. Теребердей-мурза и те, кто был рядом с ним, не слезая с коней, наблюдали, как часть всадников, словно река, не справившаяся с плотиной, отхлынула от русской обороны и устремилась двумя потоками на фланги. Вскоре конные всадники начали крушить русские фланги, смели со своего пути немногочисленные конные отряды противника и хлынули в русский стан. Началась рубка в обозе. Но строй, в котором простым воином сражался седобородый воевода, продолжал удерживать свои позиции. Тогда Теребердей-мурза послал ещё тысячу своих всадников с приказом поскорее закончить это дело. Ему не терпелось положить к ногам крымского царя свою победу и получить наконец приказ двигаться дальше, к богатой Москве.

Новая волна ногайцев атаковала опричную фалангу с фронта и с флангов и сразу потеснила её. Наблюдавшие за ходом сражения ожидали, что вот сейчас всё и решится: русские покажут спины, степь начнёт резать их строй на части, и эти части вскоре исчезнут под копытами быстрых лошадей, и кто-то из самых удачливых привезёт к ним на холм седую голову непокорного воеводы. Но происходило другое. Строй русских начал смыкаться, образуя круг. Фланги крошились, таяли под ногайскими саблями и лохматыми степными конями, но всё же в конце концов сомкнулись. Образовалось ядро. Это «ядро» опоясалось повозками, и вскоре вокруг него образовалось пространство, в которое не мог ступить ни один ногайский всадник. Того, кто пытался преодолеть эту преграду своею удалью и храбростью, тут же высаживали из седла выстрелом из пищали, меткой стрелой или могучим ударом копья. За луки принялась было и степь. Но «ядро» вдруг задвигалось и, толкая перед собой и по всему периметру своего необычного построения повозки, двинулось к лесу.

Князь Никита Романович отдал приказ на прорыв. Строя не теряли. С криками и свистом, со стонами и руганью, под грохот повозок, теряя на затоптанном лугу убитых, опричное «ядро» двигалось к лесу. Ногайцы, как ни пытались, не смогли помешать его движению. Сперва, опешив, они расступились. Потом мурзы погнали своих воинов впереймы, чтобы не дать русским достигнуть спасительного леса, пытались наседать с флангов и с тыла. Но движение «ядра» было упорным и неостановимым. Более того, пальба из ручных пищалей и стрельба из луков становилась всё организованней и мощней. Мёртвое пространство между повозками, которые русские толкали перед собой, и постоянно пытавшимися атаковать степняками становилось всё шире. Самые отчаянные из ногайцев заскочили в лес и изготовились встретить русских там.

«Ядро» между тем приближалось к опушке. И тут произошло новое превращение. Телеги и повозки с грохотом откатились по сторонам, увеличивая пространство между русскими и ногайцами, а опричники, вооружённые в основном копьями, ринулись в лес, разметав пытавшихся остановить их ногайцев, и рычащая, гремящая оружием и бронями лава стала заполнять лес и вскоре исчезла в нём. На опушке остались несколько растерзанных тел да кровавый след, который тянулся от самого того места, где первоначально стоял опричный полк князя Никиты Романовича Одоевского.

Полк Правой руки, по сути дела разбитый и не представлявший уже организованной силы, способной на самостоятельные действия, был влит в Большой полк князя Михайлы Воротынского. Раненых распределили по деревням, по брошенным жителями дворам и лечили чем могли. Умерших тут же отпевали монахи серпуховской обители, хоронили, закапывали в скуделицах, присыпали землицей ряд за рядом. Лежали в тех ямах и тела Ермаковых казаков.

До сей поры историки не могут прийти к единому мнению по поводу численности союзного крымско-татарского, ногайского и турецкого войска. Степной интернационал на этот раз собрал огромные силы, и целью похода, как это уже не единожды сказано, был не грабёж, не разовая добыча, а уничтожение могуче поднимающегося на ноги молодого северного царства. И Бахчисарай, и Степь, и Константинополь почувствовали эту опасную силу и решили придушить её. Год назад Москва была сожжена. Камня на камне не осталось, бревна на бревне… И вот русская столица снова отстроена, в буквальном смысле поднята из пепла. Как птица Феникс! Их правитель князь Иван IV ведёт войну на северо-западе с Ливонией и её союзниками, чтобы приобрести новые земли, имеет успехи и набрался наглости провозгласить себя царём. С Речью Посполитой у него заключено перемирие, так что ни Польша, ни Литва его не беспокоили. Свои интересы великий московский князь не оставлял и на юге – всячески помогал тестю, кабардинскому князю Темрюку. Но Ногайская орда вышла из-под влияния Москвы, и Девлет Гирей надёжно подобрал под свою руку Теребердей-мурзу и его родню. Ногайцы давно мечтали вернуть себе Поволжье, благодатное устье великой реки, морские берега, Астраханскую крепость. А с такими союзниками, как крымцы и турки, эта мечта Степи могла превратиться в реальность. И Теребердей-мурза быстро собрал около двадцати тысяч воинов. К нему примкнули беглые астраханские татары. У них тоже горела в груди мечта вернуться домой, на Волгу, хозяевами и повелителями, потому как среди них были знатные мурзы, имевшие влияние и повелевавшие многими селениями и сотнями всадников. Весть о походе на север быстрее степного ветра, бездомного скитальца, разнеслась от моря до моря, достигнув и Кавказских гор, и оттуда в Сарайчик под бунчуки Теребердея прибыли отряды черкесов. Многие роды уходили из-под власти князя Темрюка и искали удачи в Великой степи. Константинополь тоже почувствовал, что долгожданный час пробил и наступил удобный момент взыскать с Ивана IV и его подданных за все неудачи и потери прежних лет[12]12
  В 1654 году турки потерпели поражение в походе на Астрахань: на Переволоке погибли тысячи воинов и флот. Ослабло их влияние в Поволжье и, что для нас весьма важно, в Сибири.


[Закрыть]. В многочисленном войске Девлет Гирея двигалась турецкая артиллерия разных калибров, в том числе и тяжёлая, стенобитная, предназначенная для вскрытия толстых стен Московского кремля. Корпус янычар насчитывал до двадцати тысяч человек.

На этот раз, как казалось крымскому царю, мурзам и пашам, всё они предусмотрели, всё учли. Распределили роли и ринулись на Русь в силе невиданно великой.

Учёные предполагают, что главнокомандующий этого похода Девлет Гирей располагал войском численностью от пятидесяти до ста тысяч, а некоторые называют и вовсе невероятное число: сто двадцать тысяч воинов. Москва в то время могла выставить против них от тридцати пяти до шестидесяти тысяч человек войска, часть которого не могла участвовать в прямом столкновении, так как несла гарнизонную службу в городах и крепостях по Оке и в литовском пограничье. Вот почему и Сторожевой полк, и полк Правой руки оказались столь немногочисленны.

В Пискарёвском летописце сказано: «Лета 7080-го… прииде “царь” с великими похвалами и с многими силами на Русскую землю, и росписав всю Русскую землю, комуждо что дати, как при Батые. И прииде преже на Тулу и посады пожёг, и от Тулы к берегу»[13]13
  Пискарёвский летописец // Полное собрание русских летописей. М., 1978. Т. 34. С. 192.


[Закрыть].

Ключевая фраза здесь: «…как при Батые».

Родня у Девлет Гирея была большая, и наделить предстояло всех и каждого: царевичей, дочерей, племянников, двоюродных и более дальних. Впрочем, русские земли обширны, городам и городкам нет счёта, и в мечтах крымского царя наделов вполне хватало всем. И сил для того, чтобы сломить волю князя Ивана, у него достаточно. Предстояло лишь сделать последний шаг: употребить эти силы так, чтобы обстоятельства сложились в пользу прежде всего Бахчисарая.

В ночь на 28 июля Девлет Гирей произвёл следующий маневр: поскольку русские основной силой стояли на московском берегу и держали под контролем броды и перелазы, он оставил перед Воротынским две тысячи всадников, приказал им с той же яростью продолжать попытки переправиться через Оку, а сам с главными силами свернул на Сенькин брод, который контролировали всадники Теребердей-мурзы. Ногайцу же, чамбулы которого уже добегали до окраин Москвы, приказал не торопить коней, перехватить дороги и броды на реках и ждать подхода основных сил. Девлет Гирей был доволен быстрыми действиями своего послушного союзника. Нужно было только следить за тем, чтобы тот не распустил войну на окрестности и не увлёкся добычей в русских селениях и городках. Это сразу ослабит войско, обременит обозы и сведёт на нет главную цель похода. Нет, размениваться на грабежи крымский царь не желал. Его поход на север вернёт Крыму и Великой степи славу Бату-хана и времена Золотой Орды.