Текст книги "Крах тирана"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krah-tirana-91761.jpg)
Автор книги: Шапи Казиев
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 27 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 74
Муса-Гаджи пришел в себя от обрушившегося на него потока воды. Он огляделся – вокруг было темно и сыро. А сверху сквозь решетку пробивались лучи солнца. Потом свет загородили чьи-то тени, и он услышал голоса:
– Думаешь, он еще жив?
– Вроде шевелится.
– Тогда доставай.
Заскрежетала отодвигаемая решетка, и что-то повлекло Мусу-Гаджи вверх. Он был скован цепью, и конец этой цепи уходил наверх, к свету.
Феррахи вытащили из глубокого зиндана полуживого Мусу-Гаджи и бросили на землю перед визирем.
– Если бы умер, ему было бы лучше, – сказал визирь.
Феррахи сняли с Мусы-Гаджи цепи и куда-то его потащили.
В небольшой комнате его положили на каменную скамью, и над ним склонился Сен-Жермен.
– Так вот вы какой, мсье, – улыбался француз. – Эти варвары, называющие себя целителями, чуть не отправили вас на тот свет. Они уверены, что смесью яичного желтка и масла можно вылечить что угодно.
– Где я? – с трудом произнес Муса-Гаджи, начиная ощущать боль, сковавшую его тело.
– Не там, где мы с вами расстались, – сказал Сен-Жермен, открывая свои склянки. – Но теперь я могу гордиться, что строил дворец шаха вместе с таким отважным кавалером. Вот выпейте-ка это.
Сен-Жермен поднес к воспаленным губам Мусы-Гаджи чашку, и он сделал несколько глотков. Жидкость была горьковата, но Муса-Гаджи скоро почувствовал, как умеряет она жар его израненного тела.
– Кстати, куда подевался ваш слон? – полюбопытствовал Сен-Жермен.
– Слон?
Муса-Гаджи начал припоминать, что с ним произошло.
– Впрочем, это не столь важно, – сказал Сен-Жермен, накладывая на раны Мусы-Гаджи свои мази и пластыри. – Важнее то, что его величество Надир-шах велел мне поставить вас на ноги. Но я знаю то, что подействует на вас лучше любого лекарства.
– Что? – спросил Муса-Гаджи.
– Та девушка, ради которой вы так благородно, так по-рыцарски решили отдать жизнь…
– Что с ней? – перебил его встревоженный Муса-Гаджи.
– Она жива. И я предполагаю, что она спаслась.
– Спаслась, – облегченно повторил Муса-Гаджи.
– Скорее всего, это именно так, – кивал Сен-Жермен. – Но представьте, мсье, даже если она уже в безопасности… Представьте, каково этой нежной, любящей душе сознавать, что теперь опасность нависла над вами.
– Я сделал то, что должен был сделать, – ответил Муса-Гаджи.
– Это весьма похвально, мсье, – говорил Сен-Жермен, продолжая свои манипуляции. – И даже чрезвычайно романтично. Наши сочинители отдали бы душу за такой сюжет. И я крайне сожалею, что у столь возвышенной истории может оказаться столь же печальный конец.
– На все воля Аллаха, – ответил Муса-Гаджи, не все понимавший, что горил француз, но уяснивший главное – его Фируза жива и в безопасности.
– Вполне возможно, что такова воля господа, – согласился Сен-Жермен. – Но великий Надир-шах имеет на этот счет свое царственное мнение.
– Что ему от меня нужно? – спросил Муса-Гаджи.
– Пока не знаю, – пожал плечами Сен-Жермен. – Но в одном я не сомневаюсь: он приказал мне вылечить вас.
– Зачем?
– Чтобы убить.
– Чего же он ждет? – спросил Муса-Гаджи. – Он мог давно это сделать.
– Он делал это так часто, что отсечение головы или сдирание кожи уже не производит на него должного впечатления, – рассуждал Сен-Жермен. – Для разнообразия он велел уничтожить вас морально, то есть раздавить все ваши похвальные качества – гордость, смелость, благородство… Он превратит вас в ничтожество, а затем, когда предъявит даме вашего сердца то, что от вас останется, вы и сами не захотите жить.
– Этого никогда не будет, – твердо сказал Муса-Гаджи.
– Хотелось бы в это верить, – улыбался Сен-Жермен. – Но следует быть готовым ко всему, когда вступаешь в единоборство с великими мира сего. Надир-шах жесток, но он велик. И вставать у него на пути – чистое безумие.
– Шах сам – безумец, – произнес Муса-Гаджи. – Он возомнил себя владыкой мира.
– Более того, – добавил Сен-Жермен, – шах убежден, что достоин величия и почестей не меньше вашего пророка.
– Аллах покарает его, – ответил Муса-Гаджи. – Удивляюсь, что это еще не случилось.
– Пути господни неисповедимы, – развел руками Сен-Жермен. – Кто знает, какие у него планы насчет шаха. Вполне вероятно, что не менее впечатляющие, чем планы его величества насчет вас, мсье.
– Ему не удастся сломать меня, – сказал Муса-Гаджи. – Легче просто меня убить.
– Так значит, даму вашего сердца зовут Фируза? – спросил Сен-Жермен, решив переменить тему.
– Откуда вы знаете?
– В бреду вы часто называли это имя, – объяснил Сен-Жермен, заканчивая свои процедуры.
– Сколько прошло времени? – спросил Муса-Гаджи.
– Около двух недель, – сообщил Сен-Жермен. – В тюрьме время тянется медленно, но в вашем состоянии оно могло составить лишь несколько мгновений.
– А что нужно вам? Зачем вы меня лечите?
– О, я стал у шаха большим знатоком драгоценностей, – сказал Сен-Жермен. – Одну я нашел ему в Индии – лучший бриллиант мира, теперь он хочет вернуть другую, чтобы его гарем блистал так же, как его корона.
– Он ее не получит, – сказал Муса-Гаджи.
– Как знать, – вздохнул Сен-Жермен, – как знать… Но в том, что шах перевернет Дагестан вверх дном, можете не сомневаться.
– Это мы еще посмотрим, – через силу улыбнулся Муса-Гаджи.
– Ну что ж, бесстрашный мсье, – сказал Сен-Жермен, взмахнув своей шляпой. – Теперь я вынужден откланяться и оставить вас наедине с вашей судьбой.
Поле того, как Сен-Жермен ушел, Мусу-Гаджи долго никто не беспокоил. Он попытался встать, но оказалось, что ноги его в кандалах и прикованы к каменной скамье, на которой он лежал. Сквозь маленькое зарешеченное окно высоко в стене пробивались солнечные лучи и доносились крики командиров, муштровавших в цитадели гвардию шаха.
И все же Муса-Гаджи чувствовал огромное облегчение. Не столько потому, что боль от ран немного притупилась, сколько от сознания, что ему удалось спасти свою любимую. С мыслями о Фирузе Муса-Гаджи и забылся тревожным сном.
Вечером его разбудили чьи-то голоса. Муса-Гаджи открыл глаза и в свете факела увидел, что вокруг суетятся какие-то мрачные люди в кожаных фартуках.
Это были шахские феррахи, явившиеся со своими ужасными инструментами во главе с главным палачом – насакчи. Затем появился и первый визирь. Он потеребил свою длинную бороду и спросил:
– Где та девушка?
Муса-Гаджи молча отвернулся.
– Жалкий вор, отвечай, когда я тебя спрашиваю!
– Вор – тот, кто украл, а не тот, кто вернул украденное, – ответил Муса-Гаджи.
– Так ты еще смеешь рассуждать? – гневался визирь. – Ну-ка, научите его почтению!
И феррахи принялись за свое кровавое дело. Сначала они били Мусу-Гаджи палками по ногам. Когда ступни его были разбиты в кровь, а Муса-Гаджи не проронил ни слова, визирь велел растянуть его на дыбе и бить воловьими кнутами с медными гвоздями на конце.
– Я сдеру с тебя шкуру, – обещал визирь, прикрываясь от брызгавшей крови. – У нас и не такие молчуны начинали петь соловьями.
Муса-Гаджи обернулся к визирю и плюнул в него кровавой слюной.
– Говори, негодяй! – орал визирь, утираясь рукавом халата. – Пока я не вырвал твой язык!
Но Муса-Гаджи не собирался ничего говорить, он думал лишь о том, как не застонать под впивавшимися в него кнутами.
– Это только начало, – грозил визирь, подавая знак главному палачу. – Он предпочитает помучиться. Похоже, это освежает ему память.
Насакчи надел на руку скребницу, похожую на ту, которой чистят лошадей, но эта была утыкана острыми шипами. Феррахи подхватили истекавшего кровью Мусу-Гаджи, и насакчи прошелся скребницей по его спине.
У Мусы-Гаджи помутилось в глазах, и он потерял сознание.
Когда его обдали холодной водой и он снова открыл глаза, перед ним стоял сам Надир-шах. Он оглядел запачканные кровью стены и усмехнулся:
– Какой чудесный цвет! Он напоминает рубины моей короны.
– Молчит, как каменный, – оправдывался визирь.
Надир-шах вгляделся в Мусу-Гаджи и произнес:
– Это ничтожество надеется умереть мучеником. Но мы не окажем ему такой чести.
– Надир, – с трудом прошептал Муса-Гаджи. – Ты был рабом, рабом и остался. И вся твоя армия, все пушки, все твое золото – ничто перед свободными людьми. Одумайся и убирайся в свою Персию!
– Этот кусок мяса, годный лишь на обед голодным псам, решил учить владыку мира! – расхохотался Надир-шах. – Но если он выживет, я приглашу его на свадьбу. Он будет у меня самым почетным гостем. Пусть увидит мою свадьбу с Фирузой, которую я сыграю на руинах его свободного Дагестана.
– Ты ничего не понял, – сказал Муса-Гаджи, напрягая последние силы. – У нас не отдают свободных девушек за презренных рабов. Даже если они носят короны и называют себя повелителями вселенной.
Ошеломленный крепостью духа человека, находящегося на волосок от смерти, Надир-шах не сразу нашелся что ответить. А шахский визирь и палачи в ужасе закрыли руками глаза и уши, стараясь показать, что они ничего не видели и не слышали. Стать свидетелем такой неслыханной дерзости, такого оскорбления священной особы означало подписать себе смертный приговор.
Придя в себя, Надир-шах вырвал у ферраха кнут и в бешенстве обрушил его на Мусу-Гаджи.
– Рабство будет клеймом, которое я выжгу на Дагестане, – ревел Надир-шах. – И на каждом из тех, кто не признает моей власти!
Но Муса-Гаджи его уже не слышал. Он не чувствовал боли. Он лишь видел светлый лик прекрасной Фирузы, которая улыбалась ему из темноты.
Мусу-Гаджи вновь и вновь окатывали холодной водой, и феррахи не переставали упражняться в своем кровавом ремесле. Но все их усилия оказались тщетны. Убедившись, что душа Мусы-Гаджи вот-вот покинет его изувеченное тело, визирь велел феррахам убираться. А Мусу-Гаджи снова поручил стараниям Сен-Жермена.
Француз не верил, что Мусу-Гаджи можно вернуть к жизни, но оказалось, что он все еще жив.
Глава 75
Близился час выступления армии Надир-шаха, задумавшего навсегда покорить или вовсе уничтожить горцев. Уже собрались в назначенных местах все полки. Неясным оставалось лишь одно – кто поведет правое крыло армии?
Лазутчики, которых во множестве посылали в горы, почти не возвращались. А те, кто приходил обратно, доносили не о выведанных дорогах, а о том, что горцы повсюду готовятся к сражениям.
Шахман ссылался на то, что лишь слышал об удобных проходах, но сам там не был, поэтому не мог сказать, пройдут ли там артиллерия и большие обозы. Не мог он точно назвать и число горцев, готовых сражаться с Надиром. Их было меньше, чем воинов у Надира, но в горах количество не всегда имело решающее значение, о чем свидетельствовала печальная судьба брата Надир-шаха.
Шахман, даже если бы знал дороги, не стал бы об этом говорить. Что там случится в горах – одному Аллаху известно, а прослыть предателем, который привел на родную землю безжалостного врага, ему вовсе не хотелось. Он был не прочь воспользоваться плодами победы Надир-шаха или приписать себе тайную деятельность, приведшую к его поражению. Но и то, и другое требовало его участия. И Шахман вспомнил про схваченного каджарами Мусу-Гаджи. Он не совсем понимал, что там случилось в гареме, но в том, что Муса-Гаджи знает в Аварии каждую тропинку, Шахман не сомневался. Не сомневался он и в том, что Муса-Гаджи скорее умрет, чем станет проводником вражеских войск, но все же рассказал визирю о возможном проводнике.
Визирь в ответ лишь криво усмехнулся, вспомнив, что творили феррахи с горцем и что из этого получилось. А вернее – не получилось.
После встречи с Ширали, выдававшим себя за нищего слепца, Калушкин попытался вызнать при дворе, что произошло с Мусой-Гаджи. То, что он узнал, Калушкина ужаснуло. А кроме того, сильно встревожило: ведь он вел с Мусой-Гаджи предосудительные разговоры о возможном союзе России с горцами против Надир-шаха. И если бы при шахском дворе об этом стало известно, а мало ли чего человек не скажет под изощренными пытками, то служебные интересы Калушкина могли сильно пострадать. Да и сам он уже не мог бы чувствовать себя в безопасности.
– Любовь! – чертыхался про себя Калушкин. – А вон каким боком все обернулось! Вызволить бы этого абрека, да как? Тут и дружок его со своим маскарадом вряд ли поможет. А попробовать все же стоит.
Услышав, что лекарем к Мусе-Гаджи приставлен Сен-Жермен, Калушкин решил начать с француза. Тот говорил о Мусе-Гаджи охотно, но все больше в романтических тонах, для усиления чего приводил ужасные сцены пыток, которые выдержал благородный горец. Калушкин весь извелся, пока дождался от Сен-Жермена сожаления, с которым тот упомянул о трагическом финале любовной драмы.
– Вот и я о том же, – вклинился в пространные рассуждения француза Калушкин. – Не взяли бы его, так и не мучился бы. А пассии его каково? Слезами, небось, изошла. То ли невеста, то ли вдова – вот уж поистине гримаса фортуны.
– Признаться, мсье, хотел бы я быть на его месте, – вздохнул Сен-Жермен, считавший себя в некотором смысле романтиком.
– И чтобы в зиндане тоже? – сомневался Калушкин. – И чтобы скребницами по шкуре?
– Нет уж, мсье, – ответил Сен-Жермен. – Похищение из гарема и пасторальная любовь под вершинами Кавказских гор – это еще куда ни шло. Но эти палачи со своими крюками… Это же банальное варварство, мсье.
– Да еще как больно, – добавил Калушкин. – Надеюсь, хоть средства ваши волшебные дают ему облегчение.
– Облегчение не отменяет новых пыток, – мрачно произнес Сен-Жермен. – Другой на его месте был бы посговорчивее… А кстати, мсье, я слышал, произрастает в этих местах одно редкое растение… Сок его должен радикально усилить эффект моих ранозаживляющих снадобий.
– На базаре тьму всяких трав продают, – сказал Калушкин.
– Не составите ли мне компанию? – предложил Сен-Жермен.
– Отчего же, – согласился Калушкин, вспомнив о том, что на базаре может оказаться и приятель Мусы-Гаджи. – С превеликим удовольствием.
Ширали употребил все свои способности, чтобы узнать о судьбе друга. Нашел он и харбукца Юсуфа, который готов был ему помочь, хотя и не знал, как это сделать. Но однажды к оружейнику явился шахский придворный – починить перед походом в горы свой дорогой пистолет. И придворный этот оказался весьма словоохотлив. Юсуф убеждал его, что пистолет редкой красоты, работа требуется тонкая, не на один день, а тем временем угощал его вином и старался разговорить. От него оружейник узнал много важного. А затем и Ширали стало известно, что Мусу-Гаджи заключили в зиндан, палачи Надир-шаха пытались у него что-то узнать, но Муса-Гаджи выдержал все пытки и ничего не сказал.
– Главное, что он еще жив, – размышлял Ширали. – Если они его не убили, значит, может найтись способ его спасти.
Через день, когда придворный вернулся за своим пистолетом, Юсуфу стало известно, что шах готов выступить в горы, но не имеет надежного проводника, который бы провел один из двух отрядов в Хунзах короткой дорогой. Он предложил Юсуфу хорошие деньги, если тот сможет взяться за это, но оружейник только деланно сожалел, что никогда не был в тех местах.
Узнав об этом, Ширали спросил харбукца:
– А Муса-Гаджи знает эту дорогу?
– Думаю, что знает, – ответил Юсуф. – Там через Аймакинское ущелье идти надо. Через большое, глубокое ущелье. Но разве Муса-Гаджи им дорогу покажет?
– Покажет, – задумчиво ответил Ширали. – Если она станет дорогой в ад. А так оно и будет, если мы вовремя предупредим кого следует.
Глава 76
Когда Калушкин с Сен-Жерменом явились на базар, Ширали их сразу заметил. Слишком навязчивый нищий обратил на себя внимание Калушкина.
– Так это ты, братец? – узнал его Калушкин, хотя делал вид, что разглядывает бурки.
Калушкин просил торговца достать то одну, то другую бурку, то папаху, висевшую выше всех, чтобы иметь возможность поговорить с Ширали.
– Он жив? – спросил Ширали.
– Жив пока божьей милостью, – тихо ответил Калушкин.
– Выкрасть нельзя?
– Стерегут, что корону шаха, – сказал Калушкин.
– Как же ему помочь? – спрашивал Ширали.
– А вон лекарь его идет, – указал Калушкин на Сен-Жермена, который искал нужное ему растение. – Он-то его, почитай, от смерти и спас.
– Значит, он может говорить с Мусой-Гаджи? – воспрянул духом Ширали.
– Может.
– Я слышал, шах проводника ищет к хунзахцам, – сказал Ширали. – Так пусть Муса-Гаджи покажет дорогу через Аймакинское ущелье. Он знает.
– Чтобы он своих истязателей в горы провел? – удивился Калушкин. – Чтобы шах весь Дагестан к рукам прибрал да еще и девицу вернул, которую вы умыкнули?
– Надо, чтобы показал, – настаивал Ширали. – Вы ему это от меня скажите, а он поймет, что к чему.
– Воля ваша, – согласился Калушкин.
Сен-Жермен так и не нашел то, что искал, зато Калушкин насоветовал ему купить бурку и папаху, объяснив разницу между жаркой Персией и суровыми Кавказскими горами, где днем хоть и тепло бывает, зато ночью без бурки с папахой не обойтись. А что до травы чудодейственной, так она, может, и не выросла еще.
Затем они заглянули домой к Калушкину, где резидент настоял на том, чтобы покупки обмыть. Француз не сразу понял значение этого обычая, но когда сообразил, в чем он заключается, было уже поздно. Калушкин был дипломатом и умел внушать людям то, что требовалось, особенно с помощью хорошего вина.
Сен-Жермен колдовал над Мусой-Гаджи целую неделю, которую шах употребил на подготовку к походу. А накануне выступления сообщил шаху важную новость. Будто в горячечном бреду Муса-Гаджи уговаривал его бежать с ним в горы, в Хунзах, по одной лишь ему известной дороге, через некое Аймакинское ущелье.
Эта новость так обрадовала Надир-шаха, что он велел Сен-Жермену употребить любые средства, чтобы поставить на ноги пленного горца. Пусть даже он пожертвует для этого заветным эликсиром, изготовляемым лишь для самого Надир-шаха.
На следующий день Сен-Жермен вывел Мусу-Гаджи из темницы. Горец не сразу привык к дневному свету, но когда стал что-то различать, то снова увидел перед собой Надир-шаха. Тот восседал на роскошном коне в драгоценном убранстве, а слуги держали над ним балдахин. Золотые доспехи шаха, его знаменитый щит и джика с крупными самоцветами радужно сияли на солнце.
Шах подъехал к Мусе-Гаджи и приподнял кнутовищем его голову:
– Раз уж ты остался жив, то знай, что Азра, которую раньше звали Фирузой, вернулась к своему повелителю.
– Ты лжешь! – не верил Муса-Гаджи.
– Покажите ему мою невесту! – велел шах.
С паланкина, стоявшего неподалеку, откинули занавеси, и из него вышла девушка. Она была в чадре, но, даже не являя своего лица, очень походила на Фирузу.
– Нет! – застонал Муса-Гаджи и хотел броситься к девушке, но его удержали двое дюжих телохранителей шаха.
– Она узнала о ваших страданиях, мсье, и пожертвовала своими чувствами, чтобы спасти вам жизнь, – сказал Сен-Жермен.
– Зачем ты это сделала?! – воскликнул Муса-Гаджи, пытаясь вырваться из лап телохранителей.
– Зачем? – удивленно переспросил Надир-шах. – Она просто пожалела глупца, а ее любовь ко мне смягчила мое сердце.
– Неужели у тебя есть сердце? – спросил Муса-Гаджи.
– Большое, доброе сердце, – кивнул Надир-шах. – Не правда ли, Азра?
Девушка смиренно сложила на груди руки и поклонилась, выражая свое согласие. И тут Муса-Гаджи увидел на руках ее несколько драгоценных колец, но среди них не было колечка, которое подарил Фирузе Муса-Гаджи. Да и то, как девушка кланялась, показалось ему слишком несвойственным для гордой горянки.
– Пусть она сама скажет, что отвергает меня, – сказал Муса-Гаджи.
– Моя невеста не разговаривает с чужими мужчинами, – сказал шах. – Достаточно того, что тебе позволили на нее взглянуть.
Шах подал знак визирю, и тот замахал руками на слуг. Девушка скрылась в паланкине, занавеси опустились, и паланкин унесли во дворец.
– Это не она, – внутренне ликовал Муса-Гаджи. – Но что все это значит? И связано ли это как-нибудь с тем, что передал через француза Ширали?
Ответа на этот вопрос долго ждать не пришлось. Шах сменил милость на гнев и воскликнул:
– Но посмеет ли кто-нибудь думать, что я возьму в жены ту, которой касались чужие руки? Я, владыка мира, привык срывать цветы, которые распускаются только для меня и в ожидании великого счастья не смеют смотреть даже на солнце. Я готов признать, что Азра – редкая красавица, но чужое прикосновение осквернило ее прелесть. Пожалуй, я отдам этому вору его возлюбленную! Пусть забирает ее себе.
Придворные, пораженные благородством повелителя, восторженно зашептались.
– Но ему придется заслужить эту великую милость.
– Что я должен сделать? – спросил Муса-Гаджи, делая вид, что поверил в устроенный шахом маскарад.
– Ее жизнь и ее любовь обойдутся тебе недорого, – ответил шах. – Ты проведешь моих воинов в Хунзах самой короткой дорогой.
– А что, если я откажусь? – спросил Муса-Гаджи.
– Ты не откажешься, если любишь ее, – заверил шах. – У меня много воинов, которые соскучились по женским ласкам.
Муса-Гаджи помолчал, будто раздумывая над предложением шаха, а затем склонил голову и обреченно произнес:
– Я согласен.
– Окажите почет этому герою! – обрадовано приказал Надир-шах. – И окружите заботой его невесту, пока мы не отпразднуем в горах их свадьбу.
Муса-Гаджи, склонив голову в показной покорности, говорил себе:
– На этой кукле пусть женится кто угодно, хоть сам шах. А я женюсь на своей Фирузе. Но сначала заведу каджаров в Аймакинское ущелье, где наши люди встретят их так, что небо зарыдет от ужаса, который обрушится на врага.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?