Текст книги "Ангел обыкновенный"

Эстер вошла очень медленно, волоча ноги, и слегка подергиваясь при каждом шаге. Она с трудом села на стул и обмякла, безвольно опустив руки вдоль тела. Волосы скрывали её лицо, но мне почему-то очень не хотелось встречаться со старушкой взглядом, тем более заговорила она со мной не своим голосом:

– Не выливай.

Голова её резко дернулась вверх, седые волосы на миг поднялись и снова упали на лицо, однако я успела увидеть, что зрачки женщины закатились под раскрытые веки.

– Эстер, миленькая, может доктора позвать?

– Эстер нет с нами уже около часа. И доктор ваш ей уже ничем не поможет – кто б ему и той громкой женщине помог… у тебя нервы крепче.

Тело никак не хотело сидеть прямо, и то, что им сейчас управляло, никак не могло выправить его. Наконец, лишь закинув обе руки за спинку стула, в таком неестественном положении, существо перестало ерзать и вроде как даже пожаловалось мне:

– Очень трудно управлять мышцами и голосовыми связками. И ещё глазными яблоками.

Похоже, существо в теле Эстер оказалось безочным, потому что все мои движения ловило ушами и носом. И потому, как оно принюхалось, повело головой влево и пробормотало «ладненько», я поняла, что бесиво ещё находится в лаборатории, только я его не нашла.

– Не надо меня бояться.

– Как же не надо! Морухи и те краше будут.

– Я не для того в старуху неделю стучался, чтобы тебе понравиться, а чтобы предотвратить неверный исход событий. Я, к твоему сведению, Распорядитель Воплощений, так что слушай внимательно и не перечь.

– А как-нибудь проще нельзя было явиться, без вреда для пожилой женщины?

– В эти плотности нам ход только Заемником. Тела моложе спокойно переносят вмещение: люди потом даже не вспоминают, что кто-то ими пользовался. Старуха долго держалась, не пускала, но как дверь открыла, так и выпорхнула птичкой на Ту сторону.

– А вы что забыли на Этой стороне? – я вцепилась руками в столешницу, набираясь смелости сдвинуться с места. Мне чудилось, что существо только с виду трудно управляло телом Эстер, и стоит мне сделать шаг, как оно стремительно кинется в мою сторону. Я очень боялась, что Это дотронется до меня!

– Нельзя допустить, чтобы ты уничтожила бесиво.

Я возмутилась до глубины души:

– Вы же на стороне Драконов!

– Мы не на чьей стороне. И твоим скудным мыслительным органом не понять, что существует Порядок, Равновесие и План судеб. Драконы решили нарушить все три устоя. Во вселенском масштабе смерть Серафима предпочтительна, так как он и Стожар – заговорщики. Убить Серафима проще всего в Ландракаре, когда он уязвим. Ему – вечная слава, нам – Порядок, тебе… Мы и о тебе позаботимся!

– Я не стану убивать своего Дракона.

– Тебя не просят его убивать. Дело за малым: сохрани волшбу, в нужный момент промолчи, когда надо – отойди в сторону. Ты даже не представляешь цену награды за такую мелочь!

– Что может стоить жизни Дракона?!

– Мы можем сделать так, что ты станешь Заглавнем в Забывели. Не вернешься туда частью её, а по праву займешь её место. Проклятье! – пока Распорядитель говорил со мной, он, по всей видимости, забыл, что тело надо контролировать, потому что обе мертвые руки соскользнули со спинки стула и потянули тело за собой, на каменный пол лаборатории. От удара вставная челюсть Эстер вылетела и, сделав сложную петлю, приземлилась на другом конце комнаты.

Это досадное происшествие дало мне фору, и я метнулась к стеллажам, открывая поочередно все створки, ящики, пробки и крышки. Бесиво оказалось в непрозрачном флаконе с надписью «огнеопасно». Я его узнала по муругому с ртутным отливом цвету, по тошному запаху и по маревому облачку, что истекло, когда я открыла крышку, а ещё по ознобу в сердце и по сухости во рту.

– Фот …., ….., …..!

К тому, что Распорядитель Воплощений был до этого незрячий, так, потеряв зубы, он стал и шепелявым, однако я без труда разобрала несколько ругательств, которыми он меня назвал, пытаясь поднять тело. Самое невинное определение было синонимом слова «коза».

Я лихорадочно соображала, куда мне вылить бесиво. В канализацию нельзя – весь поселок потравлю, в горшок с цветами – герань жалко, в аквариуме рыбы, а выносить из лаборатории нельзя – вдруг меня остановят. И в этот момент я почувствовала, как ледяные пальцы скользнули сначала по моей щиколотке, поднялись вверх к колену, и закрутили узел из подола юбки. Я дернулась со всей силы, но захват у мертвого тела был на удивление крепким, ткань оказалась прочной, не помогло даже то, что я колотила по руке с синими пальцами картонной папкой, что подвернулась мне первой. Оставлять Распорядителю свою юбку я не собиралась, поэтому пришлось протащить тело за собой пару метров, чтобы добраться до ножниц, лежащих на стопке отчетов, и вырезать из подола кусок, зажатый Распорядителем.

Других вариантов, кроме как нарушить целостность алхимии, у меня не было. Я вылила в бесиво остатки кефира, покрошила туда пончик, бросила щепотку земли, добавила воды от рыбок, и, закрутив пробку, встряхнула волшбу на манер шейкера. Осторожно свинтив крышку, краем глаза опасливо глянула в бутылку: шел какой-то тихий процесс изменений, потому что цвет жидкости поменялся с темно рудого на фиолетовый. И тут не иначе как интуиция громко и внятно велела мне поставить флакон на подоконник, отбежать в дальний угол комнаты и отвернуть к себе узкую дверцу стеллажа.

В тот момент как я закрыла руками лицо, бабахнуло с такой силой, что вдребезги разлетелись все стекла в лаборатории – и окна, и пробирки, и склянки. Воздух в помещении стал горклым, едким, трудно было раскрыть глаза, но даже через этот чад было видно, что с пола до потолка вся лаборатория заляпана сочными фиолетовыми брызгами. Та часть моего тела, что не была прикрыта створкой шкафа, тоже окрасилась синюшными разводами. Когда я осторожно наклонилась над телом Эстер, стало понятно, что от взрыва Распорядителя, скорее всего, просто вынесло из человеческой оболочки, потому что передо мной лежала усыпанная битым стеклом мертвая старушка. Мне пришлось оставить всё как есть, потому что сирена, включившаяся минуту назад, надрывно и пронзительно велела мне убираться из разгромленной лаборатории.

Я выглянула за дверь и поверх завываний услышала гул голосов и топот десятка бегущих в мою сторону людей. Скользнув в лестничный ход, я буквально на секунду разминулась с персоналом больницы, чьи испуганные и возмущенный голоса заполнили всё пространство коридора. Бежать вверх по лестнице я не стала – всегда считала глупыми истории, где герои пытаются скрыться от преследователей через крышу. В подвал тоже не сунулась, просто вышла из-за угла и нарочито спокойным шагом миновала открытые двери лаборатории, тем более что к стоящим там людям я была повернута своей более-менее чистой стороной.

Несколько раз мне пытались оказать первую помощь, но я делала максимально трагичное лицо, слабо махала рукой в направлении, откуда шла, и этого было достаточно, чтобы человек отпускал меня и бежал на помощь другим, несуществующим пострадавшим. Почти у самого поворота в вестибюль больницы я увидела доктора, лечившего Эстер. Он сидел на месте дежурной медсестры и сосредоточенно измерял себе давление. Когда я подошла ближе, он даже не поднял глаза, и начал, видимо не первый раз, накачивать рукав тонометра. Через стойку был перекинут его белый врачебный халат. Я притормозила, выудила из карманов ручку, блокнот, пару скрепок и горсть карамели в шуршащих обертках, и, оставив всё на столе рядом с доктором, пошла дальше, сжимая в руке ворованный халат.

И в ту минуту, как мне удалось скрыть под белой тканью следы взрыва, меня окликнули. Сзади, откуда я пришла, стояли драконоборцы. Видимо, они уже знали, что произошло, потому что лицо Константина было искажено от ярости, да и Михаэль выглядел слегка расстроенным. Я ещё не привыкла к тому, что мой бывший напарник теперь в категории злодеев, поэтому непроизвольно подняла ладонь и улыбнулась ему в знак приветствия. То ли этот мой простой жест на что-то повлиял, а, может, воображение просто разыгралось, но в следующее мгновение, когда Константин ринулся меня догонять, Михаэль как-то неловко зацепился одним ботинком за другой, повалился вперед, хватаясь за воздух и спину своего спутника. При раскладе, что мужчина он крупный, падение Константина было просто неминуемо, как и то, что Михаэль придавил его ноги на пару секунд, мешая моему преследованию. Мне даже почудилось нашептанное одними губами «беги».

Особенно тяжело было бежать по скользкому песку. В глазах колыхалась пурпуровая пелена, уши заложило, щеки нещадно горели от сосудистого прилива, а мелкие камушки впивались в стопы через подошвы сандалий. Пару раз я оскользнулась и упала на ладони и коленки, измазав в сохнущих на прибрежной полосе водорослях рукава и подол белого халата. Но даже через червонные переблески в глазах я видела, что Серафим распахнул дверь дома, перескочил через все ступеньки одним прыжком и мчался сейчас мне навстречу. Когда он затормозил рядом, как на лыжах, проехав сандалиями по мокрости песка последние полметра, я могла только прошептать, сложившись пополам: «Распорядитель….».

Выражение лица Куратора изменилось в течение секунды от озадаченного до тёмно-смурого. Проследив за его взглядом, я обнаружила на своём больничном халате три расплывшихся кровяных пятна: один на животе, а ещё два чуть ниже локтевых сгибов. Серафим расстегнул халат и осторожно задрал пропитанную кровью блузку – на моём животе росчерком алела уже подсохшей корочкой глубокая царапина.

– Руки покажи.

Там дело обстояло хуже. Видимо, я не даже не почувствовала, когда мелкие осколки разлетевшихся от взрыва стёкол успели впиться мне в кожу предплечий. Как хорошо, что я сообразила прикрыть дверцей шкафа и руками своё лицо, потому, что все эти порезы ещё кровоточили, а в одном месте, ближе к запястью, на правой руке торчал кусок стекла.

– Это тебя так в больничке разукрасили? – Куратор оценил сразу всё мои повреждения: порезы, фиолетовые пряди волос, синюшные пятна преимущественно по правой стороне тела, разбитые колени, грязные ладони, кусок ткани, вырезанный из подола юбки и, полные мокрого песка и водорослей, разбухшие от воды сандалии.

Не дожидаясь ответа, он завел меня в кухню, заставил сунуть руки под кран с водой, резко вытащил стекло из руки, бросив его в раковину. Пока он искал что-то в кухонных шкафах, я в прострации смотрела, как кровь из царапин окрашивает воду в розовый оттенок, как кружится осколок в коловороте слива, тихонько постукивая о фаянс раковины. Куратор завернул краны, слегка промокнул кухонным полотенцем мои руки и, дав мне прочитать этикетку на бутылке, вылил жидкость прямо на порезы. Эту боль я хорошо прочувствовала, хотя до сих пор находилась в шоковом состоянии. Серафим ловко закрутил бинты от моих локтей до запястий, а порез на животе залепил куском лейкопластыря на зеленой марле.

– Можно мне переодеться? – только и спросила я, как кукла, позволяя делать с собой все эти манипуляции.

– Нет!

Я через какую-то мерклость смотрела, как, бросив прямо на полу кухни халат и полотенце в красную полоску, Куратор вышел на улицу, громко стукнув резко распахнутой входной дверью. Раздался ещё один глухой удар, и выбитая ногой дверь сарая жалобно заскрипела на вывороченных петлях. Велосипед оказался в хорошем состоянии: спицы колес целыми, цепь недавно смазывали. Серафим приладил на багажник свой джемпер, накрепко притянув его обрывком бечёвки, закрутил рукава рубашки до локтей, а штанины брюк – до колен, превратив их в бриджи. Жестом велел мне садиться позади себя.

Я попросила:

– Давай полетим.

– Нельзя. Наверху, над облаками холодно и мало воздуха, а лететь низко – очень опасно. Не знаю, что ты натворила, но, скорее всего, привлекла внимание и Стрепетов и драконоборцев.

– Я бесиво уничтожила.

Серафим отстранился и недоверчиво посмотрел на меня.

– Это же ведовство. Даже я, скорее всего, не смог бы ничего с ним сделать.

– Ты просто не знаешь о волшебной силе просроченного кефира.

– Слышал термин – дофенизм? Я себя заставляю, иногда прям через силу, относиться к некоторым делам и проблемам с лёгкой отстраненностью, но у меня не очень получается. Я, бывает, так устаю к концу недели, что хоть в розетку меня вставляй для подзарядки.

Мы сидели в сквере, чуть наискось от здания конторы. Кто-то оставил на каменной ограде за скамейкой бутылочку с недопитой кока-колой. Толстая пчела сначала покружилась над нами, потом залетела в прозрачную западню, где сейчас и гудела, ползая по стеклянным стенкам.

Савелий кивнул:

– Вот поэтому я был рад, когда Маруська, наконец, бросила свою работу. Ты хоть удовольствие от неё получаешь, а она так просто отсиживала своё время в похожей конторе. Я раньше, когда был очень недалёким, полагал, что все женщины способны и на работу ходить, и семьёй заниматься. Конечно, есть те, кто искренне свою работу любят и всё успевают. Но если женщине в тягость – нельзя заставлять её ходить за зарплату. И дома нельзя её принуждать что-то делать. Женщина должна накапливать энергию, которой она потом делиться с окружающими. У нее есть только одна работа – быть энергетическим источником для семьи, потому что нет ничего в мире ценнее энергии. А всё остальное она должна делать исключительно по своему хотению.

Я сильно засомневалась, даже уставилась на него с подозрением:

– Какой-то ты сильно правильный, Савелий. Лукавишь, однако.

– Я, правда, так думаю. Сейчас. Вообще-то, я был ужасным мужем почти пятнадцать лет. По молодости знаешь, какой был нравный! Неуемная энергия требовала выхода, поэтому я дебоширил и пьянствовал. Жена тогда со мной натерпелась. Жили под девизом: «от хозяина – чтоб пахло ветром, от хозяйки – дымом». Потом я резко изменился, уверовал, но и в этом меры не знал, был жесток и фанатичен. Супруге тоже пришлось подстраиваться и принять то, к чему душа её была не готова: посты, молитвы, службы, потом йога, медитации, ритриты, вегетарианство. Но она терпела, потом и сама втянулась – привыкла к тому, что много интересных людей вокруг, кое-что стала практиковать сама, вести тренинги по психологии. Тут со мной случилось просветление номер два: я отошел от активных практик, углубился вовнутрь, стал спокойнее. Но Марусе вдруг стало скучно со мной, и она ушла. Мы пожили целый год отдельно. У неё сейчас активно пошло дело с ведением семинаров – народ толпится вокруг, звонит, она всё куда-то ездит… у тебя-то самой как с мужем разошлось?

– Как у всех. Очень любила, но как оказалось, не супруга, а то, что о нём представляла. Скорее, я любила саму идею брака. Сильно замуж хотелось, поэтому, чего не было в человеке, я ему дорисовала. Как оказалось, рисованное было самым главным.

– Сейчас ты иначе бы смогла?

– По расчёту? Вряд ли. Тут мудрой надо быть, а я просто умная.

– Это ж не недостаток.

– Как сказать. У меня был сокурсник, очень консервативный парнишка, он в подгруппе единственный был мужского пола. Когда мы на лабораторной работе обсуждали какой-то философский вопрос, он сначала молчал, а потом выдал: «Девчонки, как же мне вас жалко, потому что вы умные!».

Савелий рассмеялся и выплеснул на землю остатки кока-колы вместе с пчелой, которая оживленно поползла в густую сочную траву.

Уже в конторе я вспомнила о том, как сама не так давно активно практиковала. Искала смыслы и инсайты, формировала намерения. Однажды в течение нескольких дней записывала самые важные свои желания и устремления. Чтобы сжечь листочки, вышла в снежное утро и обратилась к ангелам стихий за поддержкой в воплощении моих замыслов. Бумага не хотела загораться, лишь тлела, поэтому прошло немало времени, прежде чем тугой сверток превратился в пепел. Я разворошила его носком сапога, слегка вдавив в свежий, рыхлый снежок. На работе меня начал преследовать запах… туалета. Куда бы я ни шла, везде присутствовал нездоровый душок. Оказывается, я вдавила пепел не в землю, а в какашку. Это открытие немного уменьшило значимость всей проделанной мною тогда психологической работы.

Неизвестно откуда Серафим принес бинты, йод и одежду. Залепил мои порезы чистыми полосками лейкопластыря, лосьоном оттер лицо и руки от фиолетовых пятен. Сказал, что волосы пока останутся пестрыми. Пока я переодевалась за каменным уступом в шорты и рубашку, спросил, как из подола моей юбки исчез кусок ткани.

Я рассказала ему полуправду. Якобы в больнице увидела Константина, сложила в уме два и два насчет алхимии, пробралась в лабораторию, чтобы уничтожить бесиво, а там меня настиг Распорядитель в теле Эстер, вот и пришлось действовать по обстоятельствам. Куратор слушал меня внимательно, прикрыв глаза и поджав губы. Когда я закончила свою историю, он пронзительно сверкнул синью мне прямо в сердце и сказал, слегка склонив голову к плечу:

– Вот врушка!

Мне было нечего возразить.

Потом Серафим выспрашивал, что Распорядителю известно о заговоре Драконов. Я ответила, что его, серафимовой, смерти желают, чтобы предотвратить грядущее нарушение какого-то вселенского порядка, а не из-за того, что он уже натворил. И мне кажется, что этот упреждающий маневр, по сути своей, большая глупость – как можно наказывать, за то, что ещё не сделал?!

– Ты же можешь передумать.

Куратор откинулся было на муравчатый уступ большого валуна, скрывавшего нас от дороги, поерзал немного, устраиваясь удобнее, потом сдвинулся ниже, примял высокую траву и улегся навзничь.

– Распорядители знают, что меня не остановить. Если я сейчас нарушу посул, то в глазах драконьего рода стану отступником.

Кругом холма, на вершине которого мы сидели, тянулась заросшая чапыжником неудобь. Колючий кустарник скрывал подходы к нескольким рукавам реки, делящей узкую долину на каменистые островки. До этого пару часов мы мчались проселочными дорогами так быстро, что наверняка оторвались от преследователей. Велосипед разбили на подходе к этому месту, налетев в повороте на уступ из светлого гранита. Помню удар, помню, как меня выбило с сиденья велосипеда, потом вдруг сижу и слушаю, что Куратор думает о просёлочных дорогах. Кажется, там, на повороте он как-то наворожил со временем.

Впереди нас ждал долгий переход до моря, поэтому я тоже легла на траву, положив под голову джемпер Серафима.

– Расскажи о заговоре.

– Да нечего тут особо рассказывать. Мы просто хотим вернуться в Завыбель.

– Зачем?

– Ну, не то что бы мы скучаем по людям… да и сама планета, как ни хороша, все-таки не самое прекрасное место из виданных мной миров. Драконов больше тревожит то, что люди один за другим гаснут душами…

– Откуда вы знаете, что нужно людям? Может их всё устраивает.

– Потому что мы видели вас в начале времён, в тот миг, когда все миры восхищенно замерли от нового, доселе невиданного творенья. Тогда все хотели с вами дружить.

– Меня, если честно, поражает, что все, кому не лень знают, как людям следует жить. Возьми меня примером. Та, Главная, вдруг захотела вернуть меня к себе, Распорядители тут же щелкнули пальцами, ты – хвостом, и вот уже я покорно иду в Павороть. Так и с заговором. Драконы подумали и решили, что надо помочь людям. А люди вас просили об этом? И как вы представляете своё возвращение туда, где и без вас тесно?

Куратор, приподнявшись на локте, развернулся в мою сторону. Он смотрел на меня с нескрываемым удивлением, кривой усмешкой и жалостью одновременно. Так и хотелось стукнуть его по лбу.

– Я детали плана с тобой обсуждать не собираюсь. На самом деле существует много пригодных для людей и Драконов планет.

– Ага, ты придешь к ней и скажешь: «Милая, я тут решил переселить тебя на другую планету. Не возражаешь?».

– А чего ты завелась то? К твоему сведению, у каждого Дракона есть особая связь с конкретным человеком, за которого мы готовы жизнь положить. И этим мы сильно отличаемся от остальных опекунов – тем нет дела до самих людей, они мнят о благе только человечества в целом. Мы же готовы биться за каждого из вас.

– Только сначала спросите, хотим мы вашей жертвы или нет.

Серафим захохотал, запрокинув голову, потом утер выступившие от смеха слезы и в изнеможении вернулся на примятую траву. Я так и не выпытала, что его рассмешило, но смогла узнать ещё две важности: ставка заговорщиков сделана на Серафима и Стожара, из всех Драконов единственно способных проникнуть в плотные энергии Завыбели. Сам же Серафим намерен по ходу забрать свою драконью силу у того человека, с которым ею когда-то поделился.

Он сложил пальцы вместе и вытянул руку так, что солнце «легло» на его указательный палец. По трем его пальцам до линии горизонта выяснилось, что до заката осталось сорок пять минут – по пятнадцать минут на каждый палец.

– Нам пора. Надо найти какую-нибудь гостиницу для ночёвки.

– А разве сегодня мы до моря не дойдем?

– Нет, ещё далеко, да и стемнеет скоро.

Вдоль дороги, которая началась за мостками через самую глубокую часть реки, изредка попадались одинокие дома, но мы никого так и не встретили. Трудно представить, что в Завыбели, как рассказывают, можно увидеть десятки людей одновременно. Наверно, Иверени случаются не у всех, раз нас в Ландракаре так мало. Приспичило же моему Заглавню делиться на части!

Фонари на фасаде маленькой гостиницы, стоящей прямо в петле дороги, указали на конец пути. У стойки регистратора я заказала холодный чай, а Серафим попросил налить ему чего-нибудь с крепкого. Мы медленно пили напитки, наслаждаясь возможностью просто сидеть в комфорте, без надобности куда-то бежать и что-то решать. Вечер бы и закончился хорошо, если бы мы с Серафимом не поругались. Из-за чего? Потому что я спросила у него, почему мы никогда не ссоримся.

– Нет, правда, мы вот с Михаэлем постоянно спорили. Он меня пенял каждые пять минут, что не то сказала, не туда села. А ты ни разу на меня не рассердился.

– Сердился, – как эхо, без малейшей эмоции, повторил Серафим. Он встряхнул волосами, словно сбросил с прядей невидимую заботность, посмотрел на содержимое своего стакана на свету, но, чувствуя, что я не удовлетворилась ответом, медленно-медленно повернул ко мне голову и разъяснил:

– Я ко всем твоим изгибам характера привык уже за тысячу-то лет, знаю тебя как облупленную.

– И я тебя совсем не раздражаю?

– Немножко, вот столько, – он показал мне кончик мизинца. – Хотя, нет, совсем не раздражаешь. С чего бы! Ты ведь не злишься на собак и кошек за то, что они… собаки и кошки.

– Не поняла?!

Серафим сообразил, что сказал лишнее. Попытался отвернуться от меня, но его нога соскользнула с перекладины, и он чуть не сверзься с высокого стула:

– Ну, извини за неудачное сравнение. Я имел в виду, что у Драконов есть существенные преимущества перед вами. Всё-таки люди мельче, летать не умеют и живут как стрекозки пару дней по сравнению с нами. Чего вы успеваете нахвататься за это время? Немного накрутить соплей, в любовь поиграться, в песочнице потолкаться. У вас всего 46 хромосом, на 2 меньше, чем у картофеля.

Мои уши вроде как не хотели, но вспыхнули алым, поэтому я отпихнула руку Серафима, протянутую в примиряющем жесте.

– Так вот как вы к людям на самом деле относитесь.

– Заметь, нас первыми создали, а потом уж вами начали играться. Эти, как вы их зовете…, ну скажи, не дуйся… эти… «родительская раса», а ещё сияющие такие облачка, которых вы почему-то рисуете дядьками с крыльями…, они всё с вами носились, пестовали вас, холили и лелеяли поначалу. А вы всё ниже и ниже, к грязи ближе. Это я случайно в рифму, – Серафим допил свой напиток одним глотком и громко поставил стакан на стойку. – Может ты и права. Нам не стоит вмешиваться. Нет в вас ничего особенного, как вы любите про себя преувеличивать.

– У нас, между прочим, есть ЖИВА, часть самого Творца!

– Растуды-твою-туды! А в нас есть Базовый огонь!!! Вы, человечечки, сидите в самой черной дыре этой Яви, но страшно гордитесь, что Создатель чем-то там с вами поделился!

Хоть и говорят, что дом сотворить так же легко, как и пуговицу, на самом деле разница есть. Мне не составляет труда загадать пустячную вещь, тут же забыть о своём желании, а через десять минут держать в руках то, что загадала. Бывает, утром я прошу: «Дорогие Ангелы, подарите мне сегодня нечаянную радость», а к вечеру приходит открытка от Вали с надписью: «РАДОСТИ!».

Изначально перед нашим домом громоздилась уродливая барачная пятиэтажка, и единственное, что спасало положение – это два тополя у подъезда, которые своей листвой закрывали чужие окна. Скоро старое общежитие снесли, и открылась панорама на пустырь, заваленный битым кирпичом. Через год я выглянула в окно и ахнула. За могучими тополями тянулось заросшее высокой травой поле. Так у меня случился желанный красивый вид из окна.

Ещё легче получилось с поездкой к теплому морю. Как я её для себя загадала? Как-то летом по улице мимо меня с песнями я и плясками прошла колонна нарядных приезжих людей. Сердце затопила волна причастности к этому действию, к ритмичной музыке, к ярким краскам одежд, и я подумала: «Я хочу увидеть ту страну!». Этой мысли оказалось достаточно, чтобы через два года моё желание исполнилось. После той поездки я стала для себя самой гораздо более интересной. В моем багаже появились воспоминания о пальмах, слонах, пенных волнах. Я словно приобщилась к Большому Миру, состоящему не только из сезонной мокряди и полугодичного снега.

Вот только после особо удачных поездок, у меня сильно ухудшается ситуация на работе. Не представляю, как это связано между собой. Может, действует принцип маятника, уравновешивающий десяток счастливых дней каким-нибудь житейским потрясением?

По возвращении из отпуска я узнала, что мне вменяют новые хлопотные обязанности. При этом уже полгода!!! я титаническими усилиями формировала у себя новое мышление, которое должно было уже проявиться в реальности в виде легкости бытия. Я произносила аффирмации типа: «У меня хорошая уважаемая работа, я справляюсь с ней без усилий. Работа – это лишь средство для моей творческой реализации и материального благополучия, а не тяжкое бремя и т. д. и т.п.….».

И тут мне поручают перманентную хлопотную рутину, пожирающую время и силы. Чисто внешне я спокойно восприняла перемены. Но через неделю меня скрутил невиданной силы приступ, похожий на пищевое отравление. Я иссохла от обезвоживания, потому что не могла не только есть, но и пить. Бедные родственники подумали, что я привезла неизвестную инфекцию из путешествия. Я и сама сначала так подумала. На самом деле меня отравляло чувство обречённости. Стоило проговорить вслух, что меня мучает увеличение рабочей нагрузки, как уже через двадцать минут я почувствовала себя лучше, словно извлекла из физического тела энергию, которая причиняла мне боль.

Хотя, вы хоть раз видели каплю воды под микроскопом? Больше всего озадачивают существа в виде пружинок, а ещё те, с усиками и выпученными глазками, у которых через прозрачные тельца просвечивают кишочки.

Сиверко сначала украдкой холодил нам плечи и затылок, потом, окрепнув, стал ерошить волосы и холодить носы. Даже Куратор прятал руки в карманы. Мы шли ходко, потому что выспались и заправились булками. Именно запах свежей выпечки разбудил меня. Я нашла кухню по аромату корицы и ванили. Мой помятый спутник к тому времени уже выпил чашки три кофе, прежде чем вернул себе обычную харизму.

Меня всегда поражала его способность находить нам новую чистую одежду, а если учесть, что Серафиму приходилось, по его рассказам, довольно часто обращался туда-сюда, то вопрос с экипировкой он явно держал под контролем. Этим утром на Кураторе были вельветовые брюки и толстовка. Мне из бумажного пакета он вытряхнул твидовую юбку, мягкой кожи туфли на низком каблуке и елового цвета свитерок, так, кстати, оказавшийся под сиверко.

Мы шли около трех часов по каменистой пустоши, за которой открылся вид на чашу моря. Такое оно, сжатое в рамки гористого ландшафта, нравилось мне больше, чем просто гладь без конца и края, сливающаяся с небом на горизонте.

Серафим встал над обрывом, вздохнул глубоко полной грудью:

– Пока Стожара караулил, я весь этот край ночами облетел вдоль и поперёк. Помнишь, гроза была в конце весны, полыхало от разрядов как днем. Это я бил тройными, с интервалом в пару секунд.

Он рассказывал о сотворенном им стихийном бедствии, как о забаве, а в газетах в тот день написали: «мы стали свидетелями самой страшной грозы столетия».

Между тем Серафим беззаботно продолжил:

– Я просто умирал тут от скуки… Была у меня мысль разнести Кромлех, но хорошо, что кит на глаза вовремя попался. Я его случайно увидел. Той ночью всплыли светящиеся медузы, и кит как елка сверкал, потому что они его облепили. Я про него давно слышал, только не верил, думал местная байка. Мне говорили, что он жил со своими сородичами на другой планете, вот только родился с дефектом речи. Ну, типа глухонемой кит. Тебе смешно, а на самом деле парня можно пожалеть, потому что он не мог с сородичами общаться. Поет во всё горло на своей частоте, а они его не слышат. Лет через десять мои родственники, не выдержав этих криков, решили помочь бедолаге, потому что китам хоть бы что, а у морских Драконов крышу сносило. Вот они и открыли первый и последний в Межмерности морской портал – из океана одного мира в океан другого. Грандиозье, говорят, было неописуемое. Жаль, меня там не было!

Я не удержалась:

– Как это типично для Драконов. Взять и перебросить между делом кого-нибудь из одного мира в другой.

– Ты печалишь своей критикой, – пристыдил меня Серафим, но рассказа не прервал. – В первый раз я этого кита чуть его не утопил. Он всплыл ближе к поверхности, чтобы погреться на солнце, а я спланировал вниз на потоке воздуха. Хотел сначала резко хлопнуть крыльями, чтобы напугать, – Серафим показал, как сошлись бы его крылья, развернув ладони высоко над головой, а потом, через широкий размах, соединив их на уровне солнечного сплетения. – Но когда я увидел это брюшко, я просто не смог удержаться и пощекотал его. – Серафим сморщил нос от удовольствия. – Кит от неожиданности чуть на дно не пошел. Но, заметь, хитрюга, отомстил мне. Мне удалось этот фокус провернуть ещё два раза, а на третий, он так бойко развернулся мне навстречу, что угодил своим фонтаном мне прямо в глаз. Представляешь!?

…Зал ресторана от холодного моря защищало лишь окно от пола до потолка, да узкая полоска прибрежной гальки за ним. Потоки воды, струящиеся по стеклу с уличной стороны, почти скрывали полукружье пляжа, где серый океан волна за волной полировал мокрый песок. Мы зашли в здание в тот момент, когда небеса пролились затяжным дождем. Заведение было ещё закрыто для посетителей, однако взгарная смесь дипломатии и драконьего нахрапа раскрывала перед Серафимом все двери.