Читать книгу "Метод 15/33"

Звуки в этой части дома были совершенно иными. Снаружи кипела жизнь – откуда-то издалека доносилось мычание коров, а временами и позвякивание колокольчиков. Кроме этого, кто-то бросил камень в ее высокое треугольное окно, пробив в стекле дыру, в которую временами задувал ветерок, принося с собой запахи травы и навоза. Все это создавало непривычную нагрузку на мои органы чувств, которую лишь усиливали доносящиеся снизу грохот от падающих предметов и проклятья, изрыгаемые нашим перевозбужденным тюремщиком. Зверем, запертым в клетку собственного безумия.

Копы не приедут. Ищи другой выход.

Все же, несмотря на весь этот беспрестанный шум, Дороти, похоже, немного успокоилась после того, как я положила ладонь у ее головы. Она стиснула мои пальцы так крепко, что мне показалось, что я утес, а она сорвавшийся со скал альпинист, ногтями взрывающий борозды в граните. Но я не осмеливалась пошевелиться ни на дюйм, потому что ее дыхание замедлилось и стало глубоким и ровным – подрагивая ресницами и веками, необъяснимым образом она соскользнула в сон. Прежде чем она окончательно уснула, ее большие и влажные синие глаза встретились взглядом с моими. Наши лица разделяло менее фута. В это мгновение Дороти М. Салуччи стала мне другом, лучше которого у меня никогда не было. Я включила Любовь – специально для нее – в надежде, что подобная эмоция побудит меня создать новый план и спасти нас обеих… всех четверых.

Из всех эмоций любовь легче всего выключить, но труднее всего включить. В противовес этому легче всего включить, но труднее всего выключить такие эмоции, как ненависть, раскаяние, вину и, конечно, страх. «Влюбленность» – это совершенно другая история. Вообще-то, влюбленность не следовало бы расценивать как эмоцию. Влюбленность – это нечаянное состояние, порожденное измеряемой химической реакцией и ведущее к зависимости, которую физическое тело стремится постоянно поддерживать. До сих пор я влюблялась всего один раз – в тот день, когда в моем теле затрепетал крохотный комочек жизни. Что же это за день был такой! Он встряхнул меня чувством, замаскировавшимся под эмоцию, прокравшимся в мое сердце и спрятавшимся в его глубине. Я готова на все, что угодно, лишь бы защитить и продлить эту зависимость от Высшей Любви, ворвавшейся в мою жизнь и напрочь лишенной выключателей.

С другой стороны, Обычная Любовь – это определенно эмоция с очень тугим выключателем. Если его включить, она тоже может быть очень даже плодотворной. Таким образом, именно этим переключателем я щелкнула, глядя на спящую Дороти, прижимающуюся влажной щекой к моим уже занемевшим пальцам.

Глава 15
Спецагент Роджер Лиу

Иногда, когда я вспоминаю тот день, меня охватывает желание кого-нибудь задушить. Желательно кого-нибудь поближе. А также бросить кирпич в ближайшее окно. Как это мучительно – быть так близко, но не в состоянии помочь.

Центральная Индиана напоминает северный Нью-Йорк, только рельеф здесь более плоский. Еще более плоский, чем вы можете себе представить. Через интересующий нас город было проложено прямое – в буквальном смысле этого слова – шоссе, возмутительная четырехполосная «трасса» с миллионом светофоров. Такое количество наверняка установили, только чтобы позлить тех, кому приходится проезжать через этот город. Местные же, похоже, чувствовали себя превосходно, лениво переползая от светофора к светофору и полностью останавливаясь на желтый свет. Покрытие этой главной дороги было вылинявшего и вытертого серого цвета, указывающего на миллионы дней, проведенные под палящим солнцем, жарких дней, когда воздух вдали от больших городов наполнен одновременным жужжанием целых армий насекомых. Но в тот день, когда по этой дороге ехали мы, о невыносимой жаре оставалось только мечтать. Нет, это был холодный весенний день. И хотя несносный серый гудрон оставался все таким же вылинявшим и серым, местами на нем виднелись темные пятна от капель срывающегося из темных туч над головой дождя.

Мы тихо, как привидения, прокрались сквозь город, мимо бензозаправок и опустевших парковок семейных хозяйственных магазинчиков и дешевых лавок. Две женщины катили тележки для покупок вдоль дороги, вне поля зрения каких-либо супермаркетов. Мы тихо скользили все дальше, отдавая себе отчет в том, что мы ни в коем случае не должны встревожить кого-нибудь из преступников, возможно, также участвующих в схеме, распутыванием которой мы занимались. Впрочем, наш оранжевый «вольво» сам по себе являлся сиреной, а отсутствие глушителя громогласно объявляло округе о нашем присутствии.

Мы проехали мимо заброшенного здания с пресловутой сторожевой башней «Кентаки Фрайд Чикен». На заколоченных окнах синим спреем было написано «ЭЛЕК». Стрелка указывала вниз, на предположительно расположенный там подземный кабель. Почему надпись «ЭЛЕК» не оранжевая? – подумал я. С учетом стоящей перед нами задачи эта мысль была явно лишней.

Перекрикивая рев полуразваленного «вольво» Сэмми, начальник полиции пытался что-то сказать нам с Лолой. Я наклонился вперед, положив ладонь на край его сиденья.

– Что? – прокричал я.

Я расстегнул ремень, чтобы наклониться еще сильнее, но, даже оказавшись совсем близко, я все равно его не слышал. Рев двигателя сотрясал мои барабанные перепонки с такой силой, как будто я сидел на сцене во время концерта Led Zeppelin.

Начальник полиции отвернулся от дороги и изогнулся, чтобы видеть нас с Лолой. Я отклонился назад, но пристегиваться не стал. Я посмотрел на Лолу, которая лишь сильнее впилась в свои бедра. Мне показалось, что даже кончики ее пальцев посинели.

– Вы уже давно занимаетесь этим делом, агенты? – спросил шеф.

– Э-э, шеф… – произнесла Лола, показывая на дорогу.

Я тоже посмотрел, куда она показывает, потому что я не следил за дорогой.

Я точно не могу сказать, закричал ли я при виде несущегося на нас грузовика. Может, это Лола крикнула что-то о его шокирующе высокой скорости. Я помню, что шеф полиции посмотрел вперед и стремительно повернул руль в попытке уйти от столкновения. Я также помню странные стоп-кадры того, что происходило вслед за этим. Например, я выбросил руку в сторону, чтобы обхватить все еще пристегнутую Лолу. Ее рука сделала то же самое для меня. Заместитель начальника полиции вцепился в свою фуражку, как будто испугавшись налетающего на переднее сиденье урагана. Я также помню, что у меня возник вопрос – почему заместитель не крикнул о том, что на нас мчится потерявший управление грузовик. Но в следующем стоп-кадре я увидел, что он поднимает голову от развернутой у него на коленях карты.

Некоторые люди утверждают, что столкновение проживается в замедленном движении и что звуки рассыпаются, воспринимаясь в виде отдельных нот и напоминая медленно растягиваемые меха аккордеона. Что касается меня, то мои уши пронзила ужасающая боль от сверхзвукового хлопка, который раздался, как только двигатель «вольво» Сэмми врезался в фонарный столб, охранявший подъезд к торговому комплексу. Моя голова ударилась о крышу автомобиля, и меня накрыл мрак. Следующее, что я помню, это Лола, которая ухватила меня подмышки и героически вытаскивает из искореженной машины. Настоящий сюжет для Голливуда, потому что, едва мои пятки коснулись дороги, машину бедняги Сэмми окончательно смял рухнувший на нее столб.

Мы лежали, тяжело дыша, сжимая обеими руками окровавленные головы. Я говорю о себе и Лоле. Начальник полиции и его заместитель, также спасенные Лолой, оставались без сознания. Опираясь на дрожащие руки, я с трудом сел и оглядел поле боя. Начальник полиции лежал на спине у водительской двери. Его плечи были изуродованы и совершенно очевидно вывихнуты, о чем говорило неестественное положение его рук. Его заместитель тоже лежал на дороге, только со стороны пассажирской двери. Его лоб, закрытый глаз, щека и подбородок были рассечены, и кровь из раны заливала все лицо. У него будет жуткий шрам, – подумал я. Фуражка, которую он теребил, лежала в пяти футах от его левой лодыжки, вывернутой в обратную сторону. Жужжание и шорох из рации начальника полиции сообщили мне о том, что любитель пончиков диспетчер Сэмми удалился Бог Знает Куда. Мы были одни.

С учетом того, что начальник полиции и его заместитель были тяжело ранены, их диспетчер был недоступен, а следовательно, совершенно бесполезен, остаток живой силы их полицейского участка уехал на похороны в городок, расположенный в двух с половиной часах езды, а подкрепление, которое я вызвал сразу после того, как мы покинули участок, и которому я сообщил адрес школы «Эпплтри», также могло прибыть лишь через два часа, а то и через три, мне оставался лишь один телефонный звонок.

– Лола, мой телефон, где мой телефон? – спросил я, садясь ровнее.

Последние слова я произнес с закрытыми глазами. Кровь, прилившая к голове, застучала в висках, вынуждая меня замолчать.

– Лола, мой телефон, мой телефон, дай мой телефон.

Я приоткрыл глаза и сощурился, наблюдая за тем, как она ползет к авто. Когда она забралась в разбитую машину, дверцы которой были открыты благодаря ранее приложенным ею усилиям, я подумал, что она появится оттуда, держа мой телефон за антенну, как охотничья собака, несущая хозяину убитую им утку.

Боковым зрением я видел лежащих на земле полицейских. Внутри машины что-то застучало, привлекая к ней мое пристальное внимание. Из-под дымящегося капота показались языки пламени. Это горел двигатель. Тревожные оранжевые языки вытягивались вверх и опадали, вытягивались и опадали. Пылающие пальцы как будто ощупывали израненную кожу автомобиля. Из-под багажника выполз ручеек бензина, постепенно подбираясь все ближе к моей стопе.

– Лола, выходи из машины, скорее! Пожар!

Наверное, она меня не услышала, потому что, вероятно, на самом деле я не кричал. Мне казалось, я нахожусь в одном из снов, когда ты пытаешься кричать во все горло, но неспособен выдавить из себя ни звука.

Я предпринял еще одну попытку:

– Лола! Пожар!

Я, шатаясь, поднялся на подкашивающихся ногах, и в ту же секунду она выскочила из машины, выпрямилась, швырнула мне телефон и бросилась к начальнику полиции и его заместителю, которые были по-прежнему без сознания и лежали слишком близко к двигателю.

Я даже не попытался поймать телефон. Он упал на землю, а я тоже заковылял к шефу полиции и его заместителю. Разделив обязанности с Лолой, я потащил заместителя в направлении, противоположном тому, в котором Лола уже волокла начальника. Я едва успел вытащить его из-под ливня пылающей краски, обрушившегося сверху, когда машина взорвалась.

Покончив с этим, я опустился на землю, завороженно глядя на ревущий ад прямо у меня перед глазами. Безумно беснующийся огонь, казалось, пытался вырваться наружу, как будто его долгие века держали взаперти под капотом «вольво» Сэмми.

Огонь меня всегда гипнотизирует, с тех самых пор, когда отец поджег наш амбар. Мне тогда было всего пять лет. Я отлично помню тот день. Прошла всего неделя после того, как мы купили цыплят. Мама с маленьким братом уехала за покупками, и отец попросил меня сбегать в дом и принести нам обоим по бутылочке холодной пепси. Как бы быстро я ни бежал, сколько бы времени ни понадобилось мне в мои пять лет, чтобы добежать до кухни, распахнуть холодильник, схватить две бутылки и снова выбежать наружу, этого времени оказалось достаточно, чтобы порыв ветра с Больших Озер подхватил сухую траву, которую мой отец сгреб граблями в кучу и поджег, и бросил ее на сухие дощатые стены амбара. Я стоял, беспомощно сжимая горлышки бутылок пепси, как будто пытаясь задушить двух гусей. Стена злобного огня взбегала снизу вверх, взлетая к небу, и, казалось, была абсолютно уверена в правильности избранного направления, не распыляясь на метание по сторонам.

– Зайди в дом, – наверное, закричал мой отец, отчаянно размахивая руками. – Зайди в дом, – наверное, громко повторил он, но я не слышал ничего, кроме шипения красно-оранжевых языков, приковавших меня к месту и вынудивших смотреть на себя. Много лет спустя посреди Индианы я делал то же самое, немигающим взглядом наблюдая за тем, как горит «вольво». Надо мной возникла какая-то тень. Одна из женщин с тележками для покупок – мы обогнали их лишь несколько секунд назад – пыталась прикрыть меня от капель срывающегося дождя.

– Вы ранены? Вы меня слышите? – прошептала она.

Я не слышал ее слов.

– Мой телефон, – произнес я, показывая туда, где он лежал – в десяти футах в стороне от меня.

– Кто?

– Мой телефон. Мой телефон. Прошу вас, подайте мне мой телефон.

Женщина, которой было уже далеко за пятьдесят, с крашеными белокурыми волосами, пережженными перманентом, была одета в домашний халат и тапочки. Она прошаркала ногами в грязных тапочках туда, куда я показывал, наклонилась, как старушка, и пришаркала обратно. Она протянула мне телефон, не сводя изумленного взгляда с пылающей машины.

Из придорожного супермаркета донесся крик, но только как масса накатывающегося звука, который я тут же отключил – либо потому, что мои барабанные перепонки угрожали лопнуть, либо потому, что я должен был сосредоточиться на том звонке, который мне предстояло сделать. Лола сидела, задыхаясь, сжимая пальцами запястье шефа полиции и глядя на свои часы «Санио». По шевелению ее приплюснутого носа и широких ноздрей я понял, что ее беспокоят паузы между ударами сердца.

Я абсолютно уверен, что, совершая этот звонок, я преднамеренно нарушал все законы своей службы. Я абсолютно уверен, что совершал ошибку. Но в тот момент я чувствовал, что у меня нет выбора.

– Бойд, – произнес я, когда он ответил. – Мне все-таки понадобится твоя помощь.

Глава 16
День тридцать третий. Продолжение. Иди

Я знаю, это кажется бесполезным,

Я знаю, что это всегда напрасно.

Джорджия, раз уж все возможно,

Мы все равно будем идти, идти…

Инносенс Мишн. Иди

Дороти… Я сохранила воспоминание о ней, как старый драгоценный полароидный снимок, который всегда ношу в своей сумочке. Фото выцвело от времени, но по-прежнему служит источником сжимающей сердце ностальгии. Я вижу, как Дороти спит. Этим сладким сном она обязана отчасти шоку, отчасти болезни. Ее белокурые локоны поднимаются и опадают с каждым вдохом, с каждым выдохом. Я хотела дышать в такт с ней, чтобы быть такой же спящей красавицей, как и она. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь был рядом, защищая меня от волков и от драконов. Но нет, только прелестная Дороти, моя новая подруга, моя единственная подруга, самая близкая подруга – только она была достойна подобной заботы. Только Дороти заслуживала отдых перед бурей. А я, я была всего лишь оружием.

Как могла она спать? Я понимаю, я действительно это понимаю. Как только я положила свою ладонь на ее подушку, она, вероятнее всего, уступила, сдалась, измученная долгой битвой с бессонницей и лихорадкой. Я должна была ее спасти. Она доверила свою судьбу мне. И мне предстояла работа. И хотя я включила Любовь к Дороти, все остальные переключатели были выключены. Даже досада. Я смирилась с тем, что полиция не приедет, и больше на нее не надеялась. Поэтому я выбросила из головы любые мысли о ней.

Стоны Какашки-Брэда-С-Дыркой-В-Лице послышались снаружи, смещаясь в направлении моего крыла, а также кухни, а также его мертвого обгоревшего брата. Я предположила, что он не заставит себя долго ждать и вскоре вернется к нам. Я также предположила, что на трупе брата он заберет какой-нибудь инструмент или прибор или просто что-нибудь себе на безумную память, после чего войдет в кухню. Там он быстро поймет, что я куда-то звонила, потому что конверт с адресом я оставила под болтающейся трубкой. И, конечно же, он догадается, что это был звонок в полицию. Я считала близнецов очень недалекими людьми, но в настоящий момент имела дело с более сообразительным из них, и недооценивать его не собиралась. У нас со спящей Дороти было от силы четыре минуты на то, чтобы покинуть дом и дойти до фургона.

Я забрала и положила в заплечный колчан Преимущество № 40 – вязальные спицы Дороти – и толкнула их хозяйку, чтобы та просыпалась. Я выдернула из ее волос Преимущество № 41 – невидимку – и подошла к запертой двери. Всего двумя месяцами раньше я крошечной иглой зашивала обритую лапу Джексон Браун, которую она распорола о зазубренный край крыши, охотясь на воркующих там голубей. Так что, поскольку внутри я была хирургом, отпереть примитивный замок на двери камеры Дороти было проще простого. Не сложнее, чем вскрыть тупым концом вилки банку булочек Пиллсбери. Хлоп.

Дверь была открыта. Оставалось только разбудить Дороти. Я вернулась к кровати и наклонилась к ее приподнимающейся голове. Я крепко прижала ладонь, покрытую кровью из своего глаза, к ее сухим потрескавшимся губам и пристально посмотрела в ее теперь испуганные глаза.

– Дороти, не смей открывать рот. Даже не думай о том, чтобы его открыть, если ты хочешь жить. А теперь иди за мной. Поняла?

Колчан за спиной приподнялся вместе с плечом, зазвенев вязальными спицами и ключами.

Дороти кивнула в знак того, что она все поняла.

Я медленно опустила руку, и она отерла мою кровь с губ.

Теперь мы кровные сестры? Это скрепило нашу дружбу?

Прекрати.

Отгони эти нелепые мысли. Иди к фургону.

Честное слово, со стороны можно было подумать, что я ее похитила. Мне пришлось подталкивать ее в спину, держа средний и указательный пальцы на ее позвоночнике, как дуло пистолета. Ее ноги – как тощая, так и распухшая – подкашивались от усталости, и она то и дело оборачивалась, вопросительно глядя на меня тоскливыми щенячьими глазами.

– Отвернись и иди вперед, – повторяла я. – Молчи.

Шаг за шагом мы преодолели порог. Она остановилась, не решаясь начать спуск по лестнице. «Ты уверена? Ты уверена?» – было написано на ее лице. Я сильнее подтолкнула ее своими сложенными пистолетом пальцами. Ее спина была твердой и узловатой, а не мягкой, как следовало бы быть на позднем сроке беременности.

Снаружи было сыро, нам в нос ударил затхлый воздух с запахом плесени, гораздо более резкий, чем в солнечные дни. Этот запах сработал, как нюхательная соль, заставив Дороти встрепенуться. Она вздрогнула и замерла. Я снова ее подтолкнула.

Я не злилась на Дороти. Я вообще почти ничего не чувствовала. Мне просто было необходимо, чтобы она сосредоточилась и ускорила шаг. Сама по себе Дороти совершенно определенно преимуществом не являлась. Но она мгновенно стала моей подругой, а теперь еще и моей подопечной, и между нами установилась молчаливая связь, которую никто не смог бы понять, даже я сама. Так что, хотя я и покрикивала на нее, я все же пару раз похлопала ее по спине и сказала:

– Ну же, давай, будь сильной. У тебя получится.

Так мама сказала папе в тот день, когда он должен был бросить первую лопату земли на гроб тети Линди.

Мы уже были на полпути вниз и приближались к верхней ступеньке последнего лестничного марша. Я схватила Дороти за грязные волосы, чтобы заставить ее остановиться. Опасаясь столкнуться с Брэдом, я напрягла слух. Поверхностное дыхание Дороти шуршащим белым шумом заполнило окружающее пространство. Она дышала, как страдающая воспалением легких старушка. Каждый хриплый вдох давался ей с трудом и клокотал слизью, заполняющей ее грудную клетку. Я сжала ее запястье и ощутила, что ее сердце колотится слишком часто. Я коснулась окровавленной рукой ее лба, и температура чуть не обожгла мне ладонь. Она снова встретилась со мной взглядом, и в этот момент укрепления нашей связи я ответила на ее непроизнесенные вслух слова:

– Я знаю.

Я подсчитала, что в нашем распоряжении около полутора минут, необходимых на то, чтобы спуститься на первый этаж, выйти из здания, пересечь небольшую парковку и войти в лес, прежде чем из двери моего крыла покажется Брэд. Я представляла себе мир снаружи и тропинку, ведущую к фургону, с первого дня в этом жутком месте, несмотря на то, что пришла сюда с завязанными глазами и пакетом на голове. Я сосчитала шаги, запомнила характер земли под ногами, обратила внимание на воздух и запахи и с тех пор беспрестанно проигрывала все это в голове, создавая и закрепляя картинку местности, ее топографических и температурных характеристик. Я мысленно создала маршрут и сотню тысяч раз проделала путь от фургона до здания и обратно. И знаете, что я вам скажу? Не считая того, что белое здание оказалось белой школой, а не белой фермой, я в точности угадала все до единой подробности. Лишнее доказательство того, на что способны ваши чувства, память, предварительная подготовка и уверенность в собственных силах, если вам удастся освободиться от бесполезных опасений и страха. Слушайте. Нюхайте. Пробуйте на вкус. Смотрите. Живите. Оценивайте. В режиме реального времени.

Большинство людей воспринимают лишь один процент цветов в огромной цветовой гамме оттенков. Те единицы, которые способны увидеть больше одного процента, как правило, бывают разочарованы тем, как ограниченно видят действительность остальные. Некоторые также утверждают, что во сне побывали на небесах. Эти немногие счастливчики наделены гиперчувствительностью.

Недавняя статья в «Сайнтифик Американ» напомнила мне о том, как обострилось мое восприятие, когда я оказалась в тюрьме «Эпплтри» – своей Яблоневой тюрьме. Подводя итог исследования по кроссмодальной нейропластичности глухих и слепых людей, опубликованного в «Джорнал оф Нейросайенс», статья утверждает: «Это исследование… служит напоминанием о том, что наш мозг обладает некими скрытыми сверхвозможностями». Если вы не знакомы с кроссмодальной нейропластичностью, я вам коротко поясню, что это способность мозга проводить реструктуризацию тех участков, в которых человек лишен возможности воспринимать окружающий мир. К примеру, «глухие подвергаются чувственной стимуляции, делающей их восприимчивыми к информации, недоступной слышащим людям». Мне очень понравился вступительный параграф статьи из «Джорнал», в котором очень лаконично и, как мне показалось, точно говорилось: «Опыт оказывает влияние на развитие мозга на протяжении всей жизни, но все мозговые системы отличаются друг от друга по степени своей нейропластичности».

Таким образом, я, оказавшись глухой, слепой и лишенной иных возможностей восприятия, заменила их совершенно отличными от привычных всем измерениями чувств и создала модели реальности, до мельчайших деталей совпавшие с миром за стенами моей тюрьмы. Возможно, эмоции – еще один способ восприятия, и их отсутствие способствует обострению слуха, осязания, обоняния, зрения и воображения.

Возможно.

Кто знает.

Не уловив шороха его шагов, мы спустились к подножию лестницы, а затем осторожно вышли наружу. Взглянув налево и направо, я нигде не увидела Брэда и подтолкнула Дороти, и мы начали наискосок пересекать асфальтированную парковку, направляясь к началу тропинки, ведущей к фургону. Мы шли так близко друг к другу, что наши тела практически сливались воедино. Мы представляли собой две горы, соединенные животами, и когда мы подошли к началу тропы, я с благоговейным ужасом покосилась на отбрасываемую нами тень.

Может, мы одна и та же девочка? Или в шестнадцать лет мы все одинаковы? Мы готовы к жизни, но в то же время еще совсем юные. Я должна спасти нас обеих. Нет, всех четверых.

Извлекая из колчана ключи, я наклонилась к уху Дороти. От ее тела шел такой жар, что мне показалось, еще немного, и она загорится. Мое лицо раскраснелось. Я не замечала брызг дождя, пока они не начали охлаждать мою разгоряченную кожу.

– Дороти, иди прямо. Одну минуту. Если сможешь бежать, будет быстрее. Поверь мне, я знаю, что там темно и страшно, но эта тропинка выведет тебя к большому полю с коровами и большой ивой. Под этой ивой стоит фургон. Мы на нем уедем отсюда. У меня есть ключи. Пошли.

Дороти кивнула головой – медленно, как будто опасаясь, что ее стошнит, и сделала один шаг к лесу. Я последовала за ней, приклеившись к ее телу. Наши шаги были синхронизированы, и мы шли так близко друг к другу, как будто наши ноги были связаны, и топот наших сдвоенных шагов несколько заглушил стук двери, захлопнувшейся у нас за спиной.

– О черт, нет! Эй, вы, сейчас же остановитесь! – взвизгнул он, и по его голосу я поняла, что этот мерзавец находится на грани безумия.

Я сунула связку ключей в ладонь Дороти.

– Иди! И сделай то, что я тебе сказала. Одна минута. Беги! Не стой на месте, иди вперед, не останавливайся. На ключе от фургона написано «Шеви». Давай, давай.

Это было последним, что я когда-либо сказала Дороти М. Салуччи.

Я бросилась бежать к Брэду, сжимая в одной руке вязальную спицу, а в другой – стрелу из стойки кровати.