Читать книгу "Ермак. Князь сибирский"

Девлет Гирей пребывал в хорошем настроении. Он вёл силу, какой ещё не владел ни в одном походе. Её было достаточно для решительного удара, чтобы выбить из рук Ивана Казань, Астрахань и отбить у русских желание селиться в степном пограничье. Ему доносили, что московский Иван осмелился помышлять о Сибирских землях. Девлет Гирей усмехнулся: пусть сперва справится с черемисой, остяками и башкирами. Перед выступлением из Перекопской крепости Бахчисарай он выслал своих людей на Волгу, и там начались бунты и восстания, местная знать почувствовала иную силу и отказывалась признавать власть Москвы.

Ещё год назад хан послал в Москву нож, послам, посмеиваясь, сказал: мол, пусть Иван зарежется, его столица сожжена, города голодают, он плохой правитель и не достоин царского титула…

Иван не зарезался. Говорят, убежал вместе с казной куда-то в свои северные города. Трус!

Теперь, когда переправа завершена и русские не осмелились ударить по противнику на выгодной для себя позиции, на переправах, а продолжали стоять у Серпухова, Девлет Гирей приказал ускорить марш. Всё складывалось удачно. Он ликовал: об этом походе будут ходить легенды, о его доблести сложат песни.

После переправы через Оку хан продолжал ехать в седле. Толпа телохранителей и царевичей окружала его. От Перекопа до Москвы дорога долгая. Но на этот раз это была дорога на царство. Наступила пора восстановить то, что некогда было достоянием Золотой Орды.

Русские быстро восстанавливаются. Разведка доносила: селения и города, которые дочиста были разграблены только год или два назад, из которых было уведено почти всё молодое население и угнан весь скот, снова наполнены жителями. Более того, они строят крепости, обносят города высокими стенами, в них стоят стрелецкие и казачьи гарнизоны. Иван откуда-то находит серебро, чтобы содержать в боевой готовности и усиливать эти гарнизоны. В некоторых городках и монастырях на стены даже втаскивают пушки! Если это допустить, через год-другой городки будет уже не взять. Нужно вовремя подрезать им жилы. Пусть ходят, но на земле своей стоят нетвёрдо, как на чужой, дарованной из милости. Пусть держат своими руками соху, но не меч и копьё. Он вернёт на эти земли волю и законы Золотой Орды!

Так размышлял крымский хан Девлет из рода Гераев[14]14
  Чаще его называют Гиреем (в летописях иногда Киреем).


[Закрыть], правителей Крыма, двоюродный брат османского султана Сулеймана Великолепного по материнской линии. Хан был опытным воином. Но в череде русских походов ему то ли не везло, то ли не хватало сил и упорства его командирам и воинам. Многих храбрых царевичей потерял он на этой проклятой земле. До сих пор он не мог забыть своих сыновей Хаджи Гирея и калгу[15]15
  Калга – наследник.


[Закрыть] Ахмеда Гирея. Не смог он взять и крепость запорожских казаков на острове Хортица. Эти разбойники засели за высокими стенами, и никакие штурмы не сломили их сопротивления. После этого казаки осмелели и предприняли несколько походов в низовья Дона. Они спускались на своих быстрых судах по реке и нападали на небольшие ханские отряды, грабили приречные селения, уводили женщин. Посольства и поминки великому князю московскому Ивану IV ничего не приносили: и Иван, и его послы отнекивались, объясняя вероломство казаков их природой: склонностью к грабежам и неумением держать слово. На самом деле московский двор до поры до времени на проказы станичников смотрел сквозь пальцы: пускай, мол, немного пошкудруют чубатые по ханским украйнам, нахватают персидских клинков и ширазских ковров, черноглазых девок и выносливых степных коней.

Царевичи с небольшими отрядами до десятка тысяч всадников ходили на русские города, жгли окрестности Рязани и добегали до Тулы, приводили пленников и стада скота. Надо было постоянно подогревать кровь воинов, чтобы не забывали дорогу на север, чтобы напоминали русским князьям о силе и воле Крыма.

Так и обменивались кровью, не забывая о злом соседстве.

Авангарды Девлет Гирея дошли уже до реки Пахры[16]16
  Земли современного города Подольска Московской области.


[Закрыть], когда на арьергарды и обозы неожиданно навалились русские. Это Передовой полк воевод князей Андрея Петровича Хованского и Дмитрия Ивановича Хворостинина по приказу Михайлы Воротынского ударил по татарским порядкам, смял их и разметал по полям и перелескам. Стремительный удар русских оказался настолько чувствительным, что хан вынужден был остановиться и развернуть своё войско навстречу основным силам Воротынского. Иметь их в тылу во время марша было делом гиблым. Так рассудил хан, выслушав своих командиров, имевших большой опыт походов и боёв с русскими и казаками.

Вот тут-то и наступил звёздный час молодого воеводы Дмитрия Хворостинина. Дмитрий Иванович принадлежал к младшей ветви Ярославского княжеского дома. Путь к командным высотам в московском войске для него оказался непростым. Рядом были люди куда знатнее его. Но он взял молодостью, лихостью и воинским талантом. И Иван Грозный, умевший замечать служебное рвение и выдающиеся способности даже в худородных, выделил его и всячески продвигал вверх по иерархической лестнице. Хорошо понимал и Михайла Воротынский, кто ходил под его рукой в Передовом полку: этот ястреб на крыле держится уверенно и когти его проворны и смертельно остры.

Перед атакой Передового полка на татарские арьергарды была попытка противостоять степи на переправах, но Девлет Гирей, обладавший достаточным военным опытом, выставил на берегах сильные заслоны, и замысел русских остановить противника на Оке успеха не имел. Тогда Бог послал Москве другой шанс. И им она воспользовалась.

После чувствительного удара, в ходе которого татары и ногайцы потеряли большое количество воинов, в том числе знатных мурз и командиров, Девлет Гирей принял решение ударить основными силами и покончить с русскими до подхода к их столице. И войти в Москву уже без каких-либо помех. Это была хорошая идея. Московский Иван, как доносили лазутчики, далеко, где-то на Севере Руси, большое войско с ним. Если даже будет его воля помочь князю Михайле и попытаться спасти свой стольный град, он просто не успеет преодолеть столь длинный путь.

Хан развернул войско. Командиры построили его для атаки. Храбрые царевичи стояли впереди, с трудом сдерживая горячих коней. По молодости лет, когда кровь буквально кипит от избытка молодечества, они страстно желали отличиться, принести и бросить к ногам отца голову русского князя.

Появление русских их изумило. Вначале за перелеском послышался скрип колёс и грохот телег, как будто московские воеводы вопреки здравому смыслу впереди пустили обозы. Но разведка тут же донесла: русские идут в большой силе, со всех сторон окружили свой стан огромными щитами и частоколом наподобие стен, которые укреплены на телегах и потому их легко передвигать.

По сути дела князь Воротынский выкатил на поле боя перед войском Девлет Гирея нечто похожее на танк. Русский танк с дубовой бронёй. «Танк» двигался медленно, если перебирался через ручей или овраг – дубовые стены его кренились, щиты и частоколы покачивались, телеги скрипели ещё натужней, но потом движение выравнивалось, щели, в которых мелькали шлемы, копья, стволы пищалей и поблёскивали доспехи, вновь смыкались наглухо.

Это был гуляй-город. Воевода Воротынский, отдавая себе суровый отчёт в том, что с малочисленным войском в открытом бою против степной армады ему не устоять, принял решение о строительстве гуляй-города. Главные силы помещались за стенами. Здесь же, под прикрытием стен, тащили и большой наряд. Стрельцы, казаки и дворяне помогали пушкарям перемещать медные и чугунные затинные пищали разной величины. Тут же на повозках везли зелейный припас, мешки с картечью и ядрами. Не забыли и о съестных припасах, в бочках везли воду. Стояла жара, пот с людей лил ручьями, тяжёлая работа требовала много воды.

И вот гуляй-город взобрался на холм у речки Рожай, что близ деревни Молоди. Взобрался, поскрипел, погудел голосами и замер. Изумлённые крымчаки наблюдали, как вперёд выдвинулся отряд стрельцов с ручными пищалями. Стрельцы быстро рассыпались по склону холма и изготовились к пальбе. Скрип телег и крики воевод и атаманов ещё какое-то время слышались там и тут за их спинами: гуляй-город выравнивал стены, закруглял их, лишая неприятеля возможности найти в них слабое место. И вот русский стан затих. Только позади стрелецкого охранения сновали послужильцы, мелькали заступы и серые шапки землекопов. Пользуясь паузой, они начали обносить гуляй-город рвом.

Ермак со своими казаками и есаулами тем временем таился в перелеске. Конный полк, сформированный из опричных, земцев и казаков, приготовил копья и вынул из ножен клинки. Основу сводного полка составляли опричники, они были хорошо вооружены и экипированы. «Железные волки» Ивана Грозного готовы были выполнить любой приказ. Только вот хватит ли сил, ведь перед ними стояла орда, с которой два лета тому назад сладить не смогли.

Князь Хворостинин уже показал свои тактические способности в деле. Два года назад под Зарайском вместе с воеводой Фёдором Львовым перехватил крымчаков и наголову разгромил в ночном бою. Татары уходили в степь, набрав большой полон, и были беспечны, выставили недостаточную сторожу, которая не заметила русскую разведку, а потом и приближение основного войска. Воспользовавшись обстоятельствами, Хворостинин приказал атаковать с ходу. Русские разметали, разнесли на копьях по степному ковылю тела крымцев, других принудили бросить к ногам московских коней клинки. Освободили полон. Домой вернулись с полной победой.

Высокие полководческие данные князь Дмитрий Иванович к тому времени успел проявить и в Ливонской войне. Постепенно сложился стиль хворостининского боя: высокая подвижность, молниеносная смена направления ударов, быстрое наращивание таковых там, где намечалась удача. Но прошлое лето удачи князю не принесло. Хворостинин, назначенный третьим воеводой Передового полка, не смог организовать боя на переправе через Оку. Девлет Гирей переправился на русский берег и сжёг Москву. Основное опричное войско, покинув столицу на произвол судьбы, ушло к Ростову. Тем временем сильно ослабленные Сторожевой и Передовой полки вступили в бой, но противостоять ханскому войску не смогли. Царь был взбешён, приказал найти виновных. Были казнены первый и второй воеводы Передового полка князья Черкасский и Тёмкин-Ростовский, а также второй воевода Сторожевого полка боярин Яковлев. До головы третьего воеводы Передового полка топор царского палача не дотянулся. Дмитрию Ивановичу повезло выжить. Словно для того, чтобы спасти московское войско следующим летом.

Воротынский знал, что следует поручить своему молодому воеводе, в совершенстве владеющему тактикой подвижного боя в быстро меняющейся обстановке. Это своё умение тот быстро превращал в опыт, а опыт приносил победу. Первым воеводой Передового полка по росписи числился князь Андрей Петрович Хованский. Но Воротыский не мог положиться на него: слишком велики были ставки, тут не до родовитости и знатности того или другого. Жизнь или смерть. И всего войска, и самого царства.

Кони тронулись сперва шагом, потом первые ряды перешли на рысь, и в чистое поле, где друг перед другом замерли две рати, полк Хворостинина вылетел уже стрелой. С ходу врезался в порядки крымцев, опрокинул тех, кто, похваляясь своей удалью и богатырством, беспечно выехал далеко вперёд, погнал их по полю, на скаку доставая копьями и клинками. Но прозвучал сигнал трубы, и всадники Хворостинина резво и согласованно, как на показательных играх, поворотили своих коней и, отстреливаясь из луков и пищалей, тем же горячим намётом поскакали к гуляй-городу.

А Девлет Гирей, не подавая виду, что внезапная атака русских застала его врасплох и что многих лучших воинов и знатных мурз он потерял, пока пришло осмысление происходящего на поле боя, приказал начать штурм подвижной русской крепости. Хан был в ярости. И, возможно, именно ярость уязвлённого воина помешала ему увидеть всё и до конца понять хитроумный и смертельно опасный для татарского войска замысел русских. Как бы резво ни возвращался хворостининский полк на исходные позиции, откуда начинал атаку, но крымчаки на свежих своих конях, отличавшихся степной неутомимостью, стали настигать арьергард Передового полка. Однако внимательный взгляд заметил бы, что сближение конного авангарда степи и русского арьергарда произошло не по причине резвости степных коней и усталости русской конницы. Нет, внимательный взгляд разглядел бы в этом другое – некий хитрый замысел.

Девлет Гирей положил на свою чашу весов всё, что имел, и чаша князя Воротынского сразу взлетела вверх. Что этот русский имел кроме опыта бывалого вояки? Деревянные щиты передвижного города, в котором могли защищаться от стрел и сабель стотысячного войска его, крымского царя, тысяч двадцать-тридцать разношёрстной московской рати, состоящей из опричников, казаков, помещиков разных городов и городков с их плохо вооружёнными холопами. Сейчас эти щиты полетят как щепа, а частоколы рухнут, как подобные им рухнули и рассыпались на переправах. Но вначале будет изрублена русская конница.

И вот внимательный взгляд начал различать в медлительности арьергарда московской конницы некий умысел, а через мгновение этот умысел, первоначально смутный, обрёл черты тщательно продуманного плана, манёвра, на который способен лишь опытный полководец: сближение степняков с московской ратью произошло в тот момент, когда арьергард Передового полка подскакал к гуляй-городу. И тут из-за щитов и частоколов грянул первый залп, за ним второй, третий. И пошла кружить над русским холмом огненная карусель. В дело пошли тяжёлые затинные пищали. Как ударит такая пушка зарядом тяжёлой картечи, так десятка полтора степняков с коней долой, да и сами кони падают наземь, давя и увеча ещё живых всадников, бьют копытами в грудь и в головы своих хозяев, уже не помня их. Потому как в предсмертной агонии ни животное, ни человек собой уже не управляет.

Часа не прошло, а уже отхлынули крымцы от стен гуляй-города. Лёгкими и слабыми казались те невысокие стены до приступа, но неодолимыми оказались, когда всадники приблизились к ним. Самые храбрые пытались раздвинуть щиты копьями, они знали, что повелитель наблюдает за ними, ждёт от них подвига, соразмерного их славе, добытой в прежних битвах и походах. Перед ними рушились бревенчатые стены, осыпались каменные, и что за преграда эти деревянные щиты?! Они в два счёта разметают их вместе с теми, кто удерживает их! Но дубовые щиты стояли твёрдо, подобно рубленым крепостным стенам, заполненным землёй и хрущом, но и пошевелить их не удавалось, даже когда в один такой щит упиралось с десяток копий. Ломались древки, лопались на плечах кольчуги, но щиты стояли нерушимо. Так стоят каменные изваяния в древней степи, и это пугало. Только иногда эти щиты, изрубленные клинками и истыканные копьями, раздвигались, и тогда в образовавшуюся щель, будто сто шайтанов, рыча и визжа, вылетали огненные заряды, а вместе с ними, шипя, тонкими змейками выскакивали стрелы и впивались в шеи всадников и лошадей. Нет, эти стены просто так не рухнут, не превратятся в пологую осыпь, по которой во вражеский стан можно проникнуть на коне в два-три прыжка. Многих лучших своих воинов потеряли Девлет Гирей и его мурзы и царевичи во время первого приступа. Поле перед холмом было покрыто убитыми. Ковыляли и ползли, стеная и призывая Аллаха послать им скорую смерть или спасение, раненые. Кто мог спасти их? Только вороны. Чёрные стаи этих жестоких и мудрых птиц давно летели следом за войском из глубины степи, от самого моря. Они кормились тем, что оставляли им люди: лошадиную и баранью требуху, кости с остатками хрящей и жил, павших животных, не годных в пищу даже рабам. Но чёрные стаи летели вслед за войском, зная, что рано или поздно они долетят до поля, где их ждёт настоящий пир. Там будет много крови, человеческой и конской плоти. Там можно будет пировать долго, пока их стальные клювы не приберут всех павших.

Но вот командиры произвели быструю перегруппировку и повели своих воинов на новый приступ. Атаковали ещё яростнее. Закидывали через щиты хвостатые копья. Но гуляй-город продолжал стоять твёрдо. Снова из-за раздвинувшихся щитов вылетали огненные шайтаны и поражали атакующих картечью. Снова возле частоколов рослы груды мёртвых и полуживых тел. Увеличивались потери и за стенами гуляй-города. Тела убитых наваливали на повозки, подкладывали под колёса, чтобы сдвинуть щиты было уже невозможно. И только там, где стояли затинные пищали, повозки двигались свободно. Когда после очередного залпа картечи щиты в этих местах задвигались, на них бросались спешенные степняки, пытались повалить их, раздвинуть, но оборонявшиеся рубили топорами руки, проламывали головы, дырявили тяжёлыми копьями и клевцами[17]17
  Клевец – как и чекан, короткое древковое оружие ближнего боя, разновидность боевого молота, с односторонним клювовидным заострённым выступом для нанесения точечного удара. При хорошо поставленном ударе прорубал шлем, кольчугу и другие доспехи.


[Закрыть] доспехи. И очередная волна атакующих отступала от холма.

Уже редело крымское войско. Девлет Гирею донесли: боевое охранение русских, состоящее из трёх тысяч стрельцов, которое располагалось перед рвом и щитами гуляй-города, целиком вырублено, спаслись немногие; ногайцы с Теребердей-мурзой вот-вот подойдут.

В первой схватке верный Теребердей не мог помочь Девлет Гирею, он ждал главные силы степи у Москвы, в нескольких десятках вёрст от её пригородов, перехватив дороги, речные перевозы и перелазы. Но теперь главное дело происходило здесь, на поле у речки Рожай. Всё решалось у Молодей. И судьба Москвы и её жителей, и царёва судьба. Михайло Воротынский, на этот раз отбросив осторожность и долгий расчёт, навязал Девлет Гирею битву там, где его и поджидал. Догнал, настиг и вцепился в горло. Девлет Гирей всё ещё был уверен, что у него достанет сил, чтобы стряхнуть с себя этого волкодава и утопить в его собственной крови, раз он оказался таким упорным и принял бой на поражение, бой, который по всем признакам разрастался в большую битву.

Поле утихло только к вечеру. Воины Девлет Гирея возвращались в свой стан усталые, злые, в изрубленных доспехах, в своей и русской крови. Спотыкались лохматые кони, их нужно было заменить, некоторых придётся забить и мясо порубить в котлы. Прошедший день не принёс степи ни удачи, ни добычи. Более того, он принёс сомнения. Удастся ли вообще дойти до Москвы? Русские тверды и искусны в бою. Они изобретательны, подвижны, быстро меняют направление ударов и умело отходят, когда что-то в их задуманном манёвре идёт не так. А этот, казавшийся смешным и нелепым – дунь, и разлетится, исчезнет – деревянный город на арбах… Всё это удручало.

Всю ночь в ставке Девлет Гирея планировали завтрашнюю атаку. Считали убитых и раненых, проводили перегруппировку и подводили свежие сотни, не успевшие побывать в деле в первый день. Сил у хана было ещё достаточно. По-прежнему его войско многократно превосходило русские полки. Нужно было лишь пробить брешь в подвижной стене хотя бы на одном участке, ворваться в гуляй-город, сойтись с русскими в ближнем бою, а уж там можно будет посылать под московские копья и клинки новые и новые сотни и тысячи, и у русских просто не найдётся столько копий и клинков.

Думали думу и в русском стане. Тяжёлую думу, какой прежде не бывало. В гуляй-городе закончились съестные припасы, не хватало воды. Тылы остались под Серпуховом. Татарские чамбулы рыскали по окрестностям, не давали подтянуть обозы поближе к гуляй-городу. Хороша была задумка воеводы Воротынского укрыться за дубовыми щитами и частоколами и бить наступающего противника из укрытия, засыпать его картечью и стрелами. Куда меньше потерь в полках в таком бою, а противник выкашивается рядами, но и такая тактика не без изъяна. Умирали от потери крови и жажды раненые. От сильной жары тела с открытыми ранами уже начали смердеть. Ещё день, и воины начнут сходить с ума от трупного запаха и изнеможения. Воротынский приказал закапывать убитых. Лошадей забивали, их мясо варили в котлах. Рыли колодцы.

Следующий день прошёл в приготовлениях к решающей битве. И та и другая сторона не решалась на какие-либо действия, которые могли бы повлиять на исход противостояния. Девлет Гирей не уводил войско, не соблазнялся близостью Москвы и лёгкой добычей. Той цели, с которой он пришёл сюда, можно было достичь только уничтожением русских сил. В противном случае они снова ударят по обозам и арьергардам и будут это делать до тех пор, пока не истощат силы степи. Волкодав теперь просто так не расцепит своих клыков. Слишком глубоко он их вонзил. Слишком почувствовал свою силу. Надо проломить стену, сломить дух русских воинов и навсегда оставить князя Воротынского с его полками здесь, на этом холме, раз он ему так полюбился…

2 августа русские воины поделили остатки продовольствия и изготовились. Воеводы придумали новый план, но сперва надо было выдержать первый приступ, отбить первую волну атакующих, с которой хлынут на гуляй-город лучшие воины, собранные крымским царём для этого похода. Если атаку не суждено будет отбить и если не удастся вырубить в этой схватке элиту крымцев, то вторая часть плана отпадает сама собой.

Татарский вал на этот раз напоминал цунами, и он обрушился на стены гуляй-города с такой сокрушающей силой и яростью, что в первые минуты приступа казалось, что картечь пищалей, пуды пороха и свинца больших чугунных пушек не производят никакого действия. Огонь русских только ярил атакующих. Крымцы лезли вперёд по телам убитых своих воинов, хватались голыми руками за щиты, пытались перелезть через частоколы, силились расшатать и раздвинуть деревянные стены. Но со стороны обороняющихся их встречала такая же ярость и воля удержаться, выстоять и на этот раз. «Ребята! Не робеть! – кричали воеводы. – Не возьмёшь! Дайте им огня! Бей, убивай!» И очередной залп кромсал степь. Летели в стороны обломки клинков, копий, лохматые шапки и конские головы. «Бей! Убивай! Братцы-казаки, не выдай!» – ревели сотни глоток.

Отстояли стены и на этот раз. Выдержали натиск, хоть и казалось порой, что пришёл край силам и терпению. Но выстояли. Вытерпели. Преодолели и неприятеля, и себя самих.

На третий день русские предприняли неожиданный манёвр. Воротынский с основными силами решил ударить в тыл татарам. Для этого он вывел из гуляй-города основные силы и по разведанным тайным тропам зашёл с северной стороны, выждал удобный момент и ударил. Атаки с этой стороны Девлет Гирей не ждал. Минувшие дни ничего кроме потерь убитыми, ранеными и пленными ему не принесли. Русские во время одной из схваток сбили с коня, скрутили и уволокли в свой деревянный город Дивей-мурзу. Дивей-мурза – правая рука хана. И в Бахчисарае, и в походе он был всегда рядом. С ним планировались многие главные сражения, в том числе и этот поход. Без правой руки как держать клинок? Когда Девлет Гирею донесли о пленении русскими его зятя и лучшего его полководца Дивей-мурзы, он почувствовал, как Москва стала дальше, путь до главного русского города, где его ждали трон Ивана и слава великого хана Золотой Орды, – этот путь, который можно было преодолеть за один переход, вдруг стал длиннее на многие сотни вёрст, а конец его по-прежнему не виден. Уж он-то, великий воин, хорошо усвоил науку войны: выносливость коней в походе не самое главное, вёрсты сокращают твёрдость клинка и воля повелителя. Русские своим упорством хотят притупить их клинки и поколебать волю его, великого хана, повелителя, царя. Без Дивей-мурзы ему счастья и удачи в этом походе не видать. Как же Аллах попустил такое?! Дивей-мурза с немногими телохранителями выехал к русскому стану, к эту проклятому «гуляю», созданному, казалось, не людьми, а шайтанами, живущими в русских лесах и болотах. И шайтаны выскочили из «гуляя», убили телохранителей и скрутили Дивей-мурзу, уволокли его за свои деревянные щиты.

А русские между тем рисковали всем. Своими жизнями. После нескольких дней упорных боёв, в ходе которых степь уже понесла огромные потери, в случае разгрома войска князя Воротынского никого из его воинов не пощадят, даже пленных. Сдерут с плеч кольчуги и панцири, поставят на колени и будут рубить головы, похваляясь друг перед другом своей удалью. Второе, о чём болела душа русского войска: падут они здесь, на речке Рожайке, не удержат татар на этом рубеже, и уже завтра они будут в Москве, а там изгоном пойдут по всей русской земле.

Когда Воротынский скрытно покинул лагерь с основными силами, на воеводу Хворостинина и оставшийся гарнизон легла тройная нагрузка: с прежней твёрдостью стоять на холме, удерживать гуляй-город и, если последует атака, удерживать стены с тем же упорством, как если бы за ними стоял и Большой полк. Но и это было ещё не всё. В нужный момент Хворостинин должен был сделать вылазку за стены, ударить на основные силы Девлет Гирея и тем самым отвлечь его от начавшейся атаки Большого полка, который уже шёл по тылам и неминуемо приближался к татарскому стану с тыла.

Остался в гуляй-городе и Ермак со своими казаками. На рассвете надели чистое, помолились, изготовились. В лагере после ухода воеводы Воротынского с Большим полком стало почти пусто. Ушёл с полком Воротынского и атаман Михайло Черкашенин, увёл своих казаков. Стало сиротливо без братнего плеча рядом. Дмитрий Иванович Хворостинин собрал командиров своего полка, распределил обязанности на предстоящий день. А день ожидался трудный.

Собрал своих товарищей и Ермак. И всем посмотрел в глаза. Вот Матвей Мещеряк, самый, пожалуй, надёжный. Сколько бед с ним довелось перебедовать, сколько трофеев взять! Вот Черкас Александров, совсем юный, но твёрд в бою и мудр, когда надо было решить, казалось, неразрешимое. Тоже не отвёл глаз. И этот тоже умрёт рядом с атаманом, если придёт последний час. Вот есаул Чуб, Ермилко Ивашкин, Фемка, Крень с разорванным ухом, которое уже заживало кое-как, вот другие казаки. Вот Данила Зубец, в изрубленной кольчуге, исподняя рубаха вся в присохшей крови, своей или чужой, не разобрать, ему и переодеться-то оказалось не во что. Сказал: «Выживу, батько, в казаки меня верстай. Не подведу». Что ж, и этот, пожалуй, не подведёт. Вот будто выхваченный из огня, только-только выкованный для битвы молодой казак Митря на чужом коне. Видно, своего потерял, а этого где-то в поле поймал. Напоминал он Ермаку его молодость, и после каждой схватки атаман радовался, видя Митрю живым. Некоторые то ли не выдерживали его тяжёлого взгляда, то ли не верили, что одолеют эту силу, стоящую за щитами, и вырвутся отсюда на свободу. Сказал напоследок, что после боя всем собираться под своими стягами. Он, атаман, не просто обещал им надежду, а вручал её каждому, как ратище[18]18
  Ратище – пика, копьё, рогатина.


[Закрыть] или саблю.

Вскоре татары пошли на приступ. Они кидались на стены, висли гроздьями на дубовых щитах, силясь повалить их, закидывали через них лёгкие метательные копья, метили в щели из луков. Но хворостининцы рубили нападавших по рукам и головам топорами и саблями, сбрасывали со щитов длинными крючьями и копьями, добивали на земле.

Манёвр Большого полка между тем затягивался, и были моменты, когда воевода Хворостинин и командиры начинали сомневаться в том, что их задумка закончится удачей, что князю Воротынскому с казаками Михайлы Черкашенина и воеводами удастся занять удобную позицию в тылу татар, а не быть разбиту на пути к исходному рубежу. Пережили защитники гуляй-города и мгновения, когда им казалось, что атакующие поняли, что их за стенами мало, что их план раскрыт, и потому штурмующие исполнены особой ярости и решимости проломить наконец проход в стене, чтобы дать возможность ворваться в городок своей коннице, которая и докончит начатое дело. Но проходили и эти минуты. Рубка у стен продолжалась. Сил, казалось, ни у оборонявшихся, ни у атакующих не убывало.

Наконец от Воротынского прибыл гонец, который передал приказ князя: пора.

Полк Хворостинина построился для вылазки. На коней садились даже легкораненые. Изготовились. Князь подал команду, стрельцы быстро откатили телеги, и в стене, до этой минуты казавшейся неприступно-каменной, образовался довольно широкий проход. В него и устремился хворостининский полк и начал быстро и правильно, как на смотру, растекаться по полю. Предстояла атака. Дело непростое.

Ермак, как всегда, по привычке перед боем вглядывался в лица своих казаков. Даже опытные рубаки и хладнокровные есаулы были бледны и сосредоточенны. Они тоже оглядывались на своих товарищей, чтобы чувствовать плечом братнее плечо. Но не увидел ни одного, кто бы нуждался в слове или хотя бы в жесте поддержки, пусть хотя бы в молчаливом кивке головы. Все были готовы умереть и встречали наступающий час с молчаливым согласием: чему начертано произойти, того не миновать, но за общее дело постоим.

Вот построились. Вот командиры и есаулы подровняли фланги. Вот потянули из ножен клинки, выровняли копья и ратища. Вздыбилось небольшое войско князя Хворостинина Дмитрия Ивановича. Наступала для него Пасха, день таинственного и непреложного Воскресения. В нём, в этом светлом Воскресении, нуждалась больше душа войска, но не тело его. Тело войска было уже наполовину мертво. Но пока никто, ни одна частичка войска, ни один из обречённых не знал, не ведал этого. Хотя каждого беспокоила дума, что именно в этой схватке он может быть смертельно ранен, что судьба именно теперь положит ему схватиться с более сильным и удачливым противником, что падёт от пущенной стрелы или брошенного копья его верный товарищ или споткнётся конь… Но каждый подавлял в себе эти мысли, как будто они были чужими. На этот раз из гуляй-города выходили и немцы. Отряд наёмников был небольшим, но дисциплинированным и легко управляемым. Командовал немцами некто Францбах. На этот раз он выстроил своё небольшое войско плотной фалангой. Закованные в тяжёлые панцири копейщики – впереди.

Крымчаки наблюдали за манёвром Хворостинина с хладнокровием. Что сделает им, ещё многочисленным и полным сил, этот полк? Хан взмахнёт рукой, подадут сигнал для атаки боевые тулумбасы[19]19
  Тулумбас – боевой ударный инструмент, среднее между литаврами и барабаном. Применялся в турецких, татарских, иранских, русских войсках для подачи различных сигналов.


[Закрыть], и разметает степь эту горстку русских одним лишь авангардом, разнесёт на копьях остатки тел опричников, земских помещиков, их холопов и казаков – пусть доклёвывают голодные вороны. И тогда только останется сбить в табун их лошадей и угнать в обоз вместе с притороченными к сёдлам трофеями – оружием, бронями, воинским снаряжением и всем тем, что найдётся при убитых и в обозе.

Девлет Гирей в эти дни потерял много царевичей и знатных мурз. Столько родни он не терял ни в одном из походов. Слишком кровавой оказалась эта война. Русские оказались не так податливы. Вначале лазутчики донесли ему, что московский князь (он не мог называть его даже в мыслях царём) бежал куда-то на север, то ли в Ростов, то ли в Вологду, вместе с казной и боярами, бросив Москву на произвол судьбы. И это после разгрома и пожара прошлым летом могло означать, что нож, переданный ему послами, лежит у него под рукой. Сообщали лазутчики и о том, что главное Иваново войско находится на западе, занятое войной в Ливонии, а здесь незначительные силы, собранные, как говорят русские, с бору по сосенке. И, по всем расчётам, они не способны противостоять ему, крымскому царю, а уже завтра, когда он опрокинет московский трон, – повелителю воссозданной Золотой Орды. Но почему эти незначительные силы вот уже три дня бьются с его тысячами у холма и не умирают? А он, царь, вынужден смотреть, как один за другим гибнут его сыновья и родичи? И какое ещё испытание Всевышний приготовил ему, если всё же придётся здесь стоять до утра? Почему он, воин воинов, не может прочитать дальнейший ход битвы? Иван непрост. И вовсе не труслив, как ему доносили. Нет, московский Иван не бежал, якобы более всего дорожа казной, в чём льстиво убеждали его лазутчики. Только что к нему привели русского, которого перехватил один из ногайских чамбулов, у него обнаружили грамоту, предназначенную воеводе Воротынскому, и в той грамоте говорится, что царское войско на подходе к Серпухову и ему, Воротынскому, следует лишь ещё немного продержаться и ударить всей силой в тот час, когда подойдут главные силы. Значит, московский князь его обвёл вокруг пальца. Обскакал. А ведь его скакун вначале казался ишаком. Как же так, его, великого хана Девлета из древнего рода Гиреев, воина, перед которым все трепещут и падают ниц, обскакали на ишаке…