Читать книгу "Ломая тишину"

– Я

Проснулась и несколько секунд лежала неподвижно, уставившись в потолок. Пыталась дышать, но воздух шёл с трудом, словно кто-то тяжёлый сел на грудь и не собирался уходить.

Это случалось редко, но метко – предательство собственного тела. Оргазм, который не просила и не могла контролировать. Наяву я никогда не позволяла себе подобного. Даже коснуться себя лишний раз было страшно и стыдно – внутренний критик тут же брался за работу. Во сне плоть брала своё без разрешения.

Вскочила рывком. Выхватила из шкафа чистую пижаму и бельё. Побежала в уборную и залезла в ванну. Выкрутила кран до предела. Встала под струи настолько горячие, насколько выдерживала кожа, и зажмурилась.

Не помогло.

Стыд не смывается водой. Проверено. Он стоит рядом под душем, прислонившись к кафелю, и ждёт. Наблюдает, пока закончишь отмываться, чтобы высказать всё методично, без пауз и возможности перебить.

Это неправильно. У нормальных людей всё иначе. Им снятся нормальные сны, а мне руки мужчины и собственная мольба, будто нет ни капли достоинства. Будто плевать, кто это, лишь бы он не останавливался.

Стояла под водой и слушала обвинения. Возразить было нечем.

– Почему так? – спросил стыд, меняя тактику. – Где романтика в отношениях? Ты думаешь только о сексе как в порно?

– Я извращенка. Кому нужна грязная извращенка? Никому. Я не могу больше одна. Я устал в этом аду, – прошептала он тихо стене.

Горячий пар оседал на плитке, вода барабанила по плечам. Шёпот утонул в шуме, но слова уже прозвучали. Они обрели плоть.

– Кому ты нужна такая? Никому.

Последнее – совсем тихо. Почти про себя. Просто чтобы не задохнуться от мыслей.

Через несколько минут я вышла из ванной полностью одетой. Снова в своей старой заношенной и застиранной фланелевой пижаме. Я спилю в ней даже летом, это мой щит, моя броня, мой кокон. Способ заявить собственному телу: ты закрыто, ты под защитой. Никто не доберётся.

Я добралась до кровати и посмотрела на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали пять утра. Ещё рано, можно немного поспать, тем более что на работу не надо. Сегодня четверг, но я взяла отгул, потому должны проверять газ в квартире, у меня некому остаться и дождаться специалистов.

Почему-то не спалось. Я встала и поплелась на кухню. Начала отдраивать плиту, хотя она не была грязной. Казалось, что придёт газовщик и будет ругаться, что я неряха и загадила всё.

Плита блестела. Мыла её на прошлой неделе, и с тех пор ничего не проливалось, но выдавила средство на губку и снова принялась тереть.

Руки работали, а мозг параллельно крутил сценарий, что это недостаточно чисто.

Поверхность сверкала, но я не останавливалась, тревога требует действия, любого, лишь бы не сидеть в тишине. Лишь бы занять пальцы и переключиться с «кому я нужна», на «здесь осталось пятно». Это не уборка, а способ выжить.

Я драила плиту и думала о руках из сна. О том, что не могу это ни принять, ни отпустить. О газовщике, который ещё не пришёл, но уже напугал. О том, как я чертовски устала от собственной головы.

Моя квартира никогда не бывает идеальной. Я с этим свыклась. Одно дело – знать это самой, и совсем другое – когда в десять утра сюда войдёт чужой человек.

Оглядела комнату его глазами. Мужчина, которого я в глаза не видела, уже ощущался здесь. Его взгляд скользил по стопке книг на полу, по джемперу на спинке стула, по съехавшей подушке.

Бедлам, первое, что придёт ему в голову. Любой нормальный человек не заметил бы ничего особенного, но он заметит.

Принялась убираться в квартире, чтобы заглушить статический шум в голове. Он становился громче, если я долго стояла без движения. Книги – на полку. Джемпер – в шкаф. Подушку – на место. Стёрла пыль там, где её не было. Выровняла коврик у порога с точностью до миллиметра.

Умом понимала: он даже не заглянет в комнату. Пройдёт на кухню, проверит трубы и уйдёт. Десять минут, и всё. Ему плевать на мои полки и мою жизнь.

Но он пройдёт мимо. Бросит случайный взгляд. Одной секунды достаточно, чтобы составить мнение. Людям всегда хватает мгновения, чтобы решить, кто ты такая.

Вася получил завтрак первым. Кот тёрся о ноги с той спокойной благодарностью, которая не требует ничего взамен. Несколько секунд просто смотрела, как он ест. Мой маленький рыжий якорь, единственное, что не давало окончательно утонуть в собственной тревоге.

Потом я села завтракать сама. У окна – штора всегда задёрнута так, чтобы оставалась лишь щель. Видеть двор, но оставаться невидимой.

Скоро придёт Юра.

Вздохнула, чувствуя одновременно и облегчение, и то странное напряжение, которое возникает только рядом с близкими. Потому что они видят тебя по-настоящему.

С Юрой Батуриным мы выросли в одном детдоме, получили квартиры в одном доме. Пока я пробиралась по жизни боком, вжимаясь в стены, Юра шёл прямо. Спорт, армия. Сейчас у него девушка, которая смотрит на него так, как никогда не смотрели на меня.

Никогда ему не завидовала. Просто думала: вот как выглядит тот, кто справился. Кого жизнь не сломала.

Меня она медленно согнула, сантиметр за сантиметром. И теперь я хожу под углом, давно забыв, каково это – стоять прямо.

Однажды я хотела стать волонтёром в хосписе. Нужное дело, где я могла бы отдавать, не требуя ничего взамен. Думала, что справлюсь, но не получилось.

Предстояло пройти медкомиссию, и раздеваться перед врачами стало первым кругом ада. Помню, как бледнела, руки начали ходить ходуном ещё в коридоре. Один из врачей оказался мужчина, он коснулся меня во время осмотра. Рутинное движение, а меня затрясло так, что не остановить, не скрыть за фальшивой улыбкой и дежурным «всё в порядке, просто нервничаю». Паника накрыла с головой. Кто-то вывел меня из кабинета, всучил стакан воды.

Потом была консультация психиатра.

Тревожное расстройство личности, вот как это называется официально. Не «стеснительность», не «интроверсия», а диагноз в карточке. Приговор: к работе с тяжелобольными не рекомендована.

Врач советовала психолога. Я глянула на ценники в интернете и тут же закрыла вкладку.

Бесплатная очередь? Полгода ожидания, а потом – сесть перед чужим человеком и выложить всё на стол как краплёные карты. Вот она, я. Вот мои сны. Вот страх, у которого слишком много имён. Ни за что не соглашусь.

В детдоме никто не водил меня к специалистам. Никто не спрашивал, нужна ли помощь. Я сторонилась людей, забивалась в углы, избегала касаний, всех это устраивало. Не обижают, и ладно.

Поначалу пытались издеваться: «двойная подкидышка» любимое прозвище, ядовитое и точное. Родня отказалась, приёмная семья вернула. Дважды ненужная.

Потом появился Юра, просто сел рядом однажды и предложил дружбу, будто так и должно быть. Его побаивались, и меня перестали трогать.

После школы мне пришлось учиться два года в колледже. Я бы не выдержала пять лет в институте. Профессию выбрала такую, чтобы не особо светиться на людях.

Юра пришёл через полчаса после газовщика.

Тот, к слову, оказался пожилым и усталым. Посмотрел на плиту три секунды, черкнул что-то в бумагах и ушёл, даже не заметив идеальной чистоты. Всё напряжение, которое накручивала в себе с пяти утра, лопнуло, как пустой пузырь.

Смешно или обидно? Так и не решила.

Юра принёс конфеты. Его способ сказать: «я помню о тебе». Я давно выучила этот язык.

Тут же засуетилась. Это происходит само собой, даже с ним. Руки начинают двигаться, создавая видимость дела. Поставила чайник, переставила кружки. Спросила – чай или кофе? – хотя знала ответ наизусть.

Движение – это защита. Когда заняты руки, они меньше трясутся.

Юра сел за стол и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я читаю не хуже конфетных обёрток. Взглядом человека, который твёрдо решил что-то сказать, и моё мнение его не остановит.

– К психологу так и не сходила?

Медленно поставила перед ним кружку, выигрывая секунду.

– Нет. Это дорого, сам знаешь.

Пауза затянулась.

– Да и вообще, – села на своё место, сцепив пальцы вокруг горячей керамики. Мой маленький тёплый якорь. – Не верю в них. Даже в бесплатных.

Юра молчал. Он умеет молчать так, что тишина весит больше любых слов.

Смотрела в кружку.

Что я скажу врачу? Что просыпаюсь в слезах и стыде? Что меня колотит от случайного касания? Что драю чистую плиту на рассвете, потому что не знаю, куда деть панику?

Это история человека, которому нужна помощь. Я это знаю. Просто ещё не готова стать тем, кто её принимает.

– Понимаешь, что так нельзя?

Не вопрос, констатация факта. Юра всегда так – не спрашивает, а выносит вердикт. Он знает меня слишком долго, чтобы тратить время на вежливость.

Медленно, стараясь не выдать дрожь в пальцах, развернула конфету. Шуршание целлофана стало моим спасением, хоть какое-то дело для рук, и повод не смотреть ему в глаза.

– Окончательно себя доведёшь. Нужно вылезать из скорлупы. – Юра подался вперёд, в голосе проступила забота, от которой хочется сжаться ещё сильнее. – Что ты делаешь после работы? Сидишь дома как сыч. Продукты – доставкой, чтобы лишний раз за порог не выходить.

Каждое слово – в цель. Внутри будто выкачали воздух, оставив пустую, звенящую грудную клетку.

– Что предлагаешь? – голос прозвучал резче, чем хотелось бы. – Быть третьей лишней в ваших прогулках с Верой?

– Завтра у Артёма день рождения. Тусовка у него дома. Будем мы с Верой. Катя и Ваня из нашего детдома, они же вместе со мной учатся. Сказал Тёмке, что приду с ещё одной подругой. Он не против.

Открыла было рот, чтобы отказаться, но Юра перебил:

– Только не говори, что никого там не знаешь. Я только что назвал имена.

Я представила, как сижу за столом с фальшивой улыбкой, которую натягиваю каждый раз в незнакомом месте.

– Юр, мне неловко идти к незнакомому человеку без подарка.

– Он богатый, ему ничего не нужно. – Юра на секунду задумался. – Подари свою картину, она в сто раз лучше того постера, что у него висит.

Рисование – это личное. Альбомы на полке – мой тайный мир, куда нет входа никому. У меня есть одна картина, написанная маслом, размытый синий пейзаж. Когда шум в голове становится невыносимым, рисование – мой способ не сойти с ума.

Отдать картину чужаку? Не думай об этом. Это просто вещь.

– Олеся, – голос друга стал тише. – Пожалуйста, ради меня. Я не для того помогал тебе в детстве, чтобы ты замуровала себя в этой норе.

Тишина заполнила кухню. Я взяла ещё одну конфету.

– Неправда. На работу я всё-таки хожу.

Юра посмотрел на меня с той смесью усталости и нежности, которую я не заслуживала.

И тут пришло осознание. Страх, который за три секунды вырос из крошечного укола в ледяную глыбу: он устанет. Рано или поздно ему надоест возиться с таким никчёмным человеком. У него есть Вера, друзья, нормальная жизнь. А я? Обуза по привычке? Жалость?

Я не могла его потерять. Юра единственный, кто до сих пор приносит конфеты. Если уйдёт он, останется только пустота.

– Хорошо. Пойду.

Слово вылетело само. Юра улыбнулся так широко и искренне, что на мгновение ужас внутри отступил.

– Обещай, – быстро добавила я. – Придём вместе и уйдём вместе. Не оставляй меня там одну.

– Сестрёнка, когда я тебя бросал? Всё будет нормально.

Я кивнула, снова терзая фантик.

– Может, познакомишься с кем-то, – бросил он как бы между прочим. – Неприлично в двадцать два года оставаться девственницей.

Лицо обожгло. Уставилась в стол, чувствуя, как жар ползёт от шеи к щекам.

Он прав. Я сама это знала. Затянула, превратила норму в аномалию. Понимать и мочь – разные вещи.

Стоило представить, как я раздеваюсь перед парнем и лёгкие отказывались качать воздух. Ладони становились влажными, а в ушах включался статический шум.

Что, если я не справлюсь? Если парень увидит, какая я деревянная, и рассмеётся? Или, что хуже, вежливо промолчит, а завтра расскажет друзьям? Клеймо «фригидная» приклеится так же намертво, как «подкидышка» в детстве.

Я хотела близости. Правда хотела. Не той, о которой снимают кино. Мне нужно было, чтобы меня вели, жёстко, уверенно. Чтобы кто-то принимал решения, когда мой мозг превращается в кашу.

Боялась признать это даже себе. Потому что признать, значит, стать в собственных глазах размазнёй, извращенкой, тряпкой.

Юра ушёл, ещё раз взяв с меня обещание. Я вымыла кружки. Вытерла стол до блеска. В комнате рухнула на кровать прямо в одежде. Натянула плед до самого подбородка – мой кокон, моя защита.

Завтра будет чужая квартира. Люди, которые умеют дышать, смеяться и касаться друг друга без паники.

Но я уже обещала. Логика бессильна, когда тревога уже расставила в твоей голове свою мебель.

Я свернулась калачиком, уткнувшись носом в подушку.

«Просто один вечер», – шепнула себе. – «Один вечер, и вернёшься в норку».

Ложь. Наглая, необходимая ложь.

Я поверила в неё ровно настолько, чтобы, наконец, уснуть.

Во сне мне не было стыдно, это пугало больше всего. Я не пыталась уйти, лежала и позволяла этим рукам делать со мной всё что угодно. Было слишком хорошо.

Руки были большими. Они двигались медленно, со знанием дела, будто в запасе была целая вечность и тратить её собирались именно так. Пальцы снова прочертили дорожку от груди вниз, к животу.

– Скажи, чего ты хочешь, Олеся. Произнеси вслух, – голос был низкий и спокойный.

– Я я

Слова застряли. Горло сдавило, будто тело включило самоцензуру, не позволяя признать очевидное. То, что было написано на мне от макушки до пят: мне нравится. Хочу больше. Умоляю.

Руки снова скользнули вверх, и я опять начала:

– Я

Проснулась и несколько секунд лежала неподвижно, уставившись в потолок. Пыталась дышать, но воздух шёл с трудом, словно кто-то тяжёлый сел на грудь и не собирался уходить.

Это случалось редко, но метко – предательство собственного тела. Оргазм, который не просила и не могла контролировать. Наяву я никогда не позволяла себе подобного. Даже коснуться себя лишний раз было страшно и стыдно – внутренний критик тут же брался за работу. Во сне плоть брала своё без разрешения.

Вскочила рывком. Выхватила из шкафа чистую пижаму и бельё. Побежала в уборную и залезла в ванну. Выкрутила кран до предела. Встала под струи настолько горячие, насколько выдерживала кожа, и зажмурилась.

Не помогло.

Стыд не смывается водой. Проверено. Он стоит рядом под душем, прислонившись к кафелю, и ждёт. Наблюдает, пока закончишь отмываться, чтобы высказать всё методично, без пауз и возможности перебить.

Это неправильно. У нормальных людей всё иначе. Им снятся нормальные сны, а мне руки мужчины и собственная мольба, будто нет ни капли достоинства. Будто плевать, кто это, лишь бы он не останавливался.

Стояла под водой и слушала обвинения. Возразить было нечем.

– Почему так? – спросил стыд, меняя тактику. – Где романтика в отношениях? Ты думаешь только о сексе как в порно?

– Я извращенка. Кому нужна грязная извращенка? Никому. Я не могу больше одна. Я устал в этом аду, – прошептала он тихо стене.

Горячий пар оседал на плитке, вода барабанила по плечам. Шёпот утонул в шуме, но слова уже прозвучали. Они обрели плоть.

– Кому ты нужна такая? Никому.

Последнее – совсем тихо. Почти про себя. Просто чтобы не задохнуться от мыслей.

Через несколько минут я вышла из ванной полностью одетой. Снова в своей старой заношенной и застиранной фланелевой пижаме. Я спилю в ней даже летом, это мой щит, моя броня, мой кокон. Способ заявить собственному телу: ты закрыто, ты под защитой. Никто не доберётся.

Я добралась до кровати и посмотрела на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали пять утра. Ещё рано, можно немного поспать, тем более что на работу не надо. Сегодня четверг, но я взяла отгул, потому должны проверять газ в квартире, у меня некому остаться и дождаться специалистов.

Почему-то не спалось. Я встала и поплелась на кухню. Начала отдраивать плиту, хотя она не была грязной. Казалось, что придёт газовщик и будет ругаться, что я неряха и загадила всё.

Плита блестела. Мыла её на прошлой неделе, и с тех пор ничего не проливалось, но выдавила средство на губку и снова принялась тереть.

Руки работали, а мозг параллельно крутил сценарий, что это недостаточно чисто.

Поверхность сверкала, но я не останавливалась, тревога требует действия, любого, лишь бы не сидеть в тишине. Лишь бы занять пальцы и переключиться с «кому я нужна», на «здесь осталось пятно». Это не уборка, а способ выжить.

Я драила плиту и думала о руках из сна. О том, что не могу это ни принять, ни отпустить. О газовщике, который ещё не пришёл, но уже напугал. О том, как я чертовски устала от собственной головы.

Моя квартира никогда не бывает идеальной. Я с этим свыклась. Одно дело – знать это самой, и совсем другое – когда в десять утра сюда войдёт чужой человек.

Оглядела комнату его глазами. Мужчина, которого я в глаза не видела, уже ощущался здесь. Его взгляд скользил по стопке книг на полу, по джемперу на спинке стула, по съехавшей подушке.

Бедлам, первое, что придёт ему в голову. Любой нормальный человек не заметил бы ничего особенного, но он заметит.

Принялась убираться в квартире, чтобы заглушить статический шум в голове. Он становился громче, если я долго стояла без движения. Книги – на полку. Джемпер – в шкаф. Подушку – на место. Стёрла пыль там, где её не было. Выровняла коврик у порога с точностью до миллиметра.

Умом понимала: он даже не заглянет в комнату. Пройдёт на кухню, проверит трубы и уйдёт. Десять минут, и всё. Ему плевать на мои полки и мою жизнь.

Но он пройдёт мимо. Бросит случайный взгляд. Одной секунды достаточно, чтобы составить мнение. Людям всегда хватает мгновения, чтобы решить, кто ты такая.

Вася получил завтрак первым. Кот тёрся о ноги с той спокойной благодарностью, которая не требует ничего взамен. Несколько секунд просто смотрела, как он ест. Мой маленький рыжий якорь, единственное, что не давало окончательно утонуть в собственной тревоге.

Потом я села завтракать сама. У окна – штора всегда задёрнута так, чтобы оставалась лишь щель. Видеть двор, но оставаться невидимой.

Скоро придёт Юра.

Вздохнула, чувствуя одновременно и облегчение, и то странное напряжение, которое возникает только рядом с близкими. Потому что они видят тебя по-настоящему.

С Юрой Батуриным мы выросли в одном детдоме, получили квартиры в одном доме. Пока я пробиралась по жизни боком, вжимаясь в стены, Юра шёл прямо. Спорт, армия. Сейчас у него девушка, которая смотрит на него так, как никогда не смотрели на меня.

Никогда ему не завидовала. Просто думала: вот как выглядит тот, кто справился. Кого жизнь не сломала.

Меня она медленно согнула, сантиметр за сантиметром. И теперь я хожу под углом, давно забыв, каково это – стоять прямо.

Однажды я хотела стать волонтёром в хосписе. Нужное дело, где я могла бы отдавать, не требуя ничего взамен. Думала, что справлюсь, но не получилось.

Предстояло пройти медкомиссию, и раздеваться перед врачами стало первым кругом ада. Помню, как бледнела, руки начали ходить ходуном ещё в коридоре. Один из врачей оказался мужчина, он коснулся меня во время осмотра. Рутинное движение, а меня затрясло так, что не остановить, не скрыть за фальшивой улыбкой и дежурным «всё в порядке, просто нервничаю». Паника накрыла с головой. Кто-то вывел меня из кабинета, всучил стакан воды.

Потом была консультация психиатра.

Тревожное расстройство личности, вот как это называется официально. Не «стеснительность», не «интроверсия», а диагноз в карточке. Приговор: к работе с тяжелобольными не рекомендована.

Врач советовала психолога. Я глянула на ценники в интернете и тут же закрыла вкладку.

Бесплатная очередь? Полгода ожидания, а потом – сесть перед чужим человеком и выложить всё на стол как краплёные карты. Вот она, я. Вот мои сны. Вот страх, у которого слишком много имён. Ни за что не соглашусь.

В детдоме никто не водил меня к специалистам. Никто не спрашивал, нужна ли помощь. Я сторонилась людей, забивалась в углы, избегала касаний, всех это устраивало. Не обижают, и ладно.

Поначалу пытались издеваться: «двойная подкидышка» любимое прозвище, ядовитое и точное. Родня отказалась, приёмная семья вернула. Дважды ненужная.

Потом появился Юра, просто сел рядом однажды и предложил дружбу, будто так и должно быть. Его побаивались, и меня перестали трогать.

После школы мне пришлось учиться два года в колледже. Я бы не выдержала пять лет в институте. Профессию выбрала такую, чтобы не особо светиться на людях.

Юра пришёл через полчаса после газовщика.

Тот, к слову, оказался пожилым и усталым. Посмотрел на плиту три секунды, черкнул что-то в бумагах и ушёл, даже не заметив идеальной чистоты. Всё напряжение, которое накручивала в себе с пяти утра, лопнуло, как пустой пузырь.

Смешно или обидно? Так и не решила.

Юра принёс конфеты. Его способ сказать: «я помню о тебе». Я давно выучила этот язык.

Тут же засуетилась. Это происходит само собой, даже с ним. Руки начинают двигаться, создавая видимость дела. Поставила чайник, переставила кружки. Спросила – чай или кофе? – хотя знала ответ наизусть.

Движение – это защита. Когда заняты руки, они меньше трясутся.

Юра сел за стол и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я читаю не хуже конфетных обёрток. Взглядом человека, который твёрдо решил что-то сказать, и моё мнение его не остановит.

– К психологу так и не сходила?

Медленно поставила перед ним кружку, выигрывая секунду.

– Нет. Это дорого, сам знаешь.

Пауза затянулась.

– Да и вообще, – села на своё место, сцепив пальцы вокруг горячей керамики. Мой маленький тёплый якорь. – Не верю в них. Даже в бесплатных.

Юра молчал. Он умеет молчать так, что тишина весит больше любых слов.

Смотрела в кружку.

Что я скажу врачу? Что просыпаюсь в слезах и стыде? Что меня колотит от случайного касания? Что драю чистую плиту на рассвете, потому что не знаю, куда деть панику?

Это история человека, которому нужна помощь. Я это знаю. Просто ещё не готова стать тем, кто её принимает.

– Понимаешь, что так нельзя?

Не вопрос, констатация факта. Юра всегда так – не спрашивает, а выносит вердикт. Он знает меня слишком долго, чтобы тратить время на вежливость.

Медленно, стараясь не выдать дрожь в пальцах, развернула конфету. Шуршание целлофана стало моим спасением, хоть какое-то дело для рук, и повод не смотреть ему в глаза.

– Окончательно себя доведёшь. Нужно вылезать из скорлупы. – Юра подался вперёд, в голосе проступила забота, от которой хочется сжаться ещё сильнее. – Что ты делаешь после работы? Сидишь дома как сыч. Продукты – доставкой, чтобы лишний раз за порог не выходить.

Каждое слово – в цель. Внутри будто выкачали воздух, оставив пустую, звенящую грудную клетку.

– Что предлагаешь? – голос прозвучал резче, чем хотелось бы. – Быть третьей лишней в ваших прогулках с Верой?

– Завтра у Артёма день рождения. Тусовка у него дома. Будем мы с Верой. Катя и Ваня из нашего детдома, они же вместе со мной учатся. Сказал Тёмке, что приду с ещё одной подругой. Он не против.

Открыла было рот, чтобы отказаться, но Юра перебил:

– Только не говори, что никого там не знаешь. Я только что назвал имена.

Я представила, как сижу за столом с фальшивой улыбкой, которую натягиваю каждый раз в незнакомом месте.

– Юр, мне неловко идти к незнакомому человеку без подарка.

– Он богатый, ему ничего не нужно. – Юра на секунду задумался. – Подари свою картину, она в сто раз лучше того постера, что у него висит.

Рисование – это личное. Альбомы на полке – мой тайный мир, куда нет входа никому. У меня есть одна картина, написанная маслом, размытый синий пейзаж. Когда шум в голове становится невыносимым, рисование – мой способ не сойти с ума.

Отдать картину чужаку? Не думай об этом. Это просто вещь.

– Олеся, – голос друга стал тише. – Пожалуйста, ради меня. Я не для того помогал тебе в детстве, чтобы ты замуровала себя в этой норе.

Тишина заполнила кухню. Я взяла ещё одну конфету.

– Неправда. На работу я всё-таки хожу.

Юра посмотрел на меня с той смесью усталости и нежности, которую я не заслуживала.

И тут пришло осознание. Страх, который за три секунды вырос из крошечного укола в ледяную глыбу: он устанет. Рано или поздно ему надоест возиться с таким никчёмным человеком. У него есть Вера, друзья, нормальная жизнь. А я? Обуза по привычке? Жалость?

Я не могла его потерять. Юра единственный, кто до сих пор приносит конфеты. Если уйдёт он, останется только пустота.

– Хорошо. Пойду.

Слово вылетело само. Юра улыбнулся так широко и искренне, что на мгновение ужас внутри отступил.

– Обещай, – быстро добавила я. – Придём вместе и уйдём вместе. Не оставляй меня там одну.

– Сестрёнка, когда я тебя бросал? Всё будет нормально.

Я кивнула, снова терзая фантик.

– Может, познакомишься с кем-то, – бросил он как бы между прочим. – Неприлично в двадцать два года оставаться девственницей.

Лицо обожгло. Уставилась в стол, чувствуя, как жар ползёт от шеи к щекам.

Он прав. Я сама это знала. Затянула, превратила норму в аномалию. Понимать и мочь – разные вещи.

Стоило представить, как я раздеваюсь перед парнем и лёгкие отказывались качать воздух. Ладони становились влажными, а в ушах включался статический шум.

Что, если я не справлюсь? Если парень увидит, какая я деревянная, и рассмеётся? Или, что хуже, вежливо промолчит, а завтра расскажет друзьям? Клеймо «фригидная» приклеится так же намертво, как «подкидышка» в детстве.

Я хотела близости. Правда хотела. Не той, о которой снимают кино. Мне нужно было, чтобы меня вели, жёстко, уверенно. Чтобы кто-то принимал решения, когда мой мозг превращается в кашу.

Боялась признать это даже себе. Потому что признать, значит, стать в собственных глазах размазнёй, извращенкой, тряпкой.

Юра ушёл, ещё раз взяв с меня обещание. Я вымыла кружки. Вытерла стол до блеска. В комнате рухнула на кровать прямо в одежде. Натянула плед до самого подбородка – мой кокон, моя защита.

Завтра будет чужая квартира. Люди, которые умеют дышать, смеяться и касаться друг друга без паники.

Но я уже обещала. Логика бессильна, когда тревога уже расставила в твоей голове свою мебель.

Я свернулась калачиком, уткнувшись носом в подушку.

«Просто один вечер», – шепнула себе. – «Один вечер, и вернёшься в норку».

Ложь. Наглая, необходимая ложь.

Я поверила в неё ровно настолько, чтобы, наконец, уснуть.

Во сне мне не было стыдно, это пугало больше всего. Я не пыталась уйти, лежала и позволяла этим рукам делать со мной всё что угодно. Было слишком хорошо.

Руки были большими. Они двигались медленно, со знанием дела, будто в запасе была целая вечность и тратить её собирались именно так. Пальцы снова прочертили дорожку от груди вниз, к животу.

– Скажи, чего ты хочешь, Олеся. Произнеси вслух, – голос был низкий и спокойный.

– Я я

Слова застряли. Горло сдавило, будто тело включило самоцензуру, не позволяя признать очевидное. То, что было написано на мне от макушки до пят: мне нравится. Хочу больше. Умоляю.

Руки снова скользнули вверх, и я опять начала:

– Я

Проснулась и несколько секунд лежала неподвижно, уставившись в потолок. Пыталась дышать, но воздух шёл с трудом, словно кто-то тяжёлый сел на грудь и не собирался уходить.

Это случалось редко, но метко – предательство собственного тела. Оргазм, который не просила и не могла контролировать. Наяву я никогда не позволяла себе подобного. Даже коснуться себя лишний раз было страшно и стыдно – внутренний критик тут же брался за работу. Во сне плоть брала своё без разрешения.

Вскочила рывком. Выхватила из шкафа чистую пижаму и бельё. Побежала в уборную и залезла в ванну. Выкрутила кран до предела. Встала под струи настолько горячие, насколько выдерживала кожа, и зажмурилась.

Не помогло.

Стыд не смывается водой. Проверено. Он стоит рядом под душем, прислонившись к кафелю, и ждёт. Наблюдает, пока закончишь отмываться, чтобы высказать всё методично, без пауз и возможности перебить.

Это неправильно. У нормальных людей всё иначе. Им снятся нормальные сны, а мне руки мужчины и собственная мольба, будто нет ни капли достоинства. Будто плевать, кто это, лишь бы он не останавливался.

Стояла под водой и слушала обвинения. Возразить было нечем.

– Почему так? – спросил стыд, меняя тактику. – Где романтика в отношениях? Ты думаешь только о сексе как в порно?

– Я извращенка. Кому нужна грязная извращенка? Никому. Я не могу больше одна. Я устал в этом аду, – прошептала он тихо стене.

Горячий пар оседал на плитке, вода барабанила по плечам. Шёпот утонул в шуме, но слова уже прозвучали. Они обрели плоть.

– Кому ты нужна такая? Никому.

Последнее – совсем тихо. Почти про себя. Просто чтобы не задохнуться от мыслей.

Через несколько минут я вышла из ванной полностью одетой. Снова в своей старой заношенной и застиранной фланелевой пижаме. Я спилю в ней даже летом, это мой щит, моя броня, мой кокон. Способ заявить собственному телу: ты закрыто, ты под защитой. Никто не доберётся.

Я добралась до кровати и посмотрела на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали пять утра. Ещё рано, можно немного поспать, тем более что на работу не надо. Сегодня четверг, но я взяла отгул, потому должны проверять газ в квартире, у меня некому остаться и дождаться специалистов.

Почему-то не спалось. Я встала и поплелась на кухню. Начала отдраивать плиту, хотя она не была грязной. Казалось, что придёт газовщик и будет ругаться, что я неряха и загадила всё.

Плита блестела. Мыла её на прошлой неделе, и с тех пор ничего не проливалось, но выдавила средство на губку и снова принялась тереть.

Руки работали, а мозг параллельно крутил сценарий, что это недостаточно чисто.

Поверхность сверкала, но я не останавливалась, тревога требует действия, любого, лишь бы не сидеть в тишине. Лишь бы занять пальцы и переключиться с «кому я нужна», на «здесь осталось пятно». Это не уборка, а способ выжить.

Я драила плиту и думала о руках из сна. О том, что не могу это ни принять, ни отпустить. О газовщике, который ещё не пришёл, но уже напугал. О том, как я чертовски устала от собственной головы.

Моя квартира никогда не бывает идеальной. Я с этим свыклась. Одно дело – знать это самой, и совсем другое – когда в десять утра сюда войдёт чужой человек.

Оглядела комнату его глазами. Мужчина, которого я в глаза не видела, уже ощущался здесь. Его взгляд скользил по стопке книг на полу, по джемперу на спинке стула, по съехавшей подушке.

Бедлам, первое, что придёт ему в голову. Любой нормальный человек не заметил бы ничего особенного, но он заметит.

Принялась убираться в квартире, чтобы заглушить статический шум в голове. Он становился громче, если я долго стояла без движения. Книги – на полку. Джемпер – в шкаф. Подушку – на место. Стёрла пыль там, где её не было. Выровняла коврик у порога с точностью до миллиметра.

Умом понимала: он даже не заглянет в комнату. Пройдёт на кухню, проверит трубы и уйдёт. Десять минут, и всё. Ему плевать на мои полки и мою жизнь.