Читать книгу "Просто так"

Когда чёрная дуга исчезает на западе и разноцветные прохладные небесные полосы остужают камни, они надевают телогрейки и идут к ручью за водой. Там собираются люди с других развалин: старые, молодые, мужчины, женщины, сумасшедшие. Все молчали, но уже несколько дней не дрались, с тех пор как победили гигантского паука.

Пауки глупые, они высасывают только тех, кто попадает им в сети – людей, щук, зелёных камнеедов. Попался ему ручей, трепыхается, а он и рад. День приходят люди, второй – нет ручья, тогда пошли они по его следам в гору, а там паук, раздутый от воды, пузо от земли оторвать не может. Тогда люди перебили камнями пауку все лапы до лоскутков, до ниточек, а сеть разрезали.

В полдень, когда все сидят в своих развалинах, от холода прижимаясь друг к другу и любуясь разноцветным небом, приходит ветер. Он единственный, кроме бога, кто ещё разговаривает. Ветер рассказывает новости: кто заболел, кого убили, кто умер так. Интересно слушать.

А бог появляется под вечер, специально перед страшной чернотой. Бог рассказывает, как когда-то он хорошо всё устроил: солнце было тёплым и жёлтым, в развалинах текли ручьи, холодные и горячие, у всех было много телогреек без дырок, можно было, лишь протянув руку, взять себе любую щуку и люди разговаривали друг с другом; но потом захотели много знаний. Теперь люди знают и поэтому молчат.

И двое молчали. Знали, что пока один продолжает слушать, второй незаметно зайдёт богу за спину и стукнет по голове камнем. Бог упадёт, из разбитой головы будет литься красная кровь. За ночь бог исчезает: может быть, съедают щуки, может, ещё что.

Однажды было особенно много новостей от ветра, один из двоих совсем озяб и заболел. Душной чёрной ночью его бил озноб, холодным днём он бредил от жара, а потом умер. Ветер разнёс эту весть по развалинам. Второй завалил мёртвого камнями и остался один. У него теперь две телогрейки и одному легче молчать, но кто теперь убьёт бога, пока он будет слушать? Придётся сойти с ума или идти к другим людям, что одно и то же.

Долгота дня

Всё начинается в апреле, с рассветов, прозрачных, как глаза возлюбленной и ветреных, как её мысли.

В мае из школьной истории вспоминаешь полководца А. Суворова, который спал 6 часов в сутки и перешёл Альпы. Радуешься, что родные болота тебе милее импортных гор.

В июне-июле понимаешь, что А. Суворов – старый хрыч, который только и делал, что дрых. Научаешься дремать сидя, стоя, во время работы и еды. Роняешь беспочвенные надежды в сердце соседки по лестничной площадке, подержанной лахудре, кратковременно переспав с ней в лифте. В общем, спишь везде, исключая речку и лес. Сны не снятся совсем, потому что им некогда.

К осени всё, вроде, успокаивается, но происходит потеря реальности. Вот стоишь, смотришь на воду или дерево и, конечно, оттаиваешь душою, сбрасываешь кожуру, морально обнажаешься – глядь, а это вовсе и не дерево, оказывается, а начальник, к тому же ещё и дама. Дамы почему-то не приветствуют именно моральных обнажений и не практикуют их никогда, не говоря уже о начальниках. Мне ставится в вину нарушение правил капиталистического общежития, дресс-кода, а пуще всего то, что мне наплевать. Кусками возвращаются сны: мешки картошки, уходящие за горизонт, дробно отбивая шаг, сменяются прелестной женской головкой с распущенными волосами, но без лица, та – буровой установкой УБВ-600 в рабочем состоянии.

В октябре сны становятся широкоэкранными, полноформатными и даже с продолжением, но сплошь – кошмары, потому что пришла новая беда, пострашнее всех остальных. Скоро зима. Что будет, когда всего этого не будет, и что делать тогда? Пить водку, сойти с ума, жениться на соседке-лахудре или всё это вместе, чтобы уж точно проняло? Нет ответа. Который год ответа нету, а я всё надеюсь.

– – —

Рыбы почти так же непонятны, как женщины. Чего, вроде, проще – пошёл в магазин, там стеклянные витрины. На витринах женщины, то есть рыбы – голенькие, без чешуи и даже кусочками. Нет ведь, едешь в темноту, холод, ветер, дождь и слякоть.

Потому что главное – тайна, окружающая женщин, то есть рыб: живая вода, в которой отражается прозрачное до бесстыдства небо, строгие морщинистые старухи-вётлы на страже по берегам и, конечно, та, золотая рыбка, то есть женщина, поймав которую, будешь бесконечно выполнять все её желания.

Одна моя знакомая цитирует диссидентов, с другой стороны, имеет идеальную попку. Есть, говорят, среди женщин 2—3 красивых, добрых и умных сразу, но я как раз с ними не знаком. Соседка-лахудра, после 20 лет таинственного молчания и чудных взглядов из-под бровей, этой весной вдруг говорит: «После вас остаются катышки. Я уже два раза убирала!» А ведь могли бы иметь с ней детей, растить, например, дочку, внешне похожей на папу, а… Нет, необязательно дочку, так бы жили, в молчании и согласии.

По словам соседки, я всегда езжу куда-то по утрам, в подмётки сапог мне забивается грязь, которая потом высыхает, этакими колбасками остаётся на площадке перед лифтом и портит ландшафт. На следующий день я позвонил соседке в дверь в полчетвёртого утра, продемонстрировал тапочки, в которых всегда езжу неизвестно куда и пригласил проинспектировать багажник машины, где в пакете и лежат сапоги с колбасками и катышками. Соседка категорически отказалась.

Мы всё ищем золотую середину. На земле, оказывается, есть места, где круглый год лето. 365 дней подряд солнце и +23. Как долго всё это можно вынести?

Мы всё ищем золотую середину, хотя подозреваем, что она – один из видов крайности, причём такой, что дальше сразу – обрыв. Просто приятней искать там, где теплее и светлее.

– – —

С одной стороны, прошлого в данный момент нет.

С другой – какой бы момент не был дан, ничего, что не являлось бы прошлым, в нём не существует.

Но откуда берётся (накапливается) прошлое в отсутствии чего-либо отличного от него? – Всё дело в операционной системе, паразитирующей на прошлом, которая называется памятью.

Часть памяти, направленная назад, в большей степени отягощена инстинктами, чем осознанием того, что творит – это делает её доступной скорее для оценочных суждений, чем для рационального толкования.

Вторая часть, обращённая вперёд – мечты, прогнозы, проекты, гадание на кофейной гуще – имея позитивистские источники, делает прошлое более пригодным для системной интерпретации.

По мере естественной утилизации первой частью памяти своих подвергшихся негативной оценке составляющих и привнесения наиболее благоупотребительных из второй общее количество прошлого не претерпевает сколь-нибудь значащих колебаний, в то время как качественные его изменения, обычно связанные с так называемым прогрессом, также находясь в полной зависимости от вышеназванного процесса утилизации-привнесения, являются сутью третьей части памяти – назовём её «память вбок» – чья природа, характерные особенности и влияние на прошлое в общеупотребительных терминах анализу не подлежат.

Носки

Подарили носки, целый пакет, пар, наверное, сорок. Зелёные, чёрные, синие, повышенной износостойкости. Вот и думаю теперь – успею сносить или нет.

Скорость износа зависит от отношения количества движения в пространстве к тому же самому во времени. С точки зрения носок, в отличие от женщин, время – не самый абразивный материал. Можно, лёжа на диване, попытаться вычислить коэффициент трения и он будет исчезающе мал. Иное дело пространство, особенно в месте соприкосновения с нижней задней частью носок – им можно шкурить нестроганые доски. Не знаю, как у кого, у меня носки в первую очередь рвутся на пятке.

До речки идти недалеко, около часа. Здесь серо-зелёная вода, серо-сизое небо, серо-коричневые стволы деревьев, серо-жёлтая и серо-бурая трава, серо-чёрная грязь, мягкая, как перина. В черёмуховых ветвях болячки сорочьих гнёзд. Студёно, безмолвно, птиц нет, нет и людей, только серый ветер свистит в ветках деревьев и шуршит травой. Это – пепел майского черёмухового удушения реки, режущего глаза июльского разноцветья лугов, медного звона сентябрьских крон. Глаза слезятся, наверное, от ветра.

Я люблю этот пепел поздней осени. Дома полузаброшенных деревень, старушек в шалях и фуфайках, глядящих тебе вслед, поля и луга в кривых шрамах дорог, близкое небо над ними, негромкий осенний дождь мелкими каплями. Вот эту щемящую, потаённую, ненавязчивую красоту, видимую даже не глазами, а чем-то сродственным ей в твоей душе, только так и проявляемым, для того только и годным.

С другого конца от ног у человека находится голова, которую я за это считаю конечностью, в отличие от рук, являющихся сбоку припёкою. От трения о пространство-время на голове выпадают волосы, появляются морщины, она начинает хуже видеть, слышать и адекватно воспринимать предназначенное тому извне и всё больше обращаться внутрь себя, где, как назло, износу подвергается как раз система, призванная для его контроля, результатом чего и является вышенаписанное.

Дырки

В давние времена любил сыр, легко находил в нём вкус. Главное, чтобы был с дырками. Чем больше в сыре дырок, тем вкуснее. Теперь тот, давний сыр позволить себе не могу, а в том, что могу позволить, радости мало.

Какие ещё помню радости? Прогулы. Дырки в серой массе дня. Когда вместо урока химии идёшь, например, на речку. Помнишь скользкий мартовский воздух, ручей с болтливой водой, наполненный жёлтым солнцем, твой кораблик-щепку в том ручье. А из той, пропущенной химии ничего не помнишь, даже если это была и биология. Нынче труднее позволить себе такие дырки – то нога болит, то на работу надо.

Понимаешь, конечно – чем больше дырок, тем лучше. И всё-таки жуёшь эту серую массу, надеясь на вкус. Время от времени теряя натруженные зубы и надеясь на одну большую дырку в конце. А дырка уходит в туман, кивая на достижения современной стоматологии. А достижения не всякий себе и позволит.

Вот, нужно идти вырывать зуб. Жалко, до стольких дырок вместе с ним добирались, да и не много их осталось-то.

Песенка

Две недели непрерывной канонады и неба в алмазах. Синицы не высыпаются, стали какими-то дёрганными и игнорируют кормушку. Как только стемнеет: ба-бах и ш-ш-ш… Играют мальчики в войну. Мы тоже играли, правда, боезапас у нас был победнее и годочков нам было поменьше.

В окнах горят гирлянды, ёлки, даже цветные панно на весь балкон. На панно чередуются поздравления: С НОВЫМ ГОДОМ, С РОЖДЕСТВОМ, ДЕРЖИТЕСЬ, ПРОРВЁМСЯ, НЕ ДОЖДУТСЯ. Последнее – сомнительно. «Бежит по полю Афанасий, семь на восемь, восемь на семь,

с огромной клизьмою в руках, очень страшно, даже слишком» – без комментариев, действительно страшно. «Бежит по полю санитарка, звать Тамарка: -«Давай мой милый первяжу, сикось-накось, крест на пузе.»» Тамарка велика и стара, как мир. На голове у неё шапка, вроде иерейской камилавки, но белого цвета, с красным крестом, коричневое глухое платье и белый передник. Глаза серые, выпуклые и пьяные, под носом тонкие пшеничные усики, закрученные вверх. Сексуальная. Я ей: «Томка, хошь, куар-код покажу?!» – «Отзынь, охальник!», – отвечает она и одёргивает платье.