Текст книги "Высшая степень обиды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vysshaya-stepen-obidy-270514.jpg)
Автор книги: Тамара Шатохина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Хотела бы я взглянуть на офицера, который за сто долларов держит в напряжении великое королевство.
А наши мужики сразу предположили со смешком – королева спросила потому, что и раньше была неравнодушна к русским морским офицерам. Свой первый вальс после коронации она подарила капитану нашего военного крейсера. Устроители церемонии были в шоке – Елизавета нарушила все правила этикета, уделяя ему непозволительно много времени и внимания. А ее сестра Маргарет после бала пригласила капитана Рудакова в свой кабинет на личную аудиенцию. Они долго разговаривали наедине…
Я тогда тоже решила, что, скорее всего, да – королева на старости вспомнила тот случай и Олимпия Рудакова.
Мысленно подсчитывая сумму, которая должна была храниться на книжке Усольцева, я первый раз серьезно задумалась о порядке отъема какой-то ее части… А еще – как сделать, чтобы все это само – без моего участия? Думать об этом было как-то совершенно дико, а еще и отчаянно тоскливо… И выходила я из кабинета доктора Токарева в крайне поганом настроении.
Напротив кабинета, опираясь на стену, стоял Бокарев. Стоял и смотрел, может, ждал своей очереди на аудиенцию у начальства. Мельком взглянув на него, подумала – будет вот так мелькать перед глазами, и я когда-нибудь привыкну. Перестану пениться и пузыриться от злости при взгляде на него, забуду вспоминать… Вот только видеть его мне совсем не хотелось.
Обойдя все лечебные корпуса и получив в санаторную книжку расписание процедур, я двинулась на выход, но опять зацепилась за ту самую лавочку. Она стояла в таком красивом месте – будто и людном, но очень уютном. Впереди виднелся краешек пруда, сзади над ней склонилась молодая ива, а сбоку рос широкий ракитовый куст. И зеленый газон из низкого клевера, а еще красивая кованая арка через дорожку…
Горько было… и юмор этот, с которым я пыталась взглянуть на свою ситуацию – он тоже был горьким. Каким-то натянутым, натужным, вынужденным! Когда не знаешь – может слезы и лучше бы… легче, так точно. Но сейчас плакать я не стану, не хочу.
– Зоя… можно мне присесть на минуту? – раздалось сбоку.
Ну да…, а как иначе? Я прикрыла глаза, пережидая. Ну, Бог с ним… поговорим – сам напросился. Если что – средство номер два мне в помощь – то, которое не алкоголь. Потому что повторения рукоприкладства он, похоже, не боится.
Глава 16
Обогнув лавочку, Артем сел не рядом, а на расстоянии от меня. И сразу уставился на воду, что виднелась впереди. Я тоже перевела взгляд туда.
– Как та баба Яга – я и спать не могу, я и жрать не могу… Не мог я тогда говорить о тебе плохо, Зоя, потому что любил без памяти. Весь тот разговор – он мимо меня. Если бы ты там… не услышала, мы давно были бы женаты и имели троих детей – двух мальчишек и девочку. Подожди, пожалуйста, скажешь потом все, что захочешь, – остановил он шевельнувшуюся меня, – я не слушал тогда Петьку, так – поддакивал, все мысли были о другом. Были планы на тот вечер – я хотел предложить тебе жить вместе в Питере и еще я… собирался сделать тебя своей.
– А точнее – «вы…ть», – горько хмыкнула я, не глядя на него.
– Да! Именно так, – дернулся он, – хотел. И не только тогда, а чтобы не раз – всю жизнь.
– Все дело в том, Тема, кому ты это говорил и как. Я, между прочим, тогда шла отдаваться тебе. В новых трусах и взрослом лифчике. Но думала об этом иначе и не делилась ни с кем, – зачем-то вырвались у меня ненужные подробности. От обиды, наверное. Перманентное уже состояние. И зачем оно мне – вот это все, сейчас?
Он развернулся и уставился на меня в упор.
– Что? – внимательно посмотрела и я на него. Это ничего не дало – я не знала этого мужчину. Не угадывала выражение его лица и не чувствовала его настроения. И этого его порыва я тоже не поняла.
– Ничего, – ссутулился он опять, отворачиваясь: – Девочки думают иначе. У меня было ноль опыта, Зоя. Петька был нужен мне, я у него потихоньку выведывал… Тогда он единственный из нас троих уже был с женщиной. Я боялся налажать, опозориться, в конце концов! Хоть и был еще дурак дураком, но понимал, что это большая ответственность. Ну… не важно уже. Что там еще? Я никогда и никому не предлагал тебя – что за ересь ты несла? Может, я уже и не все помню, но чтобы такое… извини уж, но не совсем еще… не забыл бы.
– Ты и не предлагал – это он предложил подхватить меня потом. А ты сказал не спешить, подождать – не гнать.
– Не гони? – подобрался он, – я помню – не гони… Словечко-дурогон – не говори глупость, не гони дурочку. Ты не так поняла. Ты должна была знать меня лучше, Зоя… ты веришь мне?
– Полный рот говядины… – деревянным голосом произнесла я.
– У тебя был самый красивый рот на свете… – прохрипел вдруг он и быстро встал, даже вскочил с лавочки. Прошелся и сказал, глядя в сторону:
– Я женился на студентке-кубинке, когда узнал, что ты уже замужем. У нее твое имя – Зоэ – жизнь. И шоколадно-золотистая кожа. Мне тогда хватило… этого. Я приходил тогда к вам, потом тоже. И искал тебя, и ждал в институте… приехал летом и узнал, что ты уже… с парнем. Потом сам увидел вас – издалека, и совсем перестал сомневаться. Сразу уехал. Решил, что ты просто бросила меня. Еще с выпускного.
– Все к лучшему, – вырвалось у меня.
– Для кого – лучше? – оскалился он. Потом прикрыл глаза и выдохнул: – Прости того мальчишку за то, что ты услышала. Мне трудно представить – что это было для тебя, если ты сделала с собой такое – самая красивая на свете девочка. Потому что любимая. И ты шла тогда… тоже, значит, любила.
– А то ты не знал, – поднялась я с лавочки, почему-то плохо соображая – будто что-то не додумала или чего-то недопоняла. Но это потом. Нужно было уходить.
– Ладно… мы поговорили. Бить тебя больше не буду, обижаться – тоже, но держись от меня подальше, Артем. Катя нервничает.
– Катя нервничает зря, – дернул он головой.
– Ты извини – я уже пойду. Там у меня… корова, – пробормотала я, потому что такое чувство… не хватало еще начать жалеть его – своего выше крыши.
– Ну да – корова… – развернулся он и пошел по дорожке к лечебному корпусу санатория. Полы белого халата развевались… зачем он носит его здесь? Привычка?
Я не сразу пошла домой. Пройдя по полупустым улицам, свернула в знакомый переулок под названием Солнечный и вошла в парикмахерскую, где работала Света. Но там почему-то не оказалось ни ее, ни ее стола. Я спросила…
В маленькой соседней комнатке тихо гудела вытяжка, и все равно немного пахло ацетоном, а Света делала маникюр молоденькой девушке. Она улыбнулась мне и кивнула на свободный стул. Я послушно присела и стала наблюдать, как она работает.
– Губки, кисточки, игла, штампы, стразы… есть много способов, – объясняла Света, рисуя на белых накладных ногтях черные и белые же завитки.
– Посоветуй мне хорошего мастера – хочу обновить стрижку, – не могла я оторвать глаз от точных и осторожных движений сверкающей металлом палочки с окутанными краской ворсинками на конце. Волшебница, как есть…
Стриглась я у пожилой женщины с низким узлом из волос на затылке – так когда-то носила мама. И почти сразу же начала засыпать под ее пальцами, с трудом заставляя себя держать глаза открытыми. Веки тяжелели… неспешные движения рук мастера, тихие голоса, щелканье ножниц…
– Засыпаю, – сонно предупредила я.
– Я почти закончила, – засмеялась женщина и через пару минут, действительно – сняла с меня пелеринку.
Кроме аккуратной теперь головки, в зеркале отражались смуглая кожа и округлые щеки – никуда от них… Черные глаза были не такими выразительными, как если бы я их накрасила. Брови… они всегда хорошо держали форму, долго не зарастали. У губ – яркий, четкий контур. Искусно очерченные хирургическим скальпелем, они не были ни полными, ни тонкими. На Севере я красила их темной или ярко-красной помадой. Светлой боялась – она зрительно увеличивает объем. Блеск? Тоже нельзя – только матовая помада. В целом, сейчас я выглядела неплохо, учитывая, как сильно похудела.
Всю свою взрослую жизнь… всю! Всю эту гребаную жизнь я жила с ощущением личного физического несовершенства, потому что созданная искусственно внешность с самого начала воспринималась, как обман… и для самой себя тоже. А еще я была хронической лгуньей, потому что – ни разу! Ни разу я не показала Виктору мои детские фотографии – когда дело у нас дошло до «просто поговорить», я уже была беременна, знала об этом и уже боялась. Легче мне стало бы – бойся он рядом со мной, что его дети могут родиться с негроидной внешностью?
Не сделай я операцию, и сохранила бы себя ту – прежнюю и настоящую. Но я помнила, как ходила, завесив лицо волосами и опустив голову, как закусывала и втягивала губы внутрь, мазала нос темной тоналкой, проводя поверху более светлую полосу – неумело, глупо…
Психолог вытянула бы. Она показывала мне фото разных женщин, говорила о вкусной изюминке, яркой жемчужинке, которая всегда должна быть во внешности женщины. Только тогда она получает индивидуальность, что дано далеко не каждой. А в некоторых случаях эта изюминка ощущается настолько уникальной, что ее обладательница просто блистает…
Мне нужно было заполучить уверенность в себе, и Нина Осиповна клятвенно обещала помочь в этом. Но это заняло бы какое-то время, неизвестно – сколько времени, а учитывая мой настрой…
Я тогда разрыдалась, я наговорила ей… Мне нужно было срочно, нужно было – сейчас! Сделать хоть что-то! Я не могла смотреть в зеркало, не могла кушать – облизывая губы, я чувствовала их. Говорить с кем-то… меня почти парализовало при незнакомых людях. Я буквально видела, как мои губы шевелятся. Шевелятся, как жирные гусеницы!
Нет, все правильно. Это заняло бы годы, и еще я не встретила бы тогда Усольцева. И мы не сошли бы с ума, не отрываясь друг от друга сутками, и не случилось бы тогда Ромки и Сережки. Господи, спасибо тебе, что я услышала тогда этот разговор. Их не было бы… Но что же я сделала со своей жизнью? Сама. Просто не поняв тогда и не выяснив. Оно же постоянно висело надо мной! И не только надо мной, наверное…
– Так вы довольны? – кажется, не первый раз спрашивала меня мастер.
– Да! Не то слово. Дайте мне свою визитку, теперь я буду стричься только у вас, – пообещала я ей.
– Визитку… – замялась она, – а может – телефон?
– Можно. Но визитки у такого мастера должны быть обязательно, э-э-э… ? – слабо улыбнулась я, вспомнив Токарева.
– Мария… Викторовна, – заулыбалась и она.
– Викторовна… Спасибо. Мне очень нравится. Обязательно поблагодарю Свету за рекомендацию.
– Да-да, Света у нас такой солнечный…
Я шла по улице и держала мамину шляпу в руке. Пару раз споткнулась, потому что то солнце слепило, то слезы застили…
Уже почти возле самого дома в большой сумке с простыней, тапками, купальной шапочкой и полотенцем (все было взято в надежде на начало курортного лечения уже сегодня), зазвонил телефон.
– Да, Паша?
– Привет, девица-некрасавица! Как…
– Иди ты к черту, Силин! – взорвалась вдруг я, – какого лысого ты постоянно достаешь меня? Что тебе за дело – красавица я или нет?
– Ух ты… и двадцати лет не прошло, – присвистнул он, – ну надо же… И что нас, убогих, наконец подвигло переоценить себя?
– Ничего, – прорычала я, – ты о чем, сам убогий? Почему я никогда не доставала тебя твоей лысиной?
– Потому что я красивый и лысина мне идет, – хмыкнул он, – и твои доставания были бы мне по фигу. Ты это подсознательно чувствовала, а потому не имело смысла. А ты – ходячий…
– Совершенство я, Силин – постриглась и сделала маникюр на днях.
– … комплекс неполноценности, Зоя. Конкретно подбешивала! Так, как на тебя Виктор смотрит, любая бы ходила…
– Паша, прекрати! – взорвалась я и… постаралась успокоиться: – Прекрати, пожалуйста… Ты знаешь Усольцева, и я знаю Усольцева. Ты правда считаешь, что он мог крутить у меня за спиной жалкую интрижку? Считаешь – способен на такое? Там все всерьез… Я уверена, что… это был первый раз и только потому, что он принял решение. Вечером он пришел бы сказать мне, что уходит к ней. Поэтому не нужно о том, что он смотрит – раньше смотрел, – передохнула я и сменила тему: – А вот ты постоянно поддергивал меня. Так в чем дело? Что ты молчишь?
– По привычке поддергивал… – вздохнул он, – но ты все хавала, Зоя. Нужно было рявкнуть, как сейчас, а не соглашаться.
– Воспринимала, как дружеское подтрунивание.
– Ни хрена подобного – за чистую правду! Какого… тебя закоротило на этом – я не знаю, но рад, что сейчас все не так. Что-то изменилось? В любом случае рад – что бы там ни было, – замолчал он, а потом сказал устало: – Загнался я что-то, Зойка… но вещи твои выслал – потому и звоню. И деньги. И письмо Витькино. Я его прочел. Теперь уже не уверен, что нужно было высылать…
– Деньги из того конверта на столе? – уточнила я, возвращаясь в реальность. Потому что, по факту, не изменилось ничего. Все было так же и даже хуже – письмо… его нужно будет читать.
– Да, из конверта, гордая ты птица. Мне сегодня звонил Токарев… Нервная? Ты у нас, оказывается, нервная птица? Не знаю, Зоя, – помолчал он, – я не уверен в нервной природе – знаю тебя давно, но попробуйте – этот препарат назначают при склонности к стрессам. А второй… легкий мочегонный эффект это хорошо. В холодное время организм всегда накапливает лишнюю жидкость. Только грамотно соблюдай питьевой режим.
– Проинструктирована, – доложила я, проходя в дом. Кивнула маме, села рядом с ней, бросив сумку на пол.
– Я почитаю письмо, а ты прости Саньку, Паш.
– Прощу, если пойму. Ладно… буду звонить, если что. А сейчас откушать нужно – коли доктор сыт, так и больному легче…
– Ножом и вилкой роем мы могилу себе… – по привычке поддержала я обмен цитатами из "Формулы любви". Тамошний доктор был любимым Пашкиным киношным персонажем.
– И не лезь, Зоя. Я же просил тебя – не лезь. Ты там вообще ни при чем. Это не твое дело. Все, конец связи!
– Сам ты нервная птица. Сильву пле, амон плизир… В мое дело так лезешь, – пробормотала я в замолчавшую уже трубку и невесело улыбнулась маме: – Какие они два дурака… плохо совсем, похоже.
– Зато ты очень умная, – успокоила она меня.
Скорее сарказм, чем ирония. Скорее всего…
– Рассказывай – что там врач? Что еще?
– Врач хороший, кардиолог. А еще? – задумалась я, – еще я сегодня заново познакомилась с двумя неизвестными мне, как оказалось, мужчинами. И поняла, что виноват тогда был не только Артем. Основное я сделала для себя сама, мама…
Глава 17
– Ты тогда сильно испугалась и папа тоже. А я о вас вообще не думала, – нервно терла я руку о руку. Мама легонько ударила по ним ладонью.
– Прекрати. Не понимаю – зачем ты сейчас это вспомнила? Переодевайся и мой руки – буду тебя кормить. Совсем дошла уже… Потом поговорим.
Сегодня мы должны были доедать грибной суп. К нему были гренки с грибным же паштетом – острым.
– Мамочка… я не ем хлеб, ты знаешь, – прошептала я, с сожалением глядя на хрустяшки, посыпанные свежей зеленью.
– Так… прекрати. Немедленно прекращай это, Зоя! – хлопнула она по столу, – ты съешь всего парочку гренок и Луна на Землю от этого не рухнет. Никаких строгих рамок больше, никаких запретов, кроме крайне необходимых! На тебя без слез не взглянешь, не доводи до них, пожалуйста, – закончила она сдавленным голосом.
– Ты зря так серьезно к этому, мам, – забеспокоилась я, вертя гренку в руках, – это просто привычка и не самая плохая – наоборот!
– Зоя, отпусти себя сейчас. Жуй. Я не собираюсь закармливать тебя макаронами или заталкивать в тебя еду, как гусаку – в горло. Не бойся… Просто не доводи до абсурда. В тебе есть и мои гены, просто помни об этом, а женщины нашего рода высыхали к старости. В гробу среди цветов терялись! – рявкнула она.
– Боже… мама, не пугай меня так, – послушно потянула я в рот гренку и захрустела ею.
– Вкусно очень-очень, сильно вкусно, – доев, откинулась я на спинку дивана, – мне нужно найти и купить качественный шоколад и еще класть кусочек сахара в чай… хотя бы раз в день. Токарев ставит легкую форму гликемии. Тоже не смертельно, но я развалина, мам… в сорок никому не нужная развалина. Если еще и раздамся вширь, как вся та родня… Ладно, давай сегодня не будем. Отдохнем от разговоров и проблем.
– Обижаешь… если ты развалина, то я тогда кто? – вздохнула она, – тебе правда нужно немного поправиться – такая худоба в твоем возрасте выглядит болезненно. Обжираться мы не будем, просто немного расслабься. В конце концов, можно заниматься у нас в фитнесс-центре, и в санатории у вас тоже будет что-то вроде зарядки – походишь… и тогда это будет не жир, а сильные мышцы. И ты не права в главном – ты очень нужна. У нас с тобой мальчики.
– У мальчиков скоро будут девочки, и мы станем не нужны. Даже начнем мешать. Сильно я нуждалась в тебе, когда все было хорошо? А Усольцев вообще… не каждый год своих видел.
– Далеко… и там уже были разные семьи… Не знаю их – говорить не буду. А ты – да, до нашего развода редко звонила.
– Казалось, это нормально – так и надо, – прошептала я, – новостей особо не было.
Мама села рядом и обняв меня, легонько похлопала по плечу.
– Почти у всех так, не только ты… А чего это ты виновата с этим Артемом, не к ночи будь помянут?
– Виновата я не перед ним…
Обреченно вздохнув, я рассказала ей о первой нашей встрече здесь, о пощечине, о сегодняшнем разговоре. Пришлось рассказать. Так уж получилось, что они могли в будущем столкнуться, а может и не раз, и он обязательно поздоровался бы.
– Я не собираюсь страдать, мам, не переживай. Все равно у нас с ним ничего не вышло бы. Его хотелки для этого было мало, а больше ничего и не было – ни уважения… ладно – за что там меня было уважать тогда? Но благоговение это первое – святое, тайный трепет перед девочкой, в которую влюбился… оно должно быть. Когда же этому чистому и светлому и проявляться, как не в юности для первой своей любви? В любом случае, я бы не простила просто тона того их разговора. Это было оскорбительно… Страшная обида и разочарование, мама – да, они были. Но то, что я учудила потом… по сравнению с его детской… даже не выходкой, а просто… отношением таким поверхностным, это вообще сюр. Конкретный такой неадекват.
– Глупости! – рассердилась она, – если так переживала, значит, причина была серьезной.
– Да не была… как теперь оказалось, – улыбнулась я.
– Оказалось – через двадцать лет. Ты серьезно сейчас? – уставилась она на меня.
– Я не знаю, мам, сейчас уже мысли путаются. Но что-то тогда точно было неправильно.
– Все неправильно. Но уже случилось так, как есть. Мусолить опять точно не стоит. Считай – я ничего не спрашивала.
– Мам, – улыбнулась я, послушно уходя от темы: – Есть сюрприз – я взяла двойной курс косметических процедур и еще там есть интересная штука – стеклянные шарики в центрифуге. Они ласково полируют пяточки и успокаивают нервы. Я, правда, опасалась грибка, но они каждый раз воду меняют и что-то льют туда – синее, – прикрыла я глаза, – о! Снова село давление, я и в парикмахерской засыпала. Адаптация называется. Пойду-ка я поваляюсь.
– Полежи… Не нужно было покупать на меня эти процедуры, не особо-то и…
– Деньги есть, мама, – остановилась я в дверях, – Паша сказал, что выслал – Усольцев там оставил. И потом тоже… будет много денег. Он отдаст все, что у нас есть – совесть свою будет давить. А я возьму.
– Не будь так уверена в этом. Я тоже думала, что знаю Игоря, – звенела мама в мойке посудой.
– Я знаю его, мам.
– Хорошо… иди – полежи. Сделаю чаю, хочешь?
– Не надо… потом. Вместе попьем.
На второй этаж поднималась по скрипучим старым ступеням. Прошла в свою комнату – небольшую, в чуть темноватых и теплых медовых тонах. Задернула штору, разделась и в одном белье прилегла на бок, прямо на флисовое покрывало, накинув на спину его край.
Значит, там были деньги… Я где-то так и думала, но мы же птицы гордые? И сколько там, интересно? Обычная сумма, которую мы вдвоем откладывали из его зарплаты, или больше? Это будет показательно, очень показательно… Деньги, продукты… похоже, он все-таки не ждал, что я уеду. Хотя точно знал, что обязательно отреагирую, и реакция эта может быть не совсем адекватной. Это меня не красит, конечно, но тут уж… что имеем… Чего же он ожидал от меня, когда уходил этот раз, о чем думал? Скорее всего, Пашка успокоил его, что присмотрит за мной и придержит моих коней. И придержал-таки – бромом.
И что там – в письме? Я догадывалась… Почему тогда так страшно-то? Там же просто информация, которой мне так не хватает, а с ней придет и определенность. Наверное, бояться не стоит, потому что Усольцев кто угодно, но не подонок-тихушник. Просто мне не повезло – Усольцев полюбил. Отпустим Усольцева… потянула я на себя покрывало – зазнобило.
Отпущу, конечно… да меня и спрашивать никто не будет. Они не спрашивают – всегда рвут с корнем и кровью. И погружусь я в серое липкое болото из отчаянья и тоски, пострадаю, покопаюсь в себе, выискивая свою вину, как водится. А потом попробую найти новый смысл в жизни, но уже без него. Трудно будет… наползает уже, тянет лапы, подбирается все ближе что-то совсем жуткое. Не такое отчаянное, как вначале, но более обширное, что ли? Глобальное. Как бы не пришлось искать вторую Нину Осиповну… Царствие небесное – не хватает ее конкретно.
Я же даже знала, когда меня накроет, давно уже вычислила – как только пойдут холодные дожди. Тогда нужно будет уехать на время, чтобы не мучить маму… вот хоть повидаться с мальчишками. Увидеть в них поддержку.
Сейчас меня держала вера в Усольцева. Прошло не так много времени, но я уже чуть остыла. Схлынуло темное и мутное, затопившее тогда мозг, и рассуждать я стала более здраво, что ли? Не зря думала все эти недели и вспоминала. Известная картинка никуда из памяти не делась, но выводы из увиденного теперь напрашивались другие – более милосердные для меня. Ну, не падает бомба в одну воронку дважды! Тогда я как-то пережила, а вот от Виктора такого, наверное, не вынесла бы – неуважения, грязи в наших отношениях. Этого просто не могло быть – я его знала…
И это сейчас моя святая мантра – я знаю и уважаю его. Само собой, он уйдет, и оставит меня всю искореженную внутри, но одно останется нетронутым – мое достоинство. И я не пафосно пыхчу сейчас – это супер-важно для меня еще с тех пор, именно это – не оказаться еще раз униженной. Я воевала за это с Усольцевым, я так объясняла ему свои требования – со мной нужно считаться, игнорировать, как личность – нельзя! И он понял это… понимал. Я могу и, наверное, буду люто ненавидеть его за новый выбор, умирать от обиды, плакать от горя, но я всегда знала, что люблю достойного человека.
Когда немного схлынуло наше первое – совсем дурное и чувственное, я смогла трезво оценивать его слова и дела, узнала его и ни разу не пожалела о своем выборе. Мы с ним оба совсем даже не идеальны, и я могла быть недовольна какими-то его поступками, как и он моими, но уважала я его всегда. В том числе за профессию – очень скоро он стал для меня неотделим от нее.
Это было настоящим открытием в свое время, и даже потрясением – узнавать такие вещи. Увидеть лодку – огромную, сложную до жути, людей, которые доверили ему свои жизни. Я знала их семьи – детей, жен… По моей просьбе он несколько раз рисовал мне элементарную схему, объясняя самое простое – за счет чего лодка погружается и всплывает. Я внимательно слушала о клапанах вентиляции в позиционном положении, о кингстоне, который открывается… Смотрела на лодку в разрезе – прочный корпус, легкий корпус, а между ними те самые топливно-балластные цистерны… Но на атомоходе система немного другая, а именно – …, я поднимала взгляд на мужа и он все понимал без слов. Смеялся:
– Зачем тебе это нужно? Там все просто и надежно – не переживай.
А я переживала. Потому что они тонули – еще на дизелюхе, когда он служил старпомом. На том самом проклятом месте – за Кильдином. Мне рассказали другие – не он. Рассказали, что перископ двигается в шахте, которая в режиме подвсплытия заполняется водой. При погружении вода оттуда откачивается в трюма. В тот раз в наружном люке вынесло какой-то болт – отверстие крохотное. Но под давлением шахта заполнилась очень быстро, и тогда выдавило такие же болты в нижнем люке, который ведет в носовой отсек. Дежурный по отсеку доложил о течи. Командир уточнил:
– Размер струи?
– Карандаш… стакан… сорвало, товарищ командир.
– Пузырь в нос! Рули на всплытие!
На принятие решения у них иногда есть только доли секунды, и это всегда риски. Тогда лодку выбросило с двухсотметровой глубины за одинадцать секунд. С корабля сопровождения наблюдали это зрелище – она вылетела, как пробка, в воде оставались только кормовые винты.
Я выспрашивала потом Виктора – что он чувствовал? Что делал и говорил тогда? У меня вот сердце замирало от жути, будто перед глазами стояло – сильный крен, мигающие лампочки тревоги, рев воды, хлынувшей в лодку…
– Спросил командира – включать насосы или нет? Он сказал – не время еще, – хмыкнул он, будто тогда не случилось ничего страшного.
Конечно, не случилось – просто лодка стала стремительно проваливаться книзу носом в глубину. А там действительно – секунды до точки невозврата, когда уже не спасет никакой пузырь в нос. И понятно, что времени испугаться просто не было – верю. И что они все просто делали свою работу – отмечали толщину течи, следили за приборами, стояли на рулях, ожидая приказа. Ничего же страшного! Просто отмечал потом второй День рождения, а так…
Потом командиром стал он. И уже он отдавал команды, которые спасли корабль – третий День рождения Усольцева. Он умел принимать решения, не колеблясь – на службе и в жизни. Там это было необходимо, а в обычной жизни стало его натурой – принимать только твердые и взвешенные решения. И сейчас оно тоже не могло быть другим, просто он выбрал не меня. Выбрал и написал об этом. Ему сейчас плохо, наверное, и он чувствует свою вину, но если там накрыло хотя бы на десятую долю, как нас тогда… от этого просто нет спасения.
Я приму это – а куда, собственно деваться? Но при этом останется целой хотя бы моя проклятая гордость. Потому что, даже если и не любил, то уж хотел – точно, а еще считался со мной и уважал меня. Нет, в одну воронку точно не может… это просто немилосердно…
– Зая… ты не уснула? – поскреблась в дверь мама, – пошли чай пить, с кусочком сахара. У меня завалялась пачка рафинада.
– А чайная ложка разве не то же самое? – выпуталась я из флисового кокона.
– Не задумывалась как-то, но всегда можно взвесить. А давай лучше пускай загадка будет…
Мы легко болтали, пили чай, а потом пошли к Тасе. Мама натянула на меня большой синий халат и шапочку на голову. И уже сверху – косынку.
– Пахнет мною, она не испугается.
– А если испугается?
– Отступит в сторону, хлестнет хвостом или дернет ногой. У меня выбила когда-то подойник с молоком.
– Ничего себе… – села я на маленький стульчик под боком у Таси. Она повернула голову и покосилась на меня.
– Давай… помой ей вымя, ты видела – как.
Вымя я вымыла, это было несложно. Промокнула чистым полотенцем и намазала руки специальным кремом. Тася жевала сено.
– Мам, а зачем ты даешь ей сено? – шепотом поинтересовалась я, – она же весь день траву жрала?
– Жалко тебе? Давай… пробуй, как я показывала.
Хвостом по спине пару раз я таки получила и не сказать, что это было совсем не больно. Еще пару раз Тася переступила на месте, отходя от меня, и пришлось подтаскивать за ней стульчик. А потом как-то наладилось – я нашла удобную позу, упираясь ей в бок головой, и наловчилась не дергать, а поэтапно сжимать соски пальцами и ладонью. Молочные струйки зазвенели о дно и стенки подойника. Они падали под углом одна к другой и взбивали молочную пенку в ведре.
– Руки устали, может – все? – спросила я с надеждой.
– Давай я закончу. Ты справилась лучше, чем я первый раз.
Теплое молоко из-под коровы имело совсем другой вкус, чем охлажденное. Я думала, что не смогу его пить. Но когда мама процедила его через много слоев марли и поставила передо мной кружку, взяла ее в руки.
– Будешь пить теплое молоко, можешь не есть хлеба, – пообещала мама, – но со свежей корочкой оно вкуснее… и с жидким медом, если макать. Пей. Я сделаю из тебя человека.
– Делай… А давай мальчишкам похвастаемся? – надумала вдруг я.
Мы говорили с ними по громкой связи, перебивая друг дружку. Обсуждали в основном эту единственную новость и ржали над ней вчетвером… Само собой, гвоздем программы была я – доярка.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?